Спорим?

       С Натаниэлем Андервудом Бартимеус был знаком давно — с самого первого курса. У них даже был шанс стать друзьями, но не сошлось. Из-за пары идиотских случайностей, разных взглядов на жизнь и своих упрямых характеров они столкнулись лбами, а там дальше покатилось: они, вроде как, не враждовали, но градус взаимного дружелюбия между ними оставался ниже, чем льды в Антарктиде. На четвертом курсе Андервуд и вовсе попал в компанию местной элиты и чуть не превратился в эталонного тщеславного ублюдка с оттопыренным мизинчиком на золотой чашечке. Благо, тогда же появилась Китти Джонс и хорошенько поправила ему мозги своим правым коронным без предупреждения. После этого Андервуд перестал вести себя, как сын депутата, став вполне терпим. Но черная кошка между ними уже пробежала. Возможно, даже не одна.        А вот шутки про то, что они с Андервудом похожи на собачащуюся парочку, сто лет прожившую в браке, как раз начались с Китти. Честно, Бартимеус пропустил бы мимо ушей ту первую подколку, если бы Андервуд в тот момент не среагировал на нее в своей непревзойденно-выводящей манере: Натаниэль сделал такое унылое страдающее лицо, словно у него разом свело все зубы, а за шиворот плеснули чан с мокрыми червяками, и поморщился.        — Что?.. Упаси боже. Не смешно. Не понимаю, как Птолемей его терпит. Как его вообще кто-то терпит.        Бартимеус оскорбился до глубины души. Шутка его задела мало. А вот последняя реплика — очень да.        Александрийский-старший считал, что заслуживал максимум закатанных глаз. Но никак не выражения бесконечного «фи» и не завуалированного намека, что, дескать, его вынесет только родной брат. Про Птолемея вообще было лишнего.        Поэтому когда Натаниэль с постным лицом окликнул его по имени, волоча за собой несчастный букет роз, египтянин сразу понял, что к чему. Ибо спросите Андервуда, что он выберет: признаться в любви Бартимеусу Александрийскому или расстрел — Андервуд без колебаний начертит на лбу прицел и встанет к стене.        Такой шанс вывести из себя высокомерного сокурсника Бартимеус счел придурью упускать. Чего только стоило лицо Натаниэля в этот момент! Бартимеус еще долго катался со смеху по полу в их с Птолемеем общей комнате, под укоризненный взгляд последнего.        Так что от маленькой части это всё-таки была личная месть. Бартимеусу ни капельки не совестно.        Ну, ладно, может быть, есть совсем чуточку.        Саймона Лавлейса недолюбливала добрая треть учеников, Бартимеус не оставался исключением. В одетом с иголочки декане экономического отталкивало буквально всё: прищуренный гадючий взгляд за очками, зализанные волосы и надменные интонации при подаче материала. Никто и никогда не мог сдать ему зачет на все сто баллов. Лавлейс давал на своих уроках кружку информации, а сцеживал на следующем бочку — и попробуй вякнуть против.        Но одно дело разделять тяготы придирающегося ко всему и вся профессора поровну, другое — стать избранным в каких-то личных садистских доёбках с ничего. Когда Лавлейсу на глаза попадался Натаниэль Андервуд, последнего становилось даже жалко. Во время сдачи контрольных или тестовых без приколов порой хотелось поинтересоваться, на каких тяжелых успокоительных сидит этот парень, потому что замечания декана экономического из раздела «я учитель, я так вижу, подышишь во время ответа неправильно — вылетишь вон» довели бы до легких телесных увечий даже самого мирного проповедника буддизма. Примерно схожая картина преследовала Бартимеуса с профессором Уайтвелл (разве что, в отличие от Лавлейса, она делала это в более серой беспощадной манере), поэтому египтянин не то, чтобы прям сочувствовал Андервуду, но он его понимал.        