Кино на радио Весны (18+)

      Я боюсь своих желаний.       Феликс имеет свойство сбываться. И мне кажется, что очень зря.       Во мне что-то раскалывается. Я начинаю ненавидеть себя заранее, в тот же миг. Хочу раскрыть дверь и выгнать Феликса вон, но больше хочу прижаться к нему и просто зависнуть в объятиях. Получается только стоять неподвижно, проводом, оголённым выше пояса.       — Я не хотел тебя смущать, — тараторит он шёпотом. — Не подумал. Надо было объяснить, наверное. Просто стыдно было озвучивать. Извини, а…       Истратив дыхание, Феликс тянет носом. Замечает отсутствие родительских ботинок в прихожей. Вскидывает взгляд на мои зрачки. Затем на влажную грудь. Обратно к глазам. Секунда, две, и до него доходит.       — Началось, что ли?       Не отвечаю, давая лицом красноречивый ответ, и вижу, как его уши опускаются, словно он — испуганный зверь.       — Зачем пришёл? — вырывается из меня что-то злое, потому что в моём горении лишь его вина.       — Извиниться.       — Есть телефон.       — Ты не отвечал.       — Перезвонил бы. Я мог быть не дома.       — Но свет в окне горит.       — Могли забыть выключить.       — Могли. Но поздно же, я подумал, что вы не слышите. Или звонок сломался. Или ещё что, — тупится он и дошёптывает: — Я портфель принёс, тебе же на пары завтра. Н-надо было…       Феликс протягивает сумку. Я тут же кидаю её куда-то на обувницу. Мои глаза неотрывно на нём. Грудь вздымается, перегоняя его запах, и переполняется непониманием. Почему у меня нет к нему никакого неприятия? Отторжения нет. Конкуренции не чувствую. Лишь тягу дышать глубже. Из-за неё делаю шаг навстречу.       — Тебе что-то нужно? — дрожит его голос.       «Ты», — говорит моя суть.       — Ничего, — режет мой ответ.       Феликс кивает заторможенно. Разворачивается, чтобы уйти. Уже даже ручку хватает, но вдруг оборачивается.       — А день рождения как же?       Что мне ему ответить? Я думать могу лишь на долю процента. Ею просто хочу перестать изнутри рваться.       — Крысу передай, что не выйдет пересечься.       — Ладно, — дверь открывается. — Звони, если скучно будет. Я завтра утром уйду, а после часу дома.       Киваю, и Феликс ныряет на свободу. Я провожаю его взглядом, с каждым росчерком его ботинок по ступеням чувствуя, как без того натянутая между нами нить истончается и вот-вот порвётся. Один шаг, второй, третий. Чем дальше, тем больнее. Он уже почти скрылся в пролёте, как я вспоминаю.       — Феликс! — эхом по всем этажам.       — М? — вздёрнутой головой.       Взглядом в меня. Наповал. Убивающий.       — Можешь дойти до аптеки?

