Кино на радио Весны (18+)

      От моего дня рождения до концерта я почти грешу самосожжением.       Апельсины, торт, журнал, залатанная подушка, закончившийся гон, возвращение родителей. Ничего особенного, но мне страшно так, как не было от самых пугающих фильмов ужасов. Мысли, что кроты, прорывают ходы в моём мозгу и оставляют вместо серого вещества пустоту, полнящуюся сомнениями. Что если о произошедшем узнает кто-нибудь? Что если родители поймут, что я влюблён в лучшего друга? А сам Феликс понял, что я в него влюблён? Или решил, что я его по-животному использовал?       Феликс, конечно, заверял, что всё в порядке, и я ему верил, но не обижаться на синяки — это одно, а дальше быть друг другу кем-то — совсем другое. Я не понимаю, что между нами. Сам в этом виноват. Когда была возможность спросить — трусил, когда решился на разговор, спрашивать стало не у кого.       Отец всё-таки увёз Феликса в Польшу через несколько дней после нашей ночёвки, и долгие дни, что Ликса не было, я терзался абсолютным непониманием. Что дальше? Есть ли у нас с ним будущее? Если да, то какое и где? Если нет, то… Об этом предпочитал не думать, потому что не знал, что делать с настоящим.       Тем настоящим без Феликса, в котором у мамы обнаружилась закрытая форма туберкулёза, отца попросили переехать работать в Крым, а у меня началась подготовка к проектной работе и грядущей сессии в университете.       Наступившие одинокие дни не имеют цвета. Еда и напитки теряют вкус. Я плохо сплю, сильно устаю, не понимаю эту жизнь и мечусь между суровой реальностью, где нужно благоразумно и ответственно делать слишком многое, и своими снами, в которых только и делаю, что схожу с ума по единственной причине.       Феликс снится мне.       На моих губах. В ладонях. Под грудью. Я не знаю, воспоминания это или фантазии, но ясно вижу картинки из той самой ночи. Мои пальцы, глубоко впившиеся в его бёдра. Наши потирающиеся друг о друга тела. Жалящие укусы на спине. Всхлипы. Шлепки. Борьба не на жизнь, а на смерть…       Мы танцуем угрозу, сбивая простыни на кровати. Сцепляемся, как два заклятых врага. Боремся, пытаясь дотянуться до пульсирующих в шее вен и разорвать их, но зверь Феликса жаждет моей смерти, и его разум этому противится, а моё нутро действует одним вектором. Оно хочет им жить. Потому моë тело успевает быстрее, к его кадыку присасывается, лишь чтобы огладить языком и прожечь губами.       Я его люблю всем собой и оторваться не в силах.       За это получаю затрещину. Другую, третью. Голова уже раскалывается от ударов, а я лишь сильнее впиваюсь в Феликса собой. Взбесившись от отсутствия правильной реакции, он валит меня в подушки и душит. Я мигаю, а может, на миг теряю связь с сознанием, и вот уже Феликс сидит на мне верхом.       Запрокинув голову, он сам задыхается от удушья. Его серебряные слёзы, слепя, стекают по шее до груди. Ему невыносимо плохо, но он закатывает глаза, дышит широко открытым ртом, стонет хрипами, двигает тазом, подаваясь навстречу моему кулаку, а мой член скользит между его ягодиц, потираясь головкой о мошонку.       Мог ли мой разум такое лишь выдумать? Могла ли реальность действительно быть такой? Я не соображаю, но даже во сне не могу не ломаться от распирающей грудь любви.       Мне жарко и влажно. Томно и остро. Жгуче и колко. И так нестерпимо хочется внутрь Феликса, что я, лишь допустив мысль проникновения, просыпаюсь от тянущей боли и с испачканным бельём.       А сразу после этой страсти я вынужден дышать пустотой.       Нужно вставать, отглаживать одежду себе и отцу вместо мамы, которую отправили в диспансер, и идти в поликлинику проверять манту. После я спешу на лекции. Затем домой стряпать что-нибудь на обед и ужин, пока отца задерживают в институте. Дальше нужно разбираться с геодезией. И составлять план к обмерной практике.       Мне нужно успевать жить, но я трачу время на тоску по Феликсу и везде опаздываю.       В соседнем дворе почти каждый день собираются Крысы. Я лишь единожды посетил их: проставился Жигулёвским после дня рождения, но после — не нахожу в себе сил прийти в компанию без Ликса. Мне плохо без него настолько, что вся текущая жизнь и проблемы кажутся какой-то незначительностью, а сам я без друга — ноль без всего.       Почти каждый вечер я с наивной надеждой звоню Феликсу на домашний, но его мама устало отвечает, что не в курсе, когда именно они с отцом вернутся. Пока во мне ещё есть какие-то силы держаться, я читаю библиотечные книги о любви, изначально взятые для моей мамы, и верю в возможность нашего счастья. Когда силы покидают моё тело, я просто мирюсь с тем, что Феликса в моей жизни больше не будет никогда.       Он наверняка сбежал от меня подальше.       