Так что ни врагами, ни друзьями Бартимеус и Натаниэль не были. Скорее — заклятыми знакомыми.        Или проклятыми. Тут как посмотреть.        Возможно, вчера не стоило так сильно ржать, а стоило сходить вместе с Андервудом в церковь, поставить свечку. И за ауру, и за карму, и за душевный упокой (на всякий случай). Штук десять. А лучше сто.        Потому что если бы они вдруг стали главными героями какого-нибудь сериала — это стопроцентно оказался бы тупой ситком: жизнь будто принципиально сталкивала их везде и постоянно, причем в поразительно нелепых историях, тасуемых, как карты Таро подвыпившей гадалкой каждое Рождество на год вперед. Cобственно, оно и привело к некоторым сомнительным шуточкам и не только.        Например, на первом курсе уборщица нечаянно закрыла их на несколько часов в инвентарной спортзала во время дежурства: они оба оставили телефоны в раздевалке и им пришлось торчать, прижавшись спиной друг к другу на матах до позднего вечера и поклацывая зубами в футболках, пока родители не спохватились пропавших детей.        На втором курсе во время эстафеты какой-то дебил кинул в затылок Андервуду мяч — тот свалился на пробегающего мимо Бартимеуса да так «грациозно», что еще неделю одноклассники ржали нам ними, рассуждая: можно ли их столкновение носами считать за первый поцелуй? (Про поцелуй Бартимеус сказать затрудняется, а вот то, что Андервуд ему едва зуб не вышиб и плечо не вывихнул — почувствовал очень даже).        На третьем они стали жертвами идиотского инцидента, которое нарочно не выдумаешь даже во сне при температура тридцать девять и девять. В тот год случилось страшное: Натаниэль Андервуд получил частичную амнезию головного мозга и забыл дорогу до своего парикмахера. От месяца к месяцу его отрастающие патлы превращались во внушительную гриву, грозя затмить даже старательно завитые локоны Джейн Фаррар — и черт с ними бы, с волосами, ну настала у парня готическая фаза, ну и бог с ним… Бартимеус, вон, в тот год почти пирсинг себе в брови да губе проколол, да был пойман матерью за ухо и так пропесочен до самого змея в эдемском саду, что стекла в доме дрожали (там даже бабушка в могиле услышала — стопроцентно, царство ей небесное). Однако именно новомодный стиль Андервуда стал очередной причиной двусмысленных сплетен, потому что в его копне волос застряли браслеты на руке Бартимеуса.        Как они там оказались?        Из-за руководителя театрального, Квентина Мейкписа.        Редкому виду тараканов в голове чудаковатого профессора пришло на ум, что нет у заваленного курсачами и сессиями студента большей мечты, чем стать актером его сюжетов. Пока все отпирались, как могли, выдумывая причины слиться, Александрийский-старший не удержался и предложил взять на роль принцессы Андервуда как раз из-за «шикарных кос». Кос, правда, у Натаниэля никаких не было, зато был хвостик, повязанный под затылком — вот за держащую их ленту Бартимеус и дернул прикола ради.        Разумеется, один из браслетов на запястье за треть секунды успел там запутаться.        Разумеется, Натаниэль тут же так мотнул башкой, что половина его скальпа едва не осталась у Бартимеуса.        Разумеется, машинально поддернутое запястье дернулось следом, и они едва не грохнулись со сцены в партер.        Разумеется, всё это произошло на глазах остального класса.        Следующие несколько минут Бартимеус и Натаниэль провели в интереснейшем квесте по изыманию золота из волос с сохранением всех патлов и конечностей при себе. С учетом того, что Александрийский мистическим образом застрял пятерней прямо у густых корней за затылком, а Андервуд тупо не видел, чтобы хоть чем-то помочь или хотя бы ускорить процесс — Бартимеусу пришлось выковыривать свои цацки чуть ли не в обнимку с ним.        