***

      Его нет так долго, что я уже не верю в его возвращение.       Но второе пришествие случается, и я молча убеждаюсь: он мой бог.       В его авоське апельсины. Под мышкой какие-то картонки. Баночка вазелина вылетает из его кармана так же неуверенно, как слова изо рта:       — Аптека уже закрыта была. Я из дома захватил. Ничего?       Я мысленно падаю на пол, но откладываю фантазии до лучших времен. Вслух:       — Ничего. Спасибо.       Феликс облегчённо вздыхает. Носками поддевает ботинки на пятках. Куртку небрежно кидает на оленьи рога. Тянет руку к спине. Из-под футболки достаёт чуть потрёпанный плейбой. Я смотрю на первый лист, чуть влажный от испарины его тела, и сразу предупреждаю, что наверняка запачкаю. Он не пугается. Не брезгует даже взглядом. Просто тихое «штош» шипит на его губах. А сам он, сдвинув обувь на край коврика, пожимает плечами и уходит в кухню.       Я совершенно ничего не понимаю. Плетусь за ним. Мне неспокойно. Как будто в кухне он будет ждать меня с пистолетом. Но он лишь моет фрукты и слегка морщится от холодной воды. Я хочу прояснить происходящее. Открываю рот. Но Феликс опережает:       — Я на ночь.       Я в отрицание.       — Не очень вовремя, — хмыкаю. Потом понимаю: — Что-то случилось?       Он смотрит на меня тоской. Ничего не говорит очень долго. Потом лепечет какие-то слабые пояснения:       — Мама пару иностранцев зацепила. Приведёт на ночёвку, будут обсуждать с отцом план работы. Он, может, челноком с ними смотается. Боюсь, что и меня припашет. А я не хочу уезжать.       Мне нечего сказать. Соображение не работает. Понимаю только, что нужно выгнать Феликса, пока не поздно. Нужно, ради его же блага, найти какие-то слова. Но что я могу сделать, если он рядом — моё единственное настоящее желание? Не ляпнуть бы, что хочу его.       — Борщ хочешь?       — Не. Мы же не так давно ели.       По моим ощущения, мы ели в прошлой жизни.       Той, где я не представлял его под собой.       — В зале постелю, — говорю я, выходя из кухни, и вдогонку получаю:       — Не у себя?       — Ты что, бессмертный?! — вырывается криком.       — А. Прости, забыл.       Феликс — юная наивность. У него широко открытые глаза и пятнистая краснота на щеках. А я зол. Меня распирает изнутри, клыки чешутся. Его журнал в руке незаметно сминается. Я бросаю его на свою кровать. Затем перемещаюсь в зал и, скинув подушки с софы, устилаю свежее бельё. Самое мягкое.       В коридоре звонит телефон. В трубке мама: уточняет, как моё самочувствие. От бабушки передаёт привет. Между делом говорит, что новый вазелин в аптечке, а если еда закончится, могу брать крупу и консервы под окном, какие постарее. Прощается.       Пока я пытаюсь уложить в голове мысли и кручу в кармане баночку с мазью, Феликс бесшумно подходит со спины.       — Я ещё кое-что принёс.       Я разворачиваюсь с недовольным видом. Задаюсь вопросом, кончатся ли хоть когда-нибудь подарки в его бездонных карманах. Его щедрость меня якорит, не позволяет даже попытаться разлюбить: когда тебе на протянутых ладонях несут всё, а ты с пустыми — вполне естественно хотеть отдать единственное дорогое — сердце взамен.       — Что там?       — Флекси с одной песней, — он машет тем, что я сперва принял за картонку. — Мне очень понравилось. Послушаем?       Мне плохо, но отказ по умолчанию невозможен. Феликс сам настраивает нашу Вегу. А я сижу на краю дивана и гнусь сутулостью. Твёрдость в штанах мешает мыслить. Мне душно, и раздражение от ситуации переполняет, но скоро динамик начинает хрипеть, а Феликс садится рядом.       «The world was on fire, and no one could save me but you».       В моих ушах цветёт прекрасное. Тягучая мелодия, бархатный мужской тембр, проникновенное что-то. Я не понимаю слов, я немецкий учил, но оборачиваюсь на Феликса, тот шевелит губами, обрисовывая слова.       «It's strange what desire will make foolish people do».       — Ты понимаешь?       — Немного.       — И что он поёт?       — Что-то про огонь, спасение, — хмурится Феликс, прислушиваясь, — и что не хочет влюбляться.       Мой взгляд прикипает к его узким зрачкам. Он намекать пришёл? Поиздеваться? Или открыто сказать мне что-то текстом песни, который я заведомо не пойму?       — Но это неточно. Может, всё наоборот, — его тихое дополнение. — Хочешь, найду нормальный перевод?       — Нет, — я уже ничего не хочу, кроме как сбежать подальше, что и делаю раньше, чем озвучиваю. — Я пойду. Мне нужно полежать. Доброй ночи.