Но он возвращается так же внезапно, как пропал. Просто кричит в окно в прохладных апрельских сумерках, и вот уже я без куртки сбегаю по лестнице в его объятья. Мы долго стоим, переплетённые, молча. Нужно что-нибудь сказать, но сердце так ухает в груди, что кажется, из слов ничего не будет слышно. Ещё минута, две или десяток — и Феликс фыркает, ворчит, что я простыну. А затем тянет к своему подъезду. В свою квартиру. Свою комнату.       Там мне хочется повалить Ликса на постель и сделать всё то, что виделось во сне, но я даже поцеловать его не решаюсь. Мы ведь так и не обсудили, кто мы друг другу и что. Вдруг всего лишь друзьями остались? Наверняка друзья и только. Иначе Феликс бы прикрыл комнатную дверь и не болтал бы о своей поездке. Он бы хотел целовать меня, как я его, и целовал бы.       Но он — нет.       И я кусаю губы изнутри, потому что так больно не занимать их действительно важным делом и слушать что-то про целый самолёт со снятыми сиденьями, десятки сумок, какие-то переговоры, транзакции валюты через Ригу в Варшаву…       Феликс продавец переплетённых историй. Он говорит и говорит, и как бы между прочим достаёт из большой клетчатой сумки что-то яркое и тонкое. Снова какой-то журнал, но картинки не откровенные, а яркие, нарисованные.       — Комикс, называется. Помнишь, мы в каком-то фильме видели, и тебе такой же захотелось? Только посмотри, какое качество печати. Не какая-нибудь Мурзилка. Правда, тут всё на английском. Но и без перевода почти везде понятно, что делают. Красиво, скажи.       — Красиво, — киваю я, думая о его горящих глазах. И руках. И линии плеч. И шее, откуда так любимым пахнет. Но кроме облепихи ещё чем-то, чего я не могу понять.       Когда Феликс подсаживается ближе, я принюхиваюсь, и мне почему-то становится нехорошо. Представляются чужие поцелуи на моём. Может, это всего лишь след хвойного мыла, но мне всё равно чудится что-то лишнее в Феликсе. И он совсем не прибавляет спокойствия. Он ненавязчиво выгоняет меня домой.       — Ладно, мне завтра весь день отцу помогать. В комиссионке теперь всё до потолка сумками завалено. И надо с дороги помыться. Увидимся вечером? Ты до скольки на учёбе?       — До двух, — ворчу я, уже нехотя надевая ботинки, — Но мне потом надо маму навестить.       — На работе?       — В диспансере.       — Чего-о?       Феликс застывшее сожаление. Пока он накрывает мои плечи своей курткой и провожает меня обратно до квартиры, я рассказываю ему про семейное, а он хмурится и выглядит до глубины души задумчивым. Он старается приободрить словами, но мне совсем не слов от него хочется. Я хочу его тепла, но мы прощаемся на ночь.       А через несколько дней — ещё надолго.       — Опять нужно ехать, — сообщает Ликс, устало перетаптываясь в моём коридоре. — Но перед концертом я, конечно, вернусь. Ты тут пока готовься и меня не забывай.       Оставив целую сумку импортных вещей для нашей семьи, Феликс улыбается как-то вымученно, обнимает напоследок и сбегает в подъезд. А я опять натянут. С каждым его шагом прочь тоскую так, словно меня облепиховая недостаточность разъедает изнутри.       Как я могу его забыть, если каждую секунду боюсь, что он ко мне не вернëтся?       Он сам вернее забудет меня, потеряется, убежит. Он же Солнце. Он всем светить должен. А я его хочу себе одному оставить. И мне слишком плохо оттого, что мы толком и побыть вместе не успели.       Сходили к Крысам раз, послушали парочку новых кассет, побренчали на гитаре, упились пива и разошлись по норам. Другие дни Феликс допоздна работал. Реализовал привезённое, пока его отец подсчитывал маржу и составлял списки на новый закуп. И хотя мы пересекались вечерами, Ликс был таким измотанным, что я делал вид, что у меня тоже гора дел, и отпускал его спать.       Те час-полтора были издёвкой в сравнении с бесконечностью, которую я хотел бы провести с ним. Мне тогда было мало, а теперь так совсем дефицит. Хочется броситься вдогонку и всë-таки сказать Феликсу слова любви, и я решаюсь, но ещё на полуэтаже в подъездном окне вижу, что он, слишком нахмуренный, уже садится с отцом в такси. И, может, мне это только кажется, но на мои окна он, уезжая, бросает тоскливый взгляд.       — Уже скучаю, — моё откровение разносится над лестничной клеткой.       А в голове только сожаление. Почему я снова не спросил его о чувствах? Ничего не сказал о своих, когда мог? Может, шанса больше не представится. Может, он в аварию попадёт. Разобьётся в своём самолёте без сидений. Или где-то там за границей встретит красивую омегу и останется. А я здесь. Без солнца.       Вот-вот увяну.       Не знаю, как с этими ужасными мыслями я доживаю до конца месяца, но факт остаётся фактом. Последние выходные апреля я почти не дышу. И к внезапно разразившейся попугаем входной двери еле плетусь. Мне кажется, там в подъездной неизвестности плохие новости, потому не смотрю в глазок и замок поворачиваю замедленно. Но за дверью вдруг счастье.       Там Феликс. Глаза в синих мешках. Голова со странным отливом бронзы. Мозолистые руки протягивают какой-то коробок. Губы говорят: «Привет. Это вот витамины маме передай».       