Хотя были и свои плюсы: ходили слухи, что именно после этого инцидента Андервуд вспомнил дорогу до парикмахера и вернул себе нормальную прическу.        В общем, таких вот чрезвычайно долбанутых историй, где они оказывались вдвоем в необъяснимо дурацких обстоятельствах за годы учебы скопилось пруд пруди.        И кажется, на подходе намечалась еще одна. Самая грандиозная.                             Бартимеус вынырнул из воспоминаний, увидев остановившуюся на входе в заведение темную нахохлившуюся фигуру в пальто.        «Надо же, таки явился».        Андервуд начал хмуро осматриваться, оббегая взглядом посетителей за столиками. Бартимеус облегчил ему задачу: он вскинул ладонь, звякнув ссыпавшимися к локтю браслетами. Тонкий перезвон, казалось бы, сразу потонул в негромкой музыке и общем шуме голосов, но Натаниэль услышал и повернулся. Видимо, за те полчаса, что они разминулись после пар, начался дождь — в теплом свете кафе на его плечах заблестела влага, ворот пальто был высоко поднят, а волосы на челке прилипли ко лбу. Лицо Андервуда по обыкновению выражало последнюю степень страдания от несварения желудка.        — Ты не мог придумать что-то поближе к универу? — без прелюдий буркнул он, всем своим видом показывая, что делает огромное одолжение вообще появившись тут.        Бартимеус решил, что не позволит этому унынию в человеческом обличии портить себе настроение.        — Я бы с удовольствием пригласил тебя к себе, солнышко, но ты знаешь, что я живу в общаге в одной комнате с Птолемеем. Даже у него появятся неоднозначные вопросы, если я попрошу его куда-нибудь удалиться на неопределенное время, заявившись сегодня туда с тобой. Но если ты очень настаиваешь…        — Так, ладно, всё. Проехали.        Бартимеус хмыкнул, пожав плечами, мимолетно наблюдая, как Натаниэль вешает мокрое пальто на стоящую рядом вешалку и чуть трясет влажной головой. Несколько капель скользнуло ему по скулам и нырнуло под воротничок рубашки. Натаниэль заметно поежился. Похоже, он подмерз, пока шел сюда.        — Нейтральное место, — неожиданно для самого себя, сказал Бартимеус.        Андервуд вскинул вопросительный взгляд.        — Где поближе в такое время много наших. Здесь меньше шансов попасться кому-то на глаза, — пояснил египтянин.        Натаниэль поймал себя на мысли, что ждал очередной тупой шутки про свидания. Но, видимо, даже у Александрийского остались крохи благоразумия.        — На соседней улице от шестого корпуса есть литературная кофейня, — вытерев каплю дождя у виска рукавом рубашки, ответил Андервуд. — Туда никто не ходит.        — Литературная кофейня? Это даже звучит тоскливо.        — Зато там тихо и не надо переться через десять переходов до торгового центра.        — И что, ты часто туда ходишь? — полюбопытствовал Бартимеус.        Натаниэль пожал плечами.        — Иногда готовлюсь там к экзаменам.        — Боже, Андервуд, ты серьезно?        — Что?        — Не удивлен, что у тебя до сих пор нет девушки.        Натаниэль закатил глаза, жалея, что решил продолжить эту тему.        — Меня в выпускных классах меньше всего интересуют эти глупости. И вообще тебя не касается моя личная жизнь.        Соблазн сказануть подколку был слишком велик. И хотя вокруг не было ушей, чтобы оценить ее по достоинству, Бартимеус не удержался:        — Правильно, теперь тебе это ни к чему. У тебя появился я.        Однажды глаза Натаниэля закатятся так, что обратно уже не вернутся никогда.        — Мы начнем обсуждать дело или ты дальше будешь бесить меня?        Александрийский почесал подбородок, выражая короткую задумчивость.        — Думаю, я буду совмещать.        