***

      Ночь зла.       Гон выворачивает мой мозг. Желание накатывает волнами. Гриппозный жар ни в какое сравнение с этой агонией не идёт. Я заменяю пуховое одеяло простынью, но это не помогает. Тогда я сбрасываю с себя всю одежду и открываю форточку. Становится чуть легче.       Недостаточно.       Феликс слишком близко, и жар его запаха опаляет меня, протянувшись из-под закрытой двери. Я бросаю на пол одеяло, в попытке закрыть щель. Тщетно. Он уже засел во мне, я не могу продышаться, даже когда почти вываливаюсь из настежь открытого окна.       Я в очередной раз задаюсь вопросом, почему он пахнет так, а не иначе. Феликс — тёплая нега после холода зимнего дня. Яркий как солнце. Нужный как витамин. А губы наверняка такие же бархатные и сладкие, как мякоть в отваре.              Я хочу его выпить.       И эта мысль настолько громкая, что мне кажется, Феликс слышит её через стену. Рентгеном сквозь железобетон и чешскую стенку меня видит и порицает. А я всё равно его хочу.       И мне очень больно.       Я думаю о том, насколько мы разные. У него в квартире два больших цветных телевизора, в моей — еле работающий чёрно-белый. Он свобода и безусловность, я условность и студент архитектурного. Он берёт уроки в автошколе, а я не думаю, что хоть когда-нибудь накоплю на Запорожец. Он готов делиться всем, что имеет, я же спорю с совестью каждый раз, когда нужно отдать родителям половину стипендии. Мы разные до невозможности, а в самом главном, чёрт возьми, одинаковые.       И мне хочется бить стену головой от желания любить его и душой, и телом.       Мне бы уйти в ванную, но я не хочу лишнего шума. И случайно встретиться в коридоре. И чувствовать его ещё сильнее не хочу.       И так нестерпимо.       Плохо.       Маетно.       Стыдно думать о нём, но не думать не выходит. Ни когда он лежит в соседней комнате, а в моей руке его смазка. Феликса и только его — по феромоновым отпечаткам на поверхности чувствую. Они слишком свежие.       Я следом оставляю свои.       Понадеявшись, что Ликс уже спит, толсто распределяю мазь по себе и жмурюсь. Наконец даю себе волю. Представляю его в своей комнате. Лежащим рядом, расставившим ноги. Я хочу промеж них зависнуть. И смотреть на него. И брать.       Меня крутит на постели жаром. Свою иллюзию я повторяю наяву один. Я усаживаюсь на колени и нависаю над подушкой, уперев руку в край, словно в плечо.       Словно в него.       Я по кусочкам собираю в памяти части любимого тела, к которым когда-либо прикасался руками или глазами, чтобы соединить воедино и осквернить. Сбитые футбольным мячом худощавые ноги. Загоревшая под дачным солнцем спина. Вены на руках синей вязью над напряжëнными мышцами. Грудь с розовыми крапинками. Линия тёмных волос от пупка. Феликс почти целиком представляется голым. Лишь главной детали моему мозгу не хватает, но мне кажется, что и там он красив.       Я представляю на нём свои поцелуи. Прикосновения к коже и много тепла. Хочу знать, как сбито он дышит, если трогать его. Хочу кусать его шею долго и больно. Хочу двигаться внутри очень медленно. Хочу чувствовать его дрожь и отчаяние. Хочу его так, что зову шёпотом и совершенно убеждаюсь в своей ненормальности.       Хочу.       Но больше люблю.       Потому закусываю губу и давлю в себе любые звуки, кроме тяжёлого дыхания.       Я должен отпустить. Забыть. Не думать. Выключить чувство. Удовлетворить только инстинкты.       Разрядиться, чтобы напряжение ушло.       Я продолжаю сжимать край наволочки. Ловлю глазами обложку бесполезного, отброшенного журнала. Пытаюсь воскресить в памяти самых красивых омег, которых когда-либо видел. Которых когда-то мог хотеть. Моему зверю уже всё равно, кого представлять. Он распалён и жаждет лишь разрядки. Бёдра сами подают таз кулаку навстречу. Край подушки слегка задевает головку члена. Дыхание настолько шумное, что я ощущаю его ревущим двигателем самолёта, а не частью своих лёгких. Ещё немного, совсем чуть-чуть, и я поднимусь над землёй. Лицо уже взлетает к потолку слепыми глазами, сжатые на длине пальцы движутся быстрее. Мне почти хорошо. Становится ещё лучше, когда мой сконцентрированный горький запах мешается с чужим сладким.       