Кино на радио Весны (18+)

      Кастрюлю мы тогда испортили. Теперь его мама злится, но приветственно тискает мои щёки и сердечно пророчит мне красивую омегу. Она спешит, надевая плащ, задевает мой портфель. Напевая отдалённо знакомую мелодию, уходит на смену в театр — зарабатывать на новую посуду — в гардеробе.       У них семейный подряд. Мама у заезжих иностранцев выманивает фирму́: подсовывает в карманы записки на разных языках с номером телефона. Отец в личной комиссионке сидит, со словарями и разговорниками принимает звонки, затем о встречах договаривается. Феликс толкает прикуп на улицах и по знакомым. Давно обзавёлся связями. Стал уважаем среди своих за подъëмные цены, но иногда мне за него боязно.       Пару раз его милиция жучила. Много раз пытались заговорить конкуренты. Один раз — чтобы мама не видела — я на его спине рисовал йодную сетку поверх синяка. А Ликс лишь пожимал плечами и с непоколебимым видом продолжал делать, что делал, словно не было в его жизни никаких проблем.       Спустя два дня после пьяного признания я завалился после пар и сижу на его кухне, будто ничего и не было. Мы доели котлеты с макаронами. Теперь ждём закипание чайника. На столе красивая клеёнка без единого ножевого ранения. Алюминиевая тарелка с Юбилейным и сухарями. Вазочка с вишнёвым вареньем. Сахарница с резным рафинадом на кружевной салфетке.       — Цитрон ещё есть. Надо?       — Не. Просто чай.       Из коробки с синим слоном сыплется Индия. Феликс всегда заваривает мне в самой красивой чашке — своей. Сегодня забывается, и мне уже обидно пить из другой, нелюбимой. Я заедаю горе печеньем.       Ликс наливает и себе. Садится напротив. Размачивает сухарь и причмокивает, высасывая из него жидкость. Я чувствую в этом странном ритуале чужое напряжение и неуверенность. Его запах предвкушающий. Мне почему-то кажется, что теперь, когда мы заперты только вдвоём, должен начаться разговор про то нелепое на крыше. И я заранее хочу спрятаться. Вместо шторки закрываюсь отросшей чёлкой.       — У меня, это, — жмëтся Феликс, — видеокассета появилась. Можем посмотреть…       Кассета. Посмотреть.       Я ненадолго выдыхаю. Пережëвываю информацию. Осознаю, что он тактично умалчивает о плеере, которые обычно стóят за тысячу двести. А это, на минуту, моя стипендия за этот, будущий год и часть следующего. Мне откровенно завидно, но я всё равно тянусь за детской мечтой. Уточняю:       — Терминатор?       — Нет, — Феликс качает головой. — Совсем нет. Там кое-что страшно взрослое.       Отчего-то я думаю об ужасающем Чужом или человеке-мухе, просмотренных в видеосалоне несколько лет назад. По коже бегут мурашки, но вида стараюсь не подавать. Запах всё равно выдаëт напрягшиеся нервы.       — Не хочешь — не будем, — утешает Ликс. Я отрезаю:       — Хочу.       Допив чай, мы заползаем в гостиную, выделенную под комнату Феликса. Я устраиваюсь в любимом кресле с ногами. Он шарит в шкафу с бельëм, глубоко запускает руку под сложенные стопкой полотенца-простыни-наволочки. Уронив на свою голову клетчатый плед, достаëт чëрный прямоугольник.       Мне бы заподозрить неладное, но с Феликсом я глупый и наивный. В первые секунды фильма вообще ничего не понимаю. На размытом полурозовом фоне всё на латинице. Только название улавливаю. "Миранда". И пока под весёлую музыку идёт долгая заставка, уточняю:       — А перевода не будет?       — Нет, — голос Феликса глухой, хриплый. Сам он почему-то уселся на дальний от меня угол дивана и спиной опёрся на подушку у стены. — Перевод тут не главное.       — Как же не главное? Надо понимать, что они обсуждать будут.       — Поймёшь, — обещает друг.       Уже через несколько секунд понимаю. В кадре часть кровати, сидящая на ней девушка натягивает чулки на ноги, еë неприкрытый лобок — в густой поросли волос. Дальше камера скользит по корсету к лицу. Кадр сменяет мужской голый зад. Скоро эти двое сходятся у окна. Омега притирается к альфе сзади. Они что-то говорят друг другу, кажется, по-итальянски. А я не могу соображать.       Я моргаю. В горле сухо. Теперь мне нужно, просто необходимо ещё с десяток кружек чая. А ещё — отчаянным шёпотом переспросить Феликса:       — Так и должно быть?       — Да, — выдыхает он.       И в моих джинсах становится туго от его запаха, голоса, мимолетного взгляда.       