Забормотав «на что я согласился?», Натаниэль прижал пальцы ко лбу, и Бартимеус решил, что немного его пощадит. Шутки шутками, а сроки подгорали. А если задница Андервуда будет подгорать вместе с ними на постоянке — ничего у них не получится. Только вот отпустить привычку выводить друг друга на пререкания, вросшую подсознательно в корочку мозга, не так-то просто.        Атмосферу закипания развеяла официантка. Не дождавшись зова, она подошла к ним сама и в лоб спросила, будут ли они что-то заказывать, с намеком, что если нет — таким гостям тут не рады. Бартимеус наугад ткнул в какой-то ягодный лимонад, Натаниэль предсказуемо откупился кофе. Официантка ушла, оставив их наедине в окружении негромкой музыки, приглушенного света и укрытых декоративными растениями за столиком на двоих. Теперь это и впрямь смахивало на свидание. Бартимеус усиленно отогнал еще с десяток остроумно-подходящих фразочек и промолчал. Горячим кофе в лицо вряд ли будет приятно.        Вместо этого он поскреб бровь кончиком указательного пальца:        — Как я уже говорил, для начала надо раздобыть ключи. Без них мы не попадем к ним в кабинеты…        — Допустим, мы узнали, как выглядят эти ключи, — сразу перебил Натаниэль. — Меня больше интересует вторая часть, с «спереть у завхоза». Даже, если это получится — думаешь, он такой слепой и не заметит отсутствия двух ключей? Или в твоем плане есть тупость вроде сделать отпечаток на мыле, как в старых фильмах про побеги из тюрьмы? На нас вызовут полицию в любой мастерской по изготовлению.        — О, так ты всё-таки опускаешься до обычных подростковых досугов?        — Еще одно высказывание не по теме…        — Какой же ты занудливый, — скривился Бартимеус. — Разумеется, я не собираюсь заниматься этой доисторической ерундой. Купим пару похожих ключей и временно повесим вместо настоящих, чтобы не бросалось в глаза. Даже если завхозу вздумается что-то протереть в одном из этих кабинетах, он просто решит, что заел замок, и оставит до утра.        Натаниэль кивнул. Разумно.        — Сколько потребуется времени, чтобы всё провернуть? Ты знаешь, где лежат нужные тебе бумаги?        — Да. Если она не делала перестановку ближайшие три месяца — что вряд ли, — то я даже в курсе номера шкафчика. Что насчет пароля?        — Простая комбинация: дата рождения и его собственное имя на латинской раскладке.        — Как по-лавлейсовски, — хмыкнул Бартимеус. — Прям «свет мой зеркальце скажи, кто на свете всех дотошней».        Впервые за день губы Натаниэля дернулись в подобии улыбки. Но он быстро одернул себя, напоминая, с кем связался и почему.        — За сколько ты взломаешь ноут и сделаешь что нужно?        — Если у него не стоит какая-нибудь навороченная защита, а с учетом такого хилого пароля — это сомнительно, то минут десять.        Натаниэль окинул египтянина оценивающим взглядом.        Десять минут. Кажется, сущая ерунда. Но это только растянутые на два часа фильмы про ограбления захватывают динамикой. В действительности за десять минут можно нажить себе нехилых проблем.        — То есть… если брать в расчет дорогу от общажного корпуса до учительских, даже если бежать очень быстро, нам потребуется минимум пять минут добраться, столько же на обратную дорогу… — хмуро принялся подсчитывать Натаниэль. — …десять минут на Лавлейса и десять на Уайтвелл. И это если всё пройдет по плану, в чем я пока что крупно сомневаюсь.        — Почему на Уайтвелл десять минут? — не понял Бартимеус. — Я же сказал, что знаю, где лежит то, что мне нужно. Максимум пару минут.        — Это при условии, что оно там же и пролежит еще два месяца.        Логично.        Бартимеус тоже прикинул временные лимиты, постукивая подушечками пальцев по картонному меню на столике. Официантка принесла им заказ, окинув странным взглядом, но парни не обратили на нее никакого внимания.        