А я опять хочу передать сердце прямо в его руки.       — Что там за ходьба ночами? — возмущается отец.       И только это удерживает меня от поцелуя.       Я так и выкладываю родителю, что Феликс вернулся и принёс лекарство, пока сам тяну того в квартиру. Мечусь. Оглядываю его жадно. Оттесняю от двери своей фигурой. Хочу, чтоб он остался на ночь (навсегда) и всё о своём долгом отсутствии рассказал.       Я скучал неизмеримо, а он будто бы вовсе нет.       — Мне обратно надо, — говорит усталая улыбка. — Я грязный, только с дороги. И мама ужин готовит.       — Еда есть. Колонка работает, — я киваю на дверь ванной и впиваюсь в чужие запястья, не желая отпускать. — Позвоню твоим, скажу, что ты останешься.       — Да не. Завтра дела. Неудобно.       — Удобно. Иди, я принесу полотенце.       Я не даю Феликсу опомниться и отказаться. Одно его появление наполнило меня силами, так что я бодро подталкиваю его к ванной и отцу как факт сообщаю, чтобы Ликс совсем уже не смог сбежать:       — Пап, Феликс с ночёвкой.       Феликс с ночёвкой.       Пока он отмывается, я не нахожу себе места, разгораюсь суетой. Отпрашиваю Феликса у родителей, обещая отправить его домой ровно в восемь утра, пихаю в щель ванной двери сменную одежду, разогреваю ужин, ставлю чайник, перестилаю свою грустную постель и жду.       Скоро он чистый, но несвежий на вид усаживается на табурет в кухне. Жуёт жареную картошку с сосисками и что-то тихонько рассказывает. Усталость сидит на его веках и утяжеляет руки. Мне хочется попросить Феликса замолчать и покормить его самому, и я бы сделал это, но в кухню входит отец, и мне снова приходится давить свои желания.       Папа льёт в кружку заварку и поёт моему другу дифирамбы за оставленные ранее подарки. Я молча жду, когда поток благодарностей закончится и опустеет феликсова тарелка. А потом вдруг:       — Раскладушку-то достать? — отец хлюпает чаем. — А то вы давно уж не дети на одной кровати моститься.       — Не надо, — вырывается из меня раньше, чем могу сообразить, — мы валетиком ляжем.       — Всё равно ж неудобно. Кровать узкая.       — Да пап, не надо никаких раскладушек, Феликс свой.       Феликс мой.       Я решил это в одностороннем порядке, но пока не знаю, как сообщить всем остальным. Особенно ему, в нашем обсуждении не участвующему.       Когда после молчаливого умывания перед сном мы наконец оказываемся в моей комнате, я благородно уступаю Феликсу место у стены с неблагородной мыслью наконец сказать ему всё, отрубив любые пути к отступлению. Но отрубается Феликс. Едва его голова касается подушки, он довольно стонет, котом потягивается под мягким одеялом и, произнеся три неразборчивых слова, засыпает.       А я всю ночь не смыкаю глаз. Смотрю неотрывно, дышу беспрестанно, хочу поцеловать, но будить свой мир не решаюсь очень долго. Лишь под самое утро, когда мне верится, что Феликс будет рядом всегда, я позволяю себе стать к нему ближе. Переплетаю пальцы с его безвольной тёплой рукой, касаюсь губами лба. Феликс морщит нос, но не просыпается. Тогда я осторожно целую его губы и вместо овец считаю еле различимые в темноте веснушки.       Две слипшиеся — за одну.

***

      Я безбожно просыпаю. Будит меня не отец, не будильник, не трезвонящий в коридоре телефон, а подорвавшийся ужаленным Феликс.       — Блин-блин-блин! Мне пора, — он переползает через меня, одевается вмиг и хлопает входной дверью, а я опять остаюсь со своей невысказанной любовью и твёрдостью в штанах.       Так и хожу, отчаянно неприкаянным.       В следующие дни у Феликса совершенно нет на меня времени. Пока по московским улицам течёт первомайская демонстрация, Ликс рыбачит, изгибаясь в потоке потенциальных покупателей. Второе, третье и четвёртое мая расхламляют их комиссионку почти подчистую и лишают Феликса последних сил. Мы договаривались встретиться вечером пятницы и наконец побыть вместе, но…       — Он спит, — говорит мне его мама, всё-таки пропуская в квартиру. — Совсем измотался с этой торговлей. Но можешь попробовать разбудить.       Я киваю, но в комнату Феликса захожу с грушевой газировкой в бутылке из-под Пепси и желанием охранять чужой сон. Как можно его прервать, когда Феликс лежит, как мирная весна на подушках, и его губы — бутоны нежных роз, а весь он…       Просто моя любовь.       Я только теперь понимаю, что в моей голове, как только осозналось к нему чувство, родилась ещё и поэзия мыслей. Не понимаю только, откуда во мне столько живописи слов, если я что на изо, что на литературе всегда был плох и совсем неромантичен. Но Феликсу в ноги хочется класть цветы, и песни писать, и стихи декламировать. А я просто глупо сижу на краю постели и ничего-ничего не дарю ему.       Разве что спутанные волосы перебираю тихонько и, оставив у постели газировку, через полчаса всё-таки ухожу домой.

