Два спутника планеты. Новый вектор орбиты

      Выручив ее из неприятного разговора со своенравным турианцем, Алайя, верная обещанию, повела Марину по фрегату. Она уверенно влекла ее сквозь лабиринт металлических коридоров, показывая ключевые отсеки и помещения, указывая на люки и переходы, которые еще предстояло запомнить. Фрегат оказался трехпалубным, однако пространства в нем явно не хватало. Узкие коридоры, тесные отсеки, тусклое освещение, духота — корабль давил на виски легкой клаустрофобией. И главное было не заострять внимание, что за бортом бесконечный космический вакуум.       Теперь, облаченная в форму судового медика, Марина ощущала на себе взгляды команды — настороженные, оценивающие, полные живого неподдельного любопытства.       Члены экипажа встречались им повсюду: небольшими группами или поодиночке. При их появлении сослуживцы даже отвлекались от разговоров, переписки и работы. В некоторых случаях Алайя просто кивала — коротко, деловито, признавая присутствие, и они молча шли дальше. Но иногда она останавливалась, ее лицо чуть менялось, словно она отдавала дань уважения конкретному индивиду. Тогда она представляла Марину, почти официально. В голосе звучала мягкая непринужденность с легким оттенком иронии. И каждый раз в глазах собеседников вспыхивало что-то вроде доброжелательного одобрения.       Эта избирательность казалась странной, но одновременно… льстила. Марина ощущала себя немного особенной.       Было неожиданно приятно осознавать, что К’хайни — ироничная, порой вздорная, но, несомненно, авторитетная среди команды — решила открыть для нее этот тонкий, негласный пласт отношений. Поставить ее на один с собой уровень, выказывая своеобразное покровительство. Здесь, в замкнутом пространстве фрегата, это значило больше, чем просто формальное знакомство. Это был намек на принятие. Или, по крайней мере, на шанс найти свое место.       Алайю здесь явно уважали. Это ощущалось в каждом взгляде, в чуть замедленных шагах, в настороженном повороте головы любого члена экипажа, когда они проходили мимо. Хоть она и материлась и со снисходительностью в голосе обращалась к любому, независимо от статуса и чина, к этому ее тону были все привычны, отвечая в похожей манере. И теперь, рядом с ней, Марина на долю секунды позволила себе поверить, что и ее, возможно, примут.       В личном общении Алайя сдерживалась, не употребляла бранных слов и оказалась куда более открытой, чем можно было предположить по ее манерам. Искренней – по-своему. Словоохотливой, пусть временами и грубоватой, но без той резкой, нарочитой отстраненности, что обычно выставляла напоказ. Между ними возникло зыбкое, еще не оформившееся доверие. Казалось, К'хайни позволяла себе быть чуть мягче, когда никто не смотрел. Словно снимала броню на какие-то пару минут. Внимательно слушала Марину, задавала вопросы, не кивала механически, не перебивала. Иногда уточняла, но осторожно, словно касалась старых шрамов, проверяя, насколько они затянулись. Рассказывала тоже сдержанно – не откровенничая, но доверяя ровно столько, сколько считала нужным. Расспрашивала о прошлом Марины, ненавязчиво открывая в ответ отдельные страницы своей жизни.       Она служила на «Стремительном» почти девять лет. Пережила троих капитанов, при ней несколько раз сменился почти весь экипаж. Она хоронила товарищей и встречала новобранцев и, похоже, не стремилась что-то менять в своей жизни. Служба ей нравилась и к другому мотивации у нее не было. Уходить в никуда, искать чего-то большего? Нет. Ей хватало этого фрегата, этого коллектива, жалованья и скромной комнаты в служебном общежитии.       И было бы странно ждать от нее банальностей. К'хайни была другой. Не такой, как те сверкающие азари с разворотов журналов, что обещали неземное наслаждение одним лишь видом. На первый взгляд она ничем особо не выделялась — та же гладкая индиговая кожа, тот же изящный изгиб фестонов, те же идеальные черты, словно выточенные по единому образцу. Внешне - неотличимая от любой другой прекрасной азари. Но стоило ей открыть рот, как в ее лице с треском рушились все стереотипы о ее народе. В ее обыденности не было присущего всем азари флера чувственности, изящества и обаяния.       Марина ловила себя на мысли, что эта ее грубоватая прямота наоборот притягивала. Потому что была настоящей. В Алайе ощущалась сила. В ее голосе, в ее словах, в ее тяжеловесной грации — не скованная, не пошлая, не лицемерная твердость.       