Как свалить на пятнадцать и даже двадцать минут — еще можно придумать. Но полчаса?        «Это в идеале полчаса», — поправил себя Бартимеус. Неприятно признавать, что Андервуд прав, и еще досаднее, что он подумал об этом первее него.        — Можно разделиться.        — Нет, не можно, — категорично заявил Натаниэль. — И прежде, чем ты вклинишь очередную кретинскую шутку: во-первых, я тебе не доверяю и пока не увижу, что ты сделал то, что обещаешь — я от тебя не отойду, а, во-вторых, я без понятия что конкретно искать, если вдруг случится так, что Уайтвелл всё-таки переложит документы.        Бартимеус подпер подбородок кулаком и закусил торчащую из лимонада трубочку.        — Но если всё пройдет гладко, то можно управиться меньше, чем за двадцать минут.        — Без запасного плана это будет наш с тобой последний разговор.        В пессимизме Андервуда присутствовал непрошибаемый здравый смысл.        — Значит, нужен отвлекающий маневр, — поразмышляв, сказал египтянин.        Натаниэль приподнял темную бровь.        — И что такое «не подозрительное» отвлечет сразу десяток людей в разных концах универа?..        Андервуд осекся. По засверкавшим глазам Александрийского он понял, что тот подумал об этом же.        — Пожарная сигнализация, — почти хором сказали они.        Натаниэль обернулся, проверяя, не подслушивает ли кто-то их. Мемы про фильмы с банальными сюжетами как-то в одночасье и сразу перестали быть мемами. Бартимеус уже не выглядел таким невозмутимо-расслабленным. Он облокотился о стол и понизил голос. Натаниэль и сам подался ближе. Легкий флюр ебанутости предстоящего сместило нечто волнующе-азартное.        — Датчики и кнопки есть в каждом кабинете и на каждом этаже. Если что пойдет не так, в суматохе вылезем в любое окно.        — Учительские на четвертом этаже, — напомнил Натаниэль.        — И на фасадах такие карнизы, что можно ходить по ним прогулочным шагом. Дойдем до пожарной лестницы с любой стороны и спустимся.        — Вот это уже звучит сомнительно, — нахмурился Андервуд. Ладно рисковать попасться, но жизнью? — И откуда ты знаешь ширину фасадов?        Бартимеус таинственно улыбнулся.        — Просто знаю, — уклончиво ответил он.        Натаниэль не понимал, это он уже в край устал от событий дня, это в кафе такой свет или Александрийский-старший и вправду умеет улыбаться искренне без ухмылки? Сразу за этим он понял, что они уже минут пять болтают склонившись друг к другу через стол, словно закадычные друзья. Спохватившись, Натаниэль выпрямился и отгородился своим так и не тронутым стаканчиком кофе. Ему показалось, что и Бартимеус забылся — египтянин тоже моргнул, а потом откинулся назад. Привычная дистанция вернулась.        — Думаю, не стоит забегать настолько вперед сейчас, — кашлянул Натаниэль, тряхнув подсохшими волосами. — Сперва ключи. Без них всё бессмысленно.        — Это понятное дело. Предлагаю поменяться объектами слежки. Я прослежу за Лавлейсом, ты за Уайтвелл. Так будет менее… подозрительно.        — Только хотел это сказать, — хмыкнул Натаниэль.        Подвижные брови египтянина взметнулись вверх. Кажется, не один Бартимеус был удивлен, что они всё-таки способны разговаривать нормально.        Правда, хватило надежды на терпимое сотрудничество ненадолго.        — Что ж, отлично! Рад, что мы пришли к первому соглашению, — после затянувшейся паузы, бодро произнес Александрийский, беззвучно хлопнув в ладоши и смахнув эту идиллию. — Тогда перейдем к следующему делу!        «Какому еще следующему?» — проворонил перескок Натаниэль, уставившись на сокурсника.        