Мне так вкусно, что хочется простонать. Мгновения назад я запретил себе о нём думать, а теперь ощущаю Феликса практически на себе — слишком ярко. Так ярко, что не могу не взглянуть в проём двери.       Феликс в нём.       Он не вовремя настолько, что мне хочется убить его. Я начинаю неморской бой.       — Уходи, — летит в него рыком.       Мимо.       Он даже бровью не ведёт. Как скала неподвижен.       Следом летит подушка.       Мимо.       Она у его ног, а он не уходит. Держится за ручку двери. Смотрит. Сглатывает. Раскрывает губы.       Третьим подлетаю я.       Убит.       Феликс на полу подо мной голым. Снова рассыпанной статуей. Руки как у Венеры. Отсутствуют, прибитые моими где-то над головой. В нём нет слов. Есть только его взгляд и закушенная губа. Расширенные зрачки видят это в полумраке так ясно, словно его лицо светится. Оно золотится в моих глазах, словно он — существо из сказки. Я начинаю пересчёт солнечных поцелуев. И завидую им. И тоже хочу быть на его коже.       Отчего вообще я осмысленно смотрю?       Мне хочется рвать. Вгрызться в жилу на его шее, которая пульсирует жизнью и равнодушием ко мне.       — Уходи, — повторяю ещё раз.       Таким усилием, словно небосвод теперь на моих плечах лежит.       Феликс не шевелится. Дышит через раз. Чего ждёт? Что я сам с него слезу? Я не могу. Наверное, стоит сделать над собой усилие и подвинуться, но все мои силы уходят на то, чтобы оставить его в живых. Пусть он уползёт. Пусть исчезнет из моих рук. Сам я отступить уже не в силах.       И он немилосерден. Он не даëт мне жить.       — Дежавю, — шепчет Феликс.       — Что? — моё последнее осознанное слово. А дальше он бьёт меня оплеухой.       — Прямо как на крыше.       Меня снова колет в сердце. И сознание крошится.       Совсем не так. Абсолютно.       Теперь не холод города, а квартирное пекло. Теперь не открытая крыша, а наполовину коридор, наполовину комната. Теперь я не отстраняюсь, не ухожу — я пытаюсь слиться с ним.       И между нашими сердцами теперь нет одежды, я просто её рву.       И пересчитываю рёбра. И носом в них зарываюсь, выискивая самое уязвимое место. Дохожу до бьющегося в груди. Целую. Скребусь. Изнемогаю от того, что не могу открыть эту клетку и в руках подержать его сущность. Она там бьётся для меня.       Для меня же?       Иначе отчего он пришёл? И почему не останавливает моё сумасшествие? Зачем прикрыл глаза и лишь открытым ртом ловит воздух?       Я слишком хорошо его знаю. Всё, что он делает, — намеренно. Он поддаётся мне. Проигрывает добровольно. Ведь если б Феликс хотел, он бы мог переломить меня надвое, даже такого бешеного. В нём силы со Вселенную. Если не больше во сто крат. За это я люблю его. За это жизнь готов отдать. За это я ещё цепляюсь.       — Феликс. Уходи. Пожалуйста, — говорю не я, а моими губами его ангел-хранитель.       Но он снова никуда не девается.       И я осознанный заканчиваюсь, взрываясь полусозанием.       Я бросаю его на кровать. Остатки футболки отметаю на пол. Трогаю везде. Обнюхиваю всего. Верчу куклой. Вижу, что угадал. Там он прекрасен. И твëрд. И истекает.       Когда мои руки касаются его ключиц, я слышу его низкий рокот. Мой зверь рявкает громче. Феромоны вторят и клубятся опасностью. Феликс сжимает моё запястье и до боли вонзает ногти. Мои пальцы впиваются в его шею и душат. А он… Мотнув головой, отпускает меня и прикрывает рукой глаза и нос. Лишь его губы открытые напоказ.       Как разрешение. Как призыв. Как моя погибель.       