***

      На концерт идём не только мы, но и все Крысы. Если честно, мне кажется, что идёт весь город и вся страна. Очередь начинается от метро и не заканчивается в обозримом будущем. Но я не в обиде.       Я в любви.       Внутри меня раскалывается что-то и лава течёт. Сегодня я точно скажу Феликсу прямо, что жить без него — не жить. Знаю ведь, что в прошлые разы он не понял. Ни тогда на крыше. Ни в гон на моей постели. Ни чуть раньше сегодня, когда я его поцеловал в щёку. Мы только-только билеты из кассы забрали, отошли с десяток метров в проулок, и меня впечатало. Хотел спасибо на ухо сказать, а получилось под кожу лица.       Он мне этой кожей улыбнулся, а я окончательно убедился, что две веснушки вместе — это точно одна.       Я хотел бы признаться в тот же момент, но вдруг решил, что если Феликса моё откровение расстроит, то концерт для него будет испорчен. Потому решил ещё немного подождать.       Теперь толпа вокруг и дышать почти нечем. Температура мая притворяется августом. Или это я снова горю. Пока мы в бесконечной очереди, наши, крысиные, отыскиваются в орде таких же модных рокеров. Альфы в берцах, куртках, джинсах и омеги в боевом раскрасе, коротких юбках и ярких ветровках — все с трёхэтажными начёсами волос. Кто-то пьян ожиданием музыки, кто-то водкой, кто-то — ах да, это я — Феликсом.       Он окружён: принимает заказы на косметику и кассеты, но не сломлен. Устало улыбается и записывает что-то в небольшой блокнот огрызком карандаша. Обнесённый забором из людей, Феликс похож на звезду, раздающую автографы. Только я от всех стою чуть поодаль, заново собираясь с духом, да Крыс с Яном перетирают что-то с недовольством в тоне. Подслушивать их я не хочу, потому сканирую публику вокруг, но скоро Янчик бьёт меня по плечу. Пихает мятую десятку. Потупившись кивает на Феликса, передай, говорит, я перепутал. Я сперва не понимаю, затем вспоминаю и киваю.       Позже пользуюсь случаем и свою руку кладу Феликсу в карман. Шепчу на ухо — почти целу́ю:       — Ян раскаялся.       Наши пальцы в проёме одежды пересечены и бьются пульсом. Феликс поворачивает голову и смотрит странно. Снизу вверх. Почему-то впервые осознаю, какой он хрупкий. Он в моих глазах — всегда огромное, сильное, непоколебимое. А сейчас смотрит так, как будто я его всё-таки сломал, и он маленькое и потерянное.       В точности как я.       Хочется сжаться. Обняться навсегда. Но в спину подталкивают. Приходится спрятать руки в свои карманы и сделать шаг без Феликса. Один, другой. Не знаю, как можно разучиться ходить за мгновения, но забываю. И весь свой признательный настрой почти теряю, стоит нам попасть на стадион.       Я чувствую себя песчинкой, потерянной в бескрайнем океане. Сперва поёт кто-то мне неизвестный. Затем, наконец, объявляют КИНО. Сцена заливается красным. Вокруг крики и сотни огней. Перед глазами белая гитара. Витя приветствует. Говорит, что из Японии прилетел приболевший, это по голосу слышно. Грустно, но знаю, что он выздоровеет.       Жаль, что я уже нет.       Моя болезнь держит Лию за талию: омега напилась заранее и шатается, что-то шепчет в мои-его уши. Мне от её губ в неположенном месте мерзко. А его рука не на мне ощущается предательством. Хотя он мне ничего не обещал и не должен, я всё равно посылаю Феликсу эту мысль, и скоро он отводит девчонку к главному.       — Капитан, возьми ответственность.       Крыс прижимает Лию к себе ритмом новой песни и счастливым смехом. Ликс ко мне становится. Я успокаиваюсь и почти воспринимаю концерт. Кратко счастлив оттого, что Феликс под боком. Но сильно боюсь, что это не навсегда.       — Нам бы после поговорить, — шепчет Ликс в паузу.       Я расслышал, но делаю вид, что нет, и переспрашиваю. Феликс жмётся ближе, повторяя, задевает мочку губами. И вот теперь я правда перестаю слышать. Слишком соскучился, слишком изнемог. Страшно хочу, чтобы он повёл по шее поцелуи. И сам его хочу целовать.       Даже тянусь.       И хотя мы в эпицентре тьмы, посторонних запахов и громких звуков, а все окружающие в музыкально-пьяной незамечающей эйфории, я вдруг ловлю на своей груди твёрдую ладонь, не позволяющую коснуться.       Феликс моё желание прочитал. И остановил благоразумно и жестоко. И взглядом напомнил.       Мы не в той стране.       Не в том времени.       Не в той вселенной даже, чтобы внутренности выставлять напоказ.       Я хмурюсь, ужаленный сердечной болью, и снова хочу убежать. Понимаю, что ничего у нас не выйдет, и порываюсь уйти, на всë наплевав, но та же рука меня останавливает вновь. Феликс крепко держит футболку, затем находит мою ладонь и сжимает, вместо слов признаваясь в чём-то взглядом.       