Я не знаю, как поправиться и стоит ли. Понимаю, что любое движение всколыхнëт воздух и выдаст моë возбуждение. А если к члену прикоснусь рукой, то оно запредельным станет. Чувствовать, что Феликс хочет, для меня почему-то вполне нормально. Он в своей комнате, здесь все стены из облепихи. А вот мой можжевельник тут лишний. И он горит костром не из-за происходящего в телевизоре, а из-за реакций друга.       Феликс сильно и часто сглатывает. Потирает потеющие ладони. Неотрывно следит за экраном.       А я — за ним.       Картинки фильма расплываются. В каждом новом кадре разные женщины и мужчины. Или одни и те же, просто переодетые и с другими причёсками? Непонятные разговоры персонажей сменяются. Пальцами в женской промежности, мелькающими членами и мужскими задами, танцующими близко-близко голыми телами. Героиня мочится. Наблюдавший за этим альфа уже через миг целует её между ног. А затем берёт.       Мне жарко. До меня долетает сладкий ягодный запах. Феликс елозит на месте, усаживаясь удобнее, расставляя ноги шире. Он смотрит на чужое соитие неотрывно. Его кадык постоянно дёргается. На мысли, что я хочу попробовать его слюну и вылизать пальцы, я поднимаюсь.       — Мне пора.       «Лечиться», — добавляю про себя.       Мне бы ударить его за такую жестокую надо мной пытку, но он и знать не знает, каково мне. Как всегда, просто чистосердечно со мной делился. А я. Боже, как же я горю.       Уже перед выходом из комнаты совершаю ошибку, посмотрев в глаза.       Феликс слишком красив, когда зрачки на всю радужку. Слишком опасен, когда невменяем — по выступающим клыкам видно. Когда он заторможенно поднимается с места, чтобы меня проводить, мои глаза сами падают на его выпирающий пах. Мне хочется попробовать его и там тоже.       Выходит только сбежать. Забыв портфель с учебными тетрадями.       Дома отец первым чувствует и предупреждает мать:       — У него гон начинается. Таблеток так и не завезли?       Мама провизор, точно знает — не завезли.       Меня оставляют с кастрюлей борща и морозилкой пельменей. Родители, спешно собравшись, перемещаются к бабушке. Я звоню в университет, сообщаю, что на занятиях внепланово не появлюсь. Почти сразу после окончания разговора меня начинает ломать.       Я настраиваю газовую колонку, хватаю вещи и запираюсь в ванной. Уже дрожащими руками подхватываю круглую баночку с зеркальной полки. Матерюсь, откупорив: вазелина всего ничего. На раз-два хватит. А дальше — сотру себя и руки.       Плюю на это, обещая себе задуматься о проблеме после.       А пока мажу пальцы, картинки страшно-взрослого уже мелькают в голове. Чужими задницами, лобками и даже членами. Я мысленно вижу как последние пропадают в первых. И вспоминаю расплывшиеся глаза Феликса. Интересно, у меня сейчас такие же?       В зеркале вижу — да.       И почему-то ощущаю его, а не свой взор на теле. Мне от этого плохо. Мне от этого хорошо. Я хочу, чтобы Феликс смотрел. Видел меня голым и таким же голодным был, как тогда, при просмотре фильма.       Скоро моя спина кипит под градом горячих капель. Я трогаю себя с мыслью о его руках. Я представляю под собой омегу с его лицом. Я болен, но хочу его измазанные алой помадой губы. И ресницы длинные под синими тенями. И… Нет. Просто его. Такого, какой он есть. Хочу целовать долго-долго. Чтобы ему это нравилось. Чтобы он улыбался поцелуями тоже.       Пожалуйста, Феликс. Улыбнись мне. Сегодня. Сейчас.       За дверью ванной глухо заливается попугай. Не может быть, чтобы кто-то сейчас пришёл. Уже вечер. Родители точно не должны вернуться. Значит, показалось. Я продолжаю двигать рукой. Звонок в дверь раздаётся снова. Не понимаю, что мне делать и замираю. Десять секунд — и снова звонок. Теперь мне кажется, что не уйдут. Может, правда родители что-то забыли? Ключи, наверное. Нужно открыть. Потому оргазм ловлю быстрый и смазанный. Мыльной пеной суматошно смываю мускус с тела.       Голова проясняется лишь слегка. Полосатые треники закрывают ноги. Трель звонка пропевает двенадцатый раз. Мне бы догадаться, что я считаю лишь всё, что о нём и от него, но не догадываюсь. Открываю дверь, не глянув в глазок.       Феликс — вина. Стоит за порогом. Бледно-зелёный, как стены за ним. Улыбается скорбно. Говорит «прости». Ныряет внутрь. Закрывает за собой дверь.       Закрывает меня с собой.