На несколько мгновений я теряюсь. Удушение на его шее сменяю лаской. Припадаю губами и зализываю языком. Здесь он пахнет острее всего. Здесь я чувствую, как клокочет угроза и бьётся сила.       Как же хочется её поработить. Присвоить то, что и так моё.       — Не надо, — просит меня его хриплое горло.       «Нет, нужно!» — толкает меня мой голодный альфа.       — Я держусь еле-еле, — Феликс плачет и пытается укрыть ладонями лицо и шею. — Не трожь. Иначе я озверею тоже.       Что тогда мне с ним делать? И как? Я хочу целовать и кусаться. Разве не за этим он пришёл? Зачем тогда? Отчего?       — Почему. Ты. Здесь?       Спрашиваю, и слова разбиваются битыми вздохами. Феликс вертит головой и шепчет:       — Помочь.       Когда смысл слова доходит, я хохочу невменяемо полной грудью. Его помощь — что брошенное утопающему весло. Насмешка. Издёвка. Он лишь тянет меня к непроглядной глубине, из которой точно не выплыть. Такая на вкус его помощь. Мне горько. И я не понимаю, должен ли продолжать.       — Чего ты хочешь? — зовёт меня совсем неузнаваемый голос. Феликс зажимает нос, и слова мешаются с частыми вдохами.       — Тебя, — мой единственный выдох.       От высказанной правды меня трясёт. И я держусь за плечи Феликса, чтобы не упасть в потолок или на пол. Голову кружит, его феромоны должны меня пугать, но они только бьют слабыми пощёчинами, недостаточными, чтобы я отступил.       Ну почему, почему он сам не уходит?       Лежит под моими ягодицами. Судорожно тянет воздух через рот. Кладёт на меня свою свободную ладонь. Начинает ею двигать.       В первые мгновения я этого не осознаю и не понимаю. Я глупо пялюсь на его пальцы на моей эрекции, такие мягкие, что я не сразу замечаю давления. Я перевожу взгляд на его лицо, всё в слезах, должно быть, из-за прожигающих запахов, но глаза неотрывно на мне, ждут реакции. Не видят, потому его пальцы сжимаются сильнее.       Меня так мутит, что всё кажется сном. Ощущения дышат веером по всему горячему телу. Но только сильнее разжигают костëр из меня. Я глажу Феликса везде, где могу дотянуться. Он так нежен со мной, что его альфьей природе я больше не верю. И прикрываю глаза, иначе они прожгут его голодным взором.       Мне слишком хорошо. Я не понимаю, как может быть… так.       Так!       — Так?       — Та-а-ак…       На выдохе я протяжно стону. Мои руки находят его член на ощупь. Свои движения я подстраиваю ему в такт. Феликс мычит так раскатисто, что я не могу не посмотреть на него. Я хочу видеть того, кого люблю больше всего, что ещё существует. Хочу прикасаться к нему бесконечно. Хочу попробовать его. Хочу поцеловать по-настоящему.       Тянусь за этим поцелуем, но Феликс впечатывает руку в мою грудь. Останавливает движения. Говорит загнанно и устало.       — Мне нужно. Подышать. Отпусти. Всего минуту.       Наивная просьба. Никуда и никогда. Тем более сейчас, когда я почти на небе и явно не в себе.       Не отпущу.       Феликс дёргается, пытаясь встать, а я не отпускаю. Я взбешён. Я в той концентрации желания, когда мои руки ранят. Они переворачивают на живот и прибивают его лицом в подушку. Они направляют мой член между его бёдер. Они удерживают от попытки перевернуться. Заламывают руки. Впиваются в кожу.       Я закусываю шею Феликса под самой линией роста волос, прилипаю грудью к его спине и двигаюсь. Хаотично и жадно. Я слышу, как рвётся ткань, и скрип зубов. Ликс клокочет подо мной и рычит непритворной угрозой. Дёргает тазом так, что меня подбрасывает и опускает обратно. И я совсем выпадаю из себя.       Я и без того еле держался, но этот шлепок наших тел друг о друга превращает меня в совершенного зверя, не знающего слова «контроль». Последнее, что помню: свои пальцы, почти рвущие кожу на его боках, кинжальный запах Феликса, бьющий мою грудь удушьем, и его железистый вкус на языке.       А дальше меня нет, только тьма.