Еще более странным казалось ее детство. Обрывки фраз, небрежно брошенные в разговоре, складывались в безрадостную картину. Алайя выросла на дальней военной заставе у самой границы азарийских территорий. Там не было сверкающих куполов Илии, институтов и музеев. Не было розовых шелковых подушек и школ высшей эстетики. Подруг было всего две, игрушки приходилось мастерить самим, распечатывая из омнигеля по шаблонам из экстранета. Вместо балетов и философских диспутов - стрельба по мишеням, марш-бросок по окрестностям, биотические соревнования.       Это многое объясняло. Ее стойкость и прямолинейность. Ее неспособность к услужливым полупоклонам и томному флирту. К'хайни в свойственной ей манере поясняла, что не умела трясти задом на сцене, обольщая знатных клиентов. Да и не хотела. Светская жизнь с ее лицемерными улыбками и тонкой игрой за чужие кредиты была ей категорически чуждой. Несмотря на это рядом с ней было на удивление комфортно.       Про родителей она упоминала очень сдержано. Отец Алайи был саларианцем — инженер по образованию и призванию, виртуоз деталей и чертежей, вечно пахнущий металлом и чем-то едким: канифолью, флюсом или кислотой. Пытался главным образом привить любовь к технике. Правда, не слишком преуспел. Память о нем по прошествии веков расплывалась, как старое голографическое изображение, слишком быстро стершееся из ее детских воспоминаний.       В старшем возрасте Алайя была предоставлена самой себе, пока на заставу не прибыла пара: Туста и Висталис. Азари и турианец. Оба немного помешанные на спорте. Висталис показывал феерические приемы особого боевого стиля, а Туста была сильна в сложных приемах биотического боя. Их тренировки, больше похожие на танец, привлекли внимание молодых азари. Пара быстро приметила беспризорно болтающихся по заставе детей и привлекла их в свой фанклуб. С тех пор спорт в жизни К'хайни занял исключительное место. А поездки на соревнования давали хоть какую-то возможность увидеть другие миры. Алайя привозила даже награды, но ее мать успехи дочери не слишком волновали. Холодная и отстраненная Дисса К'хайни мало интересовалась ее жизнью, а позже и судьбой.       Марина слушала, ловя в голосе Алайи уже не боль — нет, скорлупа, в которую та давно закупорила все личное, была слишком плотной, — но как сухие строчки фактов из досье.       За разговором они обошли трюм. Практически все свободное пространство было забито ящиками, контейнерами, утилитарными чехлами, под которыми угадывались контуры запчастей и снаряжения. Кое-как сюда влезло два транспортных челнока-атмосферника и легкий шестиместный вездеход, накрытый брезентом. Здесь же было отведено место для спорт-площадки - обязательной зоны для любого крупного судна. Но не настолько крупного, чтобы выделить для этого целый отсек, поэтому экипаж для этих целей спускался в трюм.       И здесь же они снова наткнулись на Кограна. В этот раз он был не один, а со всей группой боевой поддержки, дежурившей в первую смену. Солдаты заняли окружавшие площадку ящики, превратив их в импровизированные лавки. Они громко переговаривались, расслабившись и предаваясь безделью.       Алайя замедлила шаг, едва заметно сжав локоть Марины. На мгновение показалось, что она собиралась повернуть обратно, увести, но было поздно. Их заметили.       — О! Мисс Веласкес. Марина, иди сюда, — рыжий турианец махнул ей рукой, его раскатистый голос отразился от металлических переборок. Было сложно сделать вид, что его не услышали. — Представлю тебе своих парней. Эти засранцы рискуют чаще остальных торчать в твоем лазарете. И не обязательно после задания.       Марина снисходительно вскинула брови, а Алайя рядом нахмурилась. Фамильярное обращение Кограна Марину не задело. Ее удивила решительная смена его настроения по отношению к ней. Одно хорошо - рыжий великан перестал на нее фыркать. Вместо агрессии — простая, грубоватая открытость. Она кивнула своей провожатой с намерением подойти к нему.        — Только не долго, — негромко заметила Алайя, но в голосе прозвучало предупреждение. — Он мастак трепаться, а скоро подадут ужин. Не опаздывай. Я на мостик и обратно.       Азари бросила еще один почти враждебный взгляд в сторону Гивейла и ушла к лифту.       Марина, пытаясь подавить легкий трепет, направилась к лейтенанту. Приятельские отношения с ним куда ценнее для нее, чем тень недавней неприязни. Когран, похоже, пользовался определенным авторитетом в экипаже. Будет неплохо, в случае чего, заручиться и его поддержкой тоже. К тому же, под руководством лейтенанта находилось два десятка солдат. И, как он верно заметил, эти бойцы шли на риск сознательно, обещая стать частыми пациентами в лазарете.       