На дне чужих глаз вижу себя и что-то, похожее на отблеск надежды. И я хочу ей отдаться, но мне нужны слова. Вдруг я путаю. Вдруг мне всё наше совместное приснилось только. Вдруг, как в той песне на флекси, герой любить не хочет, но о любви поёт?..       КИНО тоже поёт о любви. Выдаёт много эмоций, гитарных рифов и глубоких смыслов. Стадион зачарованно качает кожанками и воет в небо, а Феликс время от времени цепляет мою руку своей и заставляет подпевать. И улыбается снова, пусть и устало. Я не улавливаю происходящее, но счастлив рядом с ним почти на все сто. Для полного и бесконечного хочу наконец трезво признаться и получить прямой ответ. Наши гляделки мне надоели, сейчас я из-за них пропускаю то, что многие позже назовут лучшим воспоминанием жизни, и сердечные ритмы — во всё остальное время. Я не то чтобы жалею, но очень хочу перестать разрываться. Пусть Феликс наконец что угодно скажет: он меня и так, и так убьёт.       До этого момента всего одна песня остаётся.       «Перемен!» — требуют наши сердца.       И здесь текст снова обо мне. Или о нас с ним? Или о каждом живущем. Всё множество тысяч людей вокруг нас поëт:       «Мы не можем похвастаться мудростью глаз,

и умелыми жестами рук,

      Нам не нужно всё это, чтобы друг друга понять.       Сигареты в руках, чай на столе —

так замыкается круг,

      И вдруг нам становится страшно что-то менять».              Последние фразы Феликс пропевает, нечитаемо глядя мне в глаза. Во мне что-то взрывается, и пока не догорели последние аккорды, я хватаю Ликса за руку и веду за собой прочь со стадиона. Он не противится, ничего не спрашивает, потому я долго молча бреду вперëд. Район не слишком знакомый, дома выше наших, улицы просторней, а я не знаю точной цели, но глазами рыскаю по кварталу в поисках тени. Нахожу её, по ощущениям, уже за границей города, когда людей поблизости нет, а где-то неподалёку грохочут поезда. Там прожектор на заборе горит маяком, но я замечаю рядом с ним проход, и у серо-невзрачного здания, скорее похожего на нежилое, я наконец ныряю в дворик с аркой.       Здесь у стены в закутке темно-темно, и после яркого света спасительно не видно глаз, но я почти слышу и осязаю взгляд Феликса на себе. Хотел бы ухватиться за его руки, но теперь мы параллельные линии и больше не соприкасаемся. Я смотрю в пустоту, пытаясь расставить три нужных слова в правильном порядке на своём языке, а не выходит, будто говорить я никогда не умел.       Дышится сложно.       Окружение кажется неподходящим.       Страшно что-то менять.       Но я не могу нести своё бремя дольше и, пока во мне ещё есть силы, гибельно сообщаю голосом:       — Я тебя люблю.       — И я, — Феликс вдруг закашливается, — тебя.       — Нет, ты не понял…       Отчего мне так хочется плакать?       — Я не дружески. Я по-настоящему.       За секунды его молчания я почти успеваю умереть и привыкнуть к окружающему мраку. Его лицо вырисовывается хмурым и непонимающим. Я слышу резкий выдох. Следом хриплый вопрос:       — Ты думаешь, я тебя понарошку?       — Я не знаю, — моим шёпотом.       — Не знаешь? — его громом.       Действительно ли я такой идиот, каким кажусь себе после этого вопроса? Правда ли я до этого момента не знал? На самом ли деле Феликс снова так близко?       — Я тебя тоже люблю по-настоящему, — раздаётся злобное у моего лица. — Хоть ты и беспробудный дурак.       Во мне что-то умирает и возрождается. Замерзает и тает. Разрывается и срастается обратно.       От неверия только шепчется:       — Точно?       — Точно. Давно и прочно.       — Но ты не говорил.       — А разве говорить обязательно? — фыркает Феликс. — Я думал, по поступкам тебе ясно всё. Многие друзья к тебе в гон приходят и позволяют… всякое?       — Прости. Я просто…       Наше всякое снова в голове. И Феликс, как тогда, на расстоянии желания.       — Просто глупый, — завершает Ликс беззлобно. — Но я привык. Почти уже.       Его вздох недовольный. Вид уязвлённый. А руки горячие. Они тянут меня к себе ещё ближе. Обнимают дрожью. А губы Феликса говорят с придыханием:       — Только я всё ещё не знаю, что с тобой делать. Хочу трогать, но могу ли? Ты то гонишь меня, когда мы наедине друг с другом, то ближе тянешься, пока мы у всех на виду. И я совсем уже потерян. Залезть бы в твою голову, понять, что там надумано.       — Там только о тебе. Хочешь, всё-всё расскажу?       — Хочу.       Я раскрываю рот, но слова почему-то заканчиваются. Феликс ждёт, а я никак не могу вылить мысли, потому что его уже видимый взгляд снизу вверх делает из меня застывший кисель. Что я могу сказать? Что хочу его рядом всегда? Что погибаю, когда он не со мной? Что и поблизости погибаю тоже? Особенно когда он к моему лицу становится вплотную.       — Очень многословно, — не дождавшись моих слов, шепчет Феликс и почти отчаянно вжимает меня в себя. — Как же сложно с тобой, Джин. Я умираю, но мне так хочется…       Я не хочу вдаваться в смысл слов. Вместо ответа вдаюсь в его губы. Прижимаюсь к телу. Дыхание краду. Нет, Феликс сам его отдаёт, а я пробую уже осознанно, и это лучшее из того, что я когда-либо чувствовал. Жаркий воздух. Влага на губах. Мягкие касания, которые хочется сделать глубже. Наши синхронно впившиеся друг в друга пальцы.       Мои, прижимающие.       Его, отталкивающие.              — Давай мне дышать, — просит Ликс томно. — Пожалуйста, Джин…       А я не могу. Я хочу стать его воздухом. Хочу вытеснить из его груди всё постороннее. И вытесняю, кружа своим языком вокруг его, кусая губы, комкая феликсову футболку до тех пор, пока меня не останавливает настойчивое:       — Хëнджин.       Он никогда не зовëт меня полным именем. Оно для слишком серьёзных разговоров. Оно плетью бьёт по ушам. Оно заставляет меня отстраниться.       — Не хочешь? — спрашивает из меня обида.       — Хочу. Очень. Но твои феромоны меня душат.       — Но п-почему?       — Ты же альфа, Джин, — хмурится Феликс, словно банальные вещи втолковывает. — Природа сделала нас несовмещающимися. Разве сам не чувствуешь?       — Не чувствую, — во мне лишь магнетизм к нему. — Я могу вообще только тобой дышать. Я даже хотел бы.       — Значит, даже мой запах тебе приятен?       — Конечно. Разве может быть иначе? Ты весь для меня… будто создан.       Феликс шумно вздыхает. Теперь его зрачки даже в тени на порядок темнее всего вокруг. Они меня буравят почти до боли. Я совсем не понимаю:       — Что ты?       — Завидую. Если тебе правда всё это так легко.       — У тебя совсем не так?       Ликс молча качает головой. Спустя долгую паузу добавляет:       — Чем дольше я тобой дышу, тем больнее. Когда ты далеко, всё нормально, но если вот так близко, это… — Феликс вздыхает, — словно костёр вместо лёгких. Вот как у меня.       Мне хочется его утешить. Мне хочется его приласкать. Мне хочется понять нашу разность, решить еë и слиться с Феликсом снова, но я боюсь сделать хуже. Так и стою с застывшими на нём руками и непониманием на лице.       — Я покурю, и продолжим, ладно? — по моей щеке пробегает шершавая ладонь, и я делаю шаг назад. — С табаком на рецепторах мне полегче.       Низкий голос не ждëт ответа. Пальцы достают сигарету, чиркают спичкой. Яркий огонëк освещает нас, найденных и потерянных, у грязной стены. Затем превращается в след на моей сетчатке и красный пепел на его Космосе.       — Иди сюда, — зовëт Феликс, выпустив дым пары вздохов в сторону.       Он притягивает меня за бок, затем запускает руку мне в волосы. Он клонит меня к своему лицу, раскрывает губы, и я ныряю в него, пока могу.       На моëм языке горький табак и сладкая слюна. От влажных звуков и более резких движений внутри рта у меня подгибаются ноги и член твердеет до боли. Я стону Феликсу в губы. Он из глубины груди то ли рычит, то ли мурчит. Вибрирует под моими руками, затем резко отстраняется и шипит, будто порезался.       Вдох, другой, на третий он делает затяжку, выпускает дым вверх, а я не могу не припасть к его манящей шее.       — Ах! М-м-м. Джин… Перестань… Я…       Феликс дышит часто и тяжело. Просит остановиться, но я в очередной раз не могу оторваться от его сладости.       Меня подожгло ещё на осознании его взаимности. Теперь эйфория отключает разум.       Его ключицы хочется кусать. Футболку — снова порвать. И растерзать, расчертить всё тело поцелуями. Чтобы он ни о чëм, кроме меня, не думал и чтобы знал, как сильно я горю и без костра в моих лёгких.       — Хëнджин…       Теперь моë имя выдыхается шëпотом. Оно — томная просьба и однозначный приказ. Его рука мягко, но настойчиво сжимается на моей челюсти. Я отстраняюсь вновь. Медленно и ненавистно принимаю невозможность касаться его губ и шеи. Затем усваиваю своё желание и позволяю коленям подогнуться, чтобы целовать его намного ниже.       Моë лицо проходится теплом касаний от его кадыка до пупка. Замирает перед ремнëм на джинсах. Феликс судорожно всхлипывает. Ведёт рукой с сигаретой перед моим лицом, словно пытается прогнать дымку. Стремится понять реальность. Старается постичь меня.       Я сам себя совсем не знаю. Я вообще в этом деле почти полный профан, но мои руки синхронно ложатся на ширинки и гладят по ткани.       Его. Потому что нестерпимо хочу.       Себя. Потому что изнемогаю от боли.       — Что ты…       От касания Ликс отшатывается к стене. Делает громкую последнюю затяжку и запускает окурок в атмосферу, а в мои волосы — свои пальцы. Пока я медленно обвожу рельеф и глажу его поверх ткани, он тяжело дышит и массирует мою голову, но стоит мне замедлить движение и взглянуть вверх, его ладони вздрагивают.       — Ты же не станешь?       — Стану.       — Неподходящее время.       — Подходящее.       — И неправильное место.       — Правильное.       — Джин, не стоит…       — Скажи, что не хочешь, и я остановлюсь.       Вместо ответа Феликс звучно сглатывает. Я понимаю, что хочет, но просить о таком вслух не станет. Я бы тоже не смог озвучить. Но вот сделать — запросто.       Я что угодно сделаю для него. Теперь уже точно. Делаю.       Его спина упирается в кирпич. Ремень звенит бляшкой. Молния шуршит. Вздох облегчения слетает с губ одновременно со съехавшими до колен джинсами. Член дëргается под тканью трусов навстречу моему безумному дыханию.       Сам Феликс надо мной — снова статуя. Недвижимый. Застывший и прекрасный, как Давид. Молчит и смотрит с прищуром, словно до последнего верит, что я остановлюсь. А я тяну бельё ниже и не останавливаюсь.       — Я люблю тебя, — напоминаю я перед поцелуем.       И касаюсь его плоти, как хотел бы касаться губ.       Медленно.       Жарко.       Настойчиво.       Влажно.       Ласково.       Томно.       Жадно.       Любовно.       Мои губы проходятся по его длине трижды, прежде чем я раскрываю рот и вбираю в себя головку.       — О, боже… — раскатывается эхом под аркой, и мне невольно хочется расхохотаться своим грешным ртом.       Феликс дрожит во мне. Стонет от моих неумелых ласк. И любит, теперь я точно знаю, что любит. Его чувство и моё странное счастье ощущаются твёрдостью члена на языке и болью в проасфальтированных коленях. Несмотря ни на что, мне хорошо, как никогда не было.       Или было, есть и будет всегда, когда я рядом с Феликсом.       Я облизываю его, расстёгивая собственную ширинку. Наматываю на язык его вкус, приспуская свои джинсы. Обхватываю себя через ткань белья и потираю свой болезненный стояк, осторожно касаясь Феликса зубами.       Затем целую.       Лижу.       Согреваю Ликса дыханием и своими стонами.       Медленным и очень осторожным посасыванием ласкаю его головку.       Мои ощущения одновременно притуплены и сконцентрированы. Где-то в параллельной вселенной Феликс протяжно мычит. Его руки на мне горят. Запах оседает на коже остротой. Вокруг клубится западня желания. Животная природа призывает меня взять, но я сжимаю собственное возбуждение, потому что кончить хочется нестерпимо.       И потому, что сперва должен сделать хорошо Феликсу.       Он зовёт меня еле слышно. Выпутывает свои пальцы из моих волос и запрокидывает руки себе за голову. Смотрит вниз на моё непонимание и совсем бесшумно молит:       — Возьми глубже, прошу.       Меня так ведёт от его голоса, что руки с моего паха взлетают к его бёдрам. Я вбираю член так глубоко, как могу. Следом двигаю языком, внутри рта оглаживая его длину. Хочу спросить, нравится ли Феликсу теперь, но и без вопроса слышу. Болезненный, долгий выдох-стон, от которого по всему моему телу мурашки, а волосы на голове встают дыбом.       — Я люблю тебя, люблю, Хёнджин.       Его голос прокатывается по мне волной жара. Мне хочется отдать Феликсу всего себя, но я не знаю, как. Потому люблю его каждым своим движением. Я плотнее сжимаю губы. Скольжу по длине, выпуская слюну из уголков рта. Медленно покачиваю головой. Вперëд и назад, вперëд, назад…       Я ласкаю Феликса по наитию. Стараюсь быть нежным, но не контролирую собственные животные порывы. Пытаюсь двигаться в одном ритме, но сбиваюсь из-за переполняющего желания. Я забываю толкать его член языком. Не нахожу сил открыть глаза, потому что мир за веками кружится. Слишком сильно впиваюсь пальцами в бëдра. Наверняка делаю что-то ещё не так. Моя челюсть затекает, колени болят, футболка промокла у горла и душит, но Ликс так громко стонет, что остановить свои действия я не могу.       Ни когда его бëдра под моими пальцами вдруг вздрагивают. Ни когда его ладони тянут мои волосы, пытаясь задержать движение. Ни когда Феликс вскипает всхлипом и во рту становится ещё более вязко и горько.       Я останавливаюсь, только когда ощущаю, что захлёбываюсь.       Во мне едкий концентрат, который хочется сплюнуть, и я опрокидываю лицо в сторону и выливаю изо рта белеющую даже в полумраке пену. Глаза буравят асфальт, лёгкие судорожно дышат, в пальцах слабость, но я хочу продолжать делать Феликсу хорошо.       Я должен. Я обязан. Я был создан для этого.       