Кино на радио Весны (18+)

      — Твою же! — меня распирает злость.       — Что такое?       — Белизну на кеды капнул.       — Много?       — Какая разница сколько. След останется. Уже вон желтеет.       — Не беда, замажем, — утешает Феликс, домывающий посуду чуть поодаль.       Он вообще всегда и во всём меня утешает. И успокаивает постоянно. И помогает бескорыстно.       Пока его предки за городом воскрешают дачу после зимы, в кастрюле его матери мы варим мои джинсы к тусе. Подаренные Феликсом джинсы. К завтрашней тусе в районном Доме культуры. Будет много девчонок. Поставят рок. Рисованные плакаты обещали ДДТ, Чайф, КИНО и кого-то ещё. Должно быть здорово, но мне как-то паршиво. И за кеды обидно. Хотя эти Ликс отыскал где-то по дешёвке, всё равно тоскливо. Я их только померить да разносить надел, и уже так облажаться успел.       Добавку отбеливателя в чан лью уже аккуратнее, будто в этом есть какой-то толк. На моём лице, должно быть, написана ненависть к самому себе. Феликс от неё отвлекает вопросом вдруг:       — Как думаешь, мы Цоя любим, потому что он из наших?       — Скорее потому что гений, — мычу я. — Не был бы корейцем, разве поменялось бы что?       — Хочу набить тату, — сыплет Ликс вторым внезапным. Меня разворачивает скепсисом.       — Какую?       — Пантеру, может. Или какую-нибудь фразу из песни. Ну или имя любимое.       Я слежу за его пальцем, по футболке режущим ребро под сердцем. От обозначенного места отворачиваюсь к кастрюле и огромными щипцами переворачиваю джинсу. Мне хочется своё имя на нём, его имя на себе. Но «несудьба» ляжет на мою кожу скорее, так что я озвучиваю одновременно свои чувства и опасения:       — Больно же.       — Я терпеливый, — хмыкает Феликс. С этим я не могу поспорить.       — А бить кто будет?       — Крысиный мастер, кто ещё.       Как только доходит, возмущение моë кипит в словах:       — К этому овцеолуху я тебя не пущу!       — А я спрашивал разрешения? — усмехается Ликс.       Приходится оправдываться:       — А я друга из-за гангрены терять не собираюсь.       — Такой ты впечатлительный, Хëн.       — Реалист. Прекрасно помню это незаживающее месиво на Коте. Скорее я научусь бить картинки, чем этот криворукий что-то путное на коже выведет.       — Ладно тебе, Баты́й успехи делает так-то.       — Да какие успехи у этой блядской белки?       Обычно я не матерюсь, но здесь само вырвалось. И следом ворвалось в моё персональное пространство: рука на плече, которую очень хочется сбросить. Не сбрасывается. И низкий голос прибивает:       — Ты почему так злишься? Скоро гон?       — Может быть, — бормочу, припоминая пометки в отрывном календаре. — Наверное. Да. После дня рождения будет.       — Ничего. Сходим завтра развеяться. Может, найдëшь себе кого-то на это время.