Они встретили ее нестройным хором голосов. Гивейл перекликнул их всех по очереди, сопровождая представление шутками и забавными историями из службы каждого: восемь турианцев, азари и кроган. Все они держались с ней непринужденно, почти дружелюбно, и точно с искренним любопытством.       После знакомства, перебивая друг друга и собственного командира, солдаты задавали ей разнообразные вопросы. От самых банальных: в каких мирах бывала, что заставило сменить работу, — до личных, на грани пристойности. Кто-то в шутку поинтересовался ее семейным положением, и ей пришлось сознаться, что уже почти год как в разводе и пока не завела себе никого нового. Тактично отказалась изучить список достойных кандидатов.       К счастью, ее не теснили, не давили. Просто изучали, приглядывались, позволяя самой решать, кому отвечать, а кого игнорировать. Какие темы не затрагивать вовсе. Эта непритязательная беседа текла почти комфортно. Будто Марина общалась с людьми. Отмечая, что здесь она больше не чужая. Она — человек, которому протягивают руку.       — Вообще-то, мы опаздываем на ужин, — внезапно вставил один из турианцев. Серый, с настороженными зелеными глазами и татуировкой в цвет радужки. В нем чувствовался въедливый педант — тот самый, кто первым проверит план эвакуации, пока остальные еще будут чесать гребень, разглядывая курящийся дымок и выспрашивая: что случилось?       — Ого, точно, — спохватился Когран и взмахом руки отправил бойцов вперед занимать столы. Но Марину задержал, положив тяжелую ладонь на плечо.       — На пару слов. Подождем лифт. — Его голос звучал тихо, почти сдержанно.       Они остались вдвоем среди стальных конструкций трюма, обшарпанных ящиков, под гул шахты лифта и приглушенное жужжание корабельных систем. Когран смотрел на нее не так, как раньше — внимательно, испытующе, будто пытался разглядеть что-то новое. Будто экскурсия с Алайей изменила ее, и он пытался уловить эту перемену. Кто знает, что он успел надумать за это время.       Но, по крайней мере, теперь от него не ощущалось враждебности. Нет и показной бравады. Только этот цепкий проникающий взгляд нечеловеческих глаз, от которого дыхание снова становилось труднее удерживать ровным.       — Не знаю, чем ты приглянулась К’хайни, но она редко кому-то благоволит. С ней лучше не ссориться и не пререкаться. Просто будь осторожной. Она упрямая, своенравная, настойчивая, добивается, чего хочет. Качает права, когда ее что-то не устраивает. Забудь все то, что слышала про азари, потому что это точно не про нее. К'хайни родилась и выросла на военной базе. И полвека назад ее судили...       Марина слушала внимательно, с осторожным любопытством. Она не перебивала, не торопилась с выводами, просто вбирала информацию. Про свое необычное место рождения Алайя упоминала, а вот такие детали скрыла. Оно и ясно. Это не та часть биографии, которой принято при знакомстве хвастаться. Хотя сам факт сокрытия вызывал неприятный осадок.       — Она сидела в тюрьме? — спросила Марина, больше чтобы прояснить для себя, чем от удивления.       — Да, — Гивейл слегка склонил голову, наблюдая за ее реакцией. Он держал себя с ней ровно, почти отстраненно. — И, поверь, это не добавляет ей обаяния. Она здесь только потому, что ее некому заменить.       Марина перевела взгляд на створки лифта, позволяя себе немного отвлечься на раздумья. Она не любила обсуждать кого-то за спиной, но пока слишком мало знала об экипаже, чтобы игнорировать полезную информацию. Безопасность важнее принципов.       — Что-то серьезное? — уточнила она.       Зачем-то пытаясь насолить Алайе, Когран не делал попытки смягчить сказанное. Будто намеренно, с каким-то холодным удовлетворением, пояснил коротко и без всяких подробностей:       — Убийство.       — Ясно, — ответила она в том же тоне, не уточняя.       Марина давно привыкла составлять собственное мнение о людях — а теперь уже и о нелюдях тоже. Репутация, слухи — это всего лишь часть картины. Истинная суть проявляется в поступках.       Раздался едва слышный щелчок, и она с облегчением заметила движение створок лифта. Повернулась к турианцу с намерением закончить разговор:       — О, а вот и лифт. Спасибо за предупреждение, лейтенант.       Она кивнула ему, оставляя взгляд благодарным, но стараясь держать голос твердо, почти категорично:       — С остальным я разберусь сама.