Проморгавшись, отдышавшись и откашляв першение в горле, я возвращаю взгляд к Феликсу. Он слипся курткой со стеной, истекает слезами и загнанно дышит, а его возбуждение спало, отчего мне вмиг становится плохо. Я хочу дать ему больше ласк, больше любви, больше себя. Льну к нему снова, снова целую, слизываю влагу, суматошно пытаясь возбудить его вновь.       — Джин, успокойся. Хватит. Слышишь меня?       Слабый голос доносится откуда-то издалека. Я не реагирую, потому Феликс останавливает мои движения болезненными касаниями. Он тянет меня, пытаясь поднять. Удерживает мои руки, жаждущие впиваться в его кожу. Мы снова почти боремся и рычим, выплёскивая животную ярость в резкости поступков, но скоро меня впечатывает в стену.       — Хëнджин, вернись ко мне.       Феликс просит, и я нахожу себя застывшим в тёмном углу безликой подворотни. В ушах звенит одновременно мольба и угроза. Горячая рука давит на шею, затягивая поводок моего внутреннего зверя. Боль в затылке возвращает мне каплю разумности. Я впервые за несколько минут смотрю на нас почти осознанно. При всей серьёзности ситуации мы выглядим комично и совершенно нелепо. Наши плечи чернят кожанки, футболки под ними взмокли от пота, а джинсы болтаются у колен. Феликс вообще светится наготой.       Меня к ней снова тянет. Меня к ней опять не пускают. И изнутри меня рвётся стон.       — Ликс. Я должен тебя… сделать тебе хорошо. Пусти.       — Мне уже хорошо. Джин. Слышишь? Очень хорошо. Не нужно больше. Не сейчас.       — Но я… я…       Голова ходит кругом. Феликс не хочет меня больше. А я не могу и не хочу ему верить. Я чувствую неразрешённое звериное возбуждение, словно оно — его. Я хочу довести его до грани. Хочу Феликса в себе. Себя в нём. Наши запахи вместе. Нас в бесконечности.       «Разве я так много прошу?»       Возможно, я думаю вслух. Быть может, Феликс умеет читать мои мысли. В любом случае его рука на моём члене даже поверх ткани ощущается как очередное исполнение желания.       Для экстаза мне нужно совсем немного. Его краткий поцелуй на моих грязных губах. Его густой сладкий запах в моих загнанных лëгких. Его ритмичные поглаживания на моей изнывающей эрекции. И упëршаяся в мою грудь уставшая голова.       Я вскидываю одну руку Феликсу на спину. Другой веду по плечу. Забывшись, перемещаю ладони на шею и оглаживаю не скрытые кожанкой позвонки до затылка. А потом вдруг чувствую под пальцами необъяснимые неровности. Мучительно долго пытаюсь сформулировать вопрос. На грани оргазма внезапно сам понимаю, что на шее Феликса шрамы от моего укуса.       Осознав это, я несдержанно впиваюсь пальцами в его загривок.       Феликс рычит и сжимает на мне свою ладонь.       Следом меня накрывает.

***

      Мы приходим в себя медленно и неполноценно. Ликс восстанавливается быстрее, мне же приходится собираться с мыслями и силами целую вечность в десяток минут. В конце концов я нахожу себя в пространстве и времени и начинаю существовать заново.       Натянутые на влажное бельё джинсы — первый шаг в новую жизнь. Вторым шагом мы с Феликсом осматриваем друг друга и взаимно уточняем, всё ли в порядке. Наш третий шаг случается за пределы нашего случайного укрытия. Куда-то к обитаемой цивилизации и метро.       Мы идём долго и малоосознанно. Туда где громче шумит дорога и больше концентрация огней, потому что путь нам двоим совершенно незнаком. Мне хочется взять Феликса за руку, но я всё ещё сомневаюсь, что могу. Нам бы говорить бесконечность, но сил в моих саднящих губах и языке совсем нет, а рот Феликса занят сигаретой.       — Джин. Я хотел сказать тебе, — вдруг шепчет Ликс после новой затяжки, и я вздрагиваю, по одному лишь тону понимая, что через миг станет больно. — Я завтра снова уеду. Надолго. И ездить так теперь буду часто.       — По работе? — хриплю я.       — Да.       — Куда?       — Польша. Потом, может, Югославия или Турция. Посмотрим, где выйдет выгоднее закупаться.       Я шагаю на автопилоте. Долго терзаю его профиль взглядом. Держу в себе колкие слова, но всё-таки не удерживаю обиды:       — Сбегаешь от меня?       Феликс издаёт странный полусвист, полушипение и крутится на месте, вонзая в меня укор, дым и руки:       — Ты что, дурак?       — Определённо, — киваю я медленно, разглядывая его потемневшие глаза, — потому и спрашиваю.       Феликс смотрит раздражением. Его взор такой колючий, а вздох такой долгий и шумный, что к его концу я ощущаю себя сущим идиотом.       — Я хочу купить для нас квартиру, Джин, — сообщает Ликс, словно это само собой подразумевалось всегда. — Мы ведь… ты ведь хотел бы со мной… быть рядом?