***

      Я не нахожу.       Как можно найти кого-то, если сам потерялся?       Я как сейчас ощущаю руку Феликса на своей спине. А она была тогда, день назад. На его кухне. Утешающая и мягкая, как будто крылья на лопатках моих искала. Гладила тихонько. Успокаивала. И одномоментно раздражала лаской. Мне хотелось в неё провалиться, но Ликс вовремя руку убрал.       Теперь я стою у входа в ДК. В модных джинсах. Неизменной косухе. И пятнистых кедах — мы с Феликсом специально добавили новых брызг, чтоб интереснее выглядело, по-звёздному. Начёс на моих волосах в отброшенной тени львиной гривой кажется. Во внутренних карманах кожанки булькает водка. Справа чекушка для друзей. Слева отложен мерзавчик для меня.       Или нас.       Феликс красиво курит Космос рядышком. Я мысленно отсчитываю: в его пачке теперь десять папирос.       — Тебе не скучно? — трогает его дым.       — С чего бы? — не понимаю я.       Он пожимает плечами.       — Я курю, ты молчишь.       — Разве говорить обязательно?       Край его губ дрожит улыбкой. Трехочковый окурком в урну. Мы идём по лестнице в здание, откуда в мартовскую ночь уже течёт Москва-Жара. Крыс встречает в толпе. Где-то там же находится Кот. Люстра с Янчиком на периферии жмут омежек. Мы недолго болтаем о планах. Договариваемся поиграть на гитарах во дворе в мой день рождения. Дальше носатый, что настоящая крыса, разнюхивает свежие сплетни. Затем делает у Феликса заказ.       Я стараюсь не вдаваться. Переключаю слух на рок-волну. Медленным шагом начинаю обходить зал. Хотел с кем-то из знакомых перетереть, но потерял из виду. Скоро и парни-крысы в давке теряются. Омег много — охотятся. Я неприкаянно замираю в центре, смотрю на потолок, по которому высоко ползёт светомузыка. Очаровывает на миг, дальше — на меня вешается тело.       Я так старательно извиняюсь, выпутываясь из омежьих лап, что только позже доходит — налетели неслучайно. Хотели меня, а я как дурак даже не подумал ответить. И на лицо не посмотрел, и запах не почувствовал. А надо было. Потанцевал бы. Отвлёкся, может. Может, не цеплялся бы за тексты песен. А то они как на подбор — пробирают. С меня и для меня писали будто. Наутилус вообще мои мысли озвучивает на повторе много раз.       «Я… хочу быть с тобой. Я так хочу быть с тобой».       Глазами рыскаю по залу — ищу того, с кем хочу. Нахожу. Вижу, как он зацепился с кем-то языком. Мелькание толпы через пару секунд услужливо открывает вид: его рука на заду омеги. Как влитая лежит и сжимает девичью ягодицу без стеснения.       «И я буду с тобой…» — не случится.       Я единолично заливаю в себя сто грамм. Прямо там, на танцполе, тоже никого не стесняясь и даже в тёмный угол не отходя. Как воду выпиваю — залпом заливаю Сахару внутри себя.       Хочу, чтобы мир помутился так же, как я. Но пока из эффектов — лишь боль в гортани и жар по телу. Снова вскидываю глаза, чтобы прибить в себе тянущее чувство чистой болью. Но проклятое место пусто.       Феликс исчезает из поля зрения, пока я ещё не успел поймать опьянение.       Он появляется, когда я в дрова, и, хватая за куртку, кричит в ухо сквозь музыку:       — Чё покажу!       Он рвёт мой рукав. Я не против — его подарок — и подаю тело в направлении его тяги. Перед глазами кружит лестница. Тесно и темно. То и дело упираюсь в колкое плечо. К последнему этажу уже ни черта не понятно. Феликс брызгает светом из зажигалки. Обрисовывает красную дверь с какой-то наклейкой и сорванной чекой пломбы. Без зазрения совести тянет внутрь.       Дальше он улетает вверх — ещё одна лестница. Вертикальная, на которой мои руки скользят и ноги срываются оступью.       — Ты сколько выпил? — тянет меня голос сверху.       Я считаю, что выпил недостаточно, чтобы забыть, как он пускал пальцы под короткую юбку неизвестной девчонки. Наверное, тоже нужно было кого-нибудь полапать. Хотя бы для разрядки засосаться. Но я даже мысли такой не допускал.       Отчего я даже пьяный больше не смотрю на других?       — Джин?       Лицо на фоне жёлто-ночного неба какое-то уставшее. Зовёт нахмуренной складкой меж бровей и поджатыми губами. На моё «что» Феликс протягивает руку. Тянет меня уже силой своего тела. А потом гравитация валит меня на него мешком.       Оказывается нежно тепло. И даже впившиеся в грудь и живот клёпки одежды не раздражают болью.       Мои руки — в рубероид. В Феликса взгляд. Я над ним нависаю горгульей. Он подо мной распластан разбитой статуей. Улыбка Джоконды прилипла к его губам. Бог видит, насколько они идеальные. Он должен простить меня за искушение. Сам его создал. Сам мне подкинул в первом классе. Сам сбил меня с пути истинного. Бог, а вовсе не Феликс, который мне улыбается сейчас и всегда.       Мне хочется зависнуть в моменте. Остаться так близко на подольше. Но Ликс шутливо толкает в грудь и рукой разворачивает моё лицо, которое предательски выдаёт: не могу оторвать от него глаз.       Я хочу его.       Чувствую это так же естественно, как воздух в лёгких.       Его рука на подбородке жжёт мою суть.       Пора бы мне сжечь самого себя.       Я ненормальный.       А Феликс незрячий. Он этого совершенно не видит.       И как же тошно!       Как же хочется провалиться куда-нибудь. В самую острую бездну. В самое глубокое болото. В самую холодную ледяную пещеру. Куда-то, где было бы хоть каплю полегче, чем здесь с ним.       Мой зверь просто молчит. Он устал существовать во мне. А я устал существовать таким. Неправильным и непонятным. Не принадлежащим себе. Принадлежащим ему, лежащему под моей грудью. Феликсу.       — Я люблю тебя, — вытекает само.       — И я тебя, — отвечает он сразу же, наверное, и доли моих чувств не осознавая.       Он смотрит сквозь. Он шепчет. И всë пытается мне что-то показать своей ладонью. А я замечаю лишь его тепло.       — Да посмотри же, как красиво! — ещё один тычок в сердце.       Я наконец-то слезаю с него. Пытаюсь обернуться в направлении его руки и сфокусировать взгляд. Там, где заканчивается бесплодное поле крыши ДК, начинается ночная Москва. Она режется шпилями сталинок, вибрирует звуками троллейбусов, отдаёт сырой пылью и горит тысячей огней.       И я горю тоже. Неистово плавлюсь.       Мне некрасиво всё, кроме него.