︵‿︵‿୨♡୧‿︵‿︵

      За три дня знакомства Марина заметила одну странную особенность: с экипажем К’хайни не была ни любезной, ни тем более открытой. Но с ней самой вела себя почти дружелюбно — простодушно, даже обходительно.       Хорошо это или плохо, Марина пока не решила.       Лейтенант советовал держаться настороже. Остальной экипаж... Болтали об Алайе всякое. Что вспыльчивая, скандальная, неуживчивая. Самоуверенная и до бестактности резкая. Марина легко могла в это поверить, наблюдая, как Алайя взаимодействует с окружающими, но на себе ничего подобного не ощущала. Пока что.       Конечно, слухов о К'хайни ходило достаточно, но Марина была уверена, что это всего лишь слова, потому что болтать любят… всякое, особенно, если им кто-то не нравится. Почему-то эта мысль показалась неправильной, возможно, дело было в ее добром сердце или вере в то, что все люди и нелюди хорошие. Просто… у каждого есть причины вести себя так, а не иначе.       К’хайни всякий раз лишь иронично фыркала, встречая очередную сплетню про себя.       — Не принимай всерьез, — отмахнулась она и в этот раз. — В смешанных экипажах это в порядке вещей. Всем до всех есть дело, когда дел особых нет.       Быстро выяснилось, что генерацию и распространение слухов чаще всего возглавляли саларианцы — их короткий сон оставлял слишком много свободного времени, которое они неизменно посвящали праздному ничегонеделанию. А точнее, сбору и обсуждению новостей. Причем не только происходящего на судне, но и того, что удавалось выудить из соцсетей.       Молодые азари охотно подхватывали разговоры, увлекаясь болтовней, а люди и вовсе мгновенно влились в общий поток — дело-то привычное. Даже турианцы, которые в обычных условиях сторонились подобных бестактных развлечений, постепенно сдавались и втягивались в круговорот пустых пересудов.       Марина привыкла отделять правду от слухов, предпочитая задавать вопросы напрямую. Без лишних интерпретаций, без домыслов. Она всегда старалась узнавать информацию из первых рук. Поэтому теперь вежливо, но без обходных путей, интересовалась не только биографией компаньонки, но и ее жизненным выбором.       — А почему астронавигатор? Ты же служила, в охране работала. Причем не так давно. Очень заметно по осанке и выправке, — осторожно поинтересовалась Марина, стараясь, чтобы ее любопытство не выглядело бестактностью.       — Да-да, выполняла задания, охраняла объекты, — Алайя отвечала без тени раздражения, даже с охотой. — Наша молодежь обычно предпочитает более непринужденную и веселую жизнь. Ищут легкую работу где-нибудь в увеселительных заведениях.       — Так это не стереотип?       — Так проще всего заработать свои первые деньги. Когда гормоны играют, а впереди целая вечность, проще пустить все на самотек. Может, я тоже была бы такой, если бы родилась у нормальной матери. На заставе я другой жизни просто не видела. Перед глазами одна военщина. Из игрушек — незаряженные пистолеты, из развлечений — спортивные состязания да учения. Когда подразделение расформировали, пришлось решать, куда двигаться дальше. Долгое время сопровождала грузы, потом охраняла объекты, занималась защитой важных персон. Но после одного случая… Скажем так, обстоятельства ограничили выбор профессий.       — Я понимаю. С тюремным сроком сложно найти нормальную работу, — сочувственно кивнула Марина и тут же прикусила язык. Бестактность в такого рода вопросах могла граничить с оскорблением. Меньше всего она хотела сейчас ссориться с Алайей.       — Это Когран тебе рассказал? — уточнила азари без особого удивления. Цокнула языком, презрительно дернула плечом. — Вот трепло. Его язык всегда впереди него чешет. Уверена, причину он не озвучил?       — Нет...       — Так и подумала, — процедила она мрачно, но, похоже, оскорбленной не выглядела.       — Теперь тебе сложно устроиться куда-то?       — Меня все устраивает: и работа, и положение, — спокойно пожала плечами Алайя. Она не сердилась, а смирилась или просто ждала окончания отмеренного срока. — У нас есть поговорка: нет ни одного матриарха, который хотя бы раз не побывал в одном из трех казенных домов — борделе, тюрьме или роддоме. Мне пока довелось лишь отсидеть. Хотя уже почти шестьсот семьдесят.       — У тебя нет детей?..       — И в борделе я тоже не работала, — усмехнулась азари, нервно дергая уголком губ. — Меня бы туда не взяли. Профдеформация. Было невозможно терпеть сальные взгляды и руки на своей заднице и при этом улыбаться, а не сломать эту самую руку, как привыкла раньше. Вернуться на прежнюю работу уже не могла, а та, о которой думала, будет недоступна еще лет пять — все по той же причине. Тюремный срок по такой статье оставляет след в личном деле. На десятилетия закрывая многие двери. — Откровение Алайи звучало спокойно, без надрыва, но напряжение скрывалось где-то в глубине фиалковых глаз.       — Ты… кого-то убила? — осторожно спросила Марина. Настроение К’хайни располагало к откровенности, и она надеялась, что та сама остановится, если посчитает вопрос слишком неуместным. Но азари даже не задумалась над ответом.       — Да.       Марина затаила дыхание, не отводя взгляда от ее лица. В глазах азари не было ни раскаяния, ни сожаления — только усталое принятие неизбежного. Вряд ли Алайе нужна поддержка. Может, когда-то раньше — но не теперь, не после стольких лет.       Она почти интуитивно чувствовала, что за этим поступком не стояло злого умысла. Скорее, это было стечение обстоятельств, роковая ошибка, а не хладнокровное намерение убить.       — Это, конечно, не мое дело... — Марина все же оставила ей пространство для отступления, если тема окажется слишком болезненной.       — Я защищала жену, — спокойно ответила Алайя, не замечая или игнорируя ее маневр. — Не рассчитала силу биотического удара. Двадцать лет за решеткой — цена ошибки, которую даже не оценили.       Марина молчала, но вопрос повис в воздухе. Алайя будто поняла ее без слов. А, возможно, ей удалось расположить компаньонку к откровенности. Или та хотела, чтобы между ними не осталось недосказанности в настолько щекотливом вопросе.       — Мы не общаемся уже лет пятьдесят, — вздохнула она, отведя взгляд и глядя куда-то в стену, мимо плеча Марины. В ее голосе почти не было эмоций, только слабый оттенок застарелой боли. — Знаю, что она, как и я, служит в патрульном флоте.       К'хайни сделала короткую паузу, словно решая, стоит ли продолжать. Марина для нее была все еще малознакомым человеком. Но все же продолжила:       — Долгое время я думала, что смогу все вернуть. Но когда вышла… поняла, что пока я сидела, она шла дальше. В ее жизни для меня уже не осталось места.       Она усмехнулась, словно очнувшись, ее взгляд вновь стал надменным и насмешливым, а в голосе прорезались нотки злого веселья:       — Полвека прошло, а меня все еще цепляет это дерьмо. Пора бы уже оставить его там, где ему и место. В конце концов, у меня еще минимум полжизни впереди. Хватит времени, чтобы запороть еще пару-тройку отношений.       Марина колебалась, но все же решилась поддержать ее, рассказав историю собственной боли:       — У меня тоже был неудачный брак. Развод оформили всего лишь год назад...       Но прежде чем она успела сказать больше, Алайя мягко прервала ее, легко касаясь запястья и твердо заглядывая в глаза:       — Чуть позже ты мне все расскажешь, если захочешь. А я внимательно послушаю. Но сейчас — самое время освежиться перед сном. Большая часть уже миновала душевые, теперь там не придется толкаться.       Они направились за банными принадлежностями в полном молчании, и у Марины появилось время для размышлений. Со временем у экипажа тоже сложится о ней впечатление, когда они узнают ее лучше и выведают больше секретов. Команда большая, своенравная, в основном турианская. До конца рейса у нее будет возможность доказать, что она достойна отвечать за их жизни и здоровье. Но сначала нужно решить для себя: выдержит ли она настолько чуждое окружение? Или при первой же возможности захочет сбежать, как только фрегат пристыкуется в доках?