Бартимеус извернулся и зашарил по карманам висящей на спинке его стула куртке. В его руках показался телефон — недешевый, но выглядел он так, словно летал несколько раз с балкона: чехол весь исцарапанный, на защитном стекле трещина. Парень смахнул экран блокировки и выжидающе поднял взгляд.        — Ну, говори.        — А?        — Номер телефона свой.        — Зачем? — насторожился Натаниэль.        Бартимеус закатил глаза.        — Нет, ну если ты по каждому поводу хочешь со мной встречаться…        Натаниэль зеркально закатил глаза и достал свой айфон без единой царапинки и коцки. Это вынужденное перемирие всё еще мерещилось каким-то нескончаемым анекдотом. А еще то ли бесконечные шутки проклятого египтянина так подействовали, то ли уже просто от безысходности, в голове Андервуда промелькнула чрезвычайно дурацкая мысль, что это и правда смахивает на свидание: они уже час с лишним торчат в какой-то кафешке, мирно (условно) беседуют, а теперь обмениваются номерами телефонов. Полная нелепость. Где-то Вселенную замкнуло.        Натаниэль продиктовал цифры, отмечая с какой скоростью смуглые пальцы перебирают по экрану. Из-за приглушенного света в заведении, подсветка телефона забликовала в глазах Александрийского, и на минуту показалось, что они стали желтыми.        — Так, ага, теперь мой…        Бартимеус переключил на буквенную раскладку и Натаниэль случайно кинул взгляд на экран его телефона.        — Эй, какого хрена ты меня так подписал? — возмутился Андервуд, вспыхнув.        Вымораживающее до зубной боли «Солнышко» высветилось на дисплее. Вот ведь ублюдок! Только расслабишься и что-нибудь да выкинет!        — Чего тебе не нравится? — ухмыльнулся Бартимеус. — Мой телефон, как хочу так и называю.        Натаниэль исподлобья посмотрел на сокурсника, смахнул скудный список контактов, нажал на значок «добавить новый» и без зазрения совести написал «Придурок» не пытаясь спрятать экран телефона.        — Тебе надо что-то делать со своей пассивной агрессией, — посоветовал Александрийский.        — Будешь продолжать в том же духе, моя агрессия станет активной.       Мирная атмосфера рухнула в один миг. Натаниэль прожигающее уставился на Бартимеуса. Бартимеус провокационно изогнул бровь.        Нет, они не смогут работать вместе. Зря Натаниэль согласился. Всё просто каждый раз будет приводить к таким вот…        Вдруг Бартимеус резко подался вперед и выдернул айфон из рук.        Натаниэль подскочил.        — Эй!        — Спокойно, я всего лишь запишу свой номер, — откренился назад египтянин, ловко уворачиваясь от попытки вернуть свой телефон обратно. — Ого, парень, у тебя вообще есть какие-то фотки, кроме расписаний? Что за тоска?        Возмутиться громче, обогнуть стол и схватить в край распоясавшегося сокурсника Натаниэлю не позволили сидящие вокруг люди, которые уже начали на них оборачиваться.        — Отдай сейчас же! — низко зарычал Андервуд.        — Да всё-всё, не нервничай, не буду лезть в твои горячие переписочки с гуглом, — Бартимеус снова увернулся от мелькнувшей руки, а потом вдруг отклонился и вытянул телефон Натаниэля и направил на себя. Раздался негромкий звук имитации затвора фотоаппарата.        — Чего ты делаешь? — опешил Натаниэль.        — Украшаю своим сияющим ликом свой номер, чтобы ты любовался мною и не скучал, разумеется.        Александрийский сразу же исполнил угрозу, установил свое сэлфи на звонок, переименовал себя в «Самый лучший парень» и тут же отправил Натаниэлю сердечко сообщением.        — Я всё равно это удалю, — мрачно пообещал Андервуд, выхватывая обратно протянутый телефон.        — Не сомневаюсь, — ничуть не расстроившись, Бартимеус поболтал трубочкой в бокале, закружив лед. Понаблюдав с десять секунд за тем, как Андервуд показательно завершает разговор попыткой уйти чисто по-английски (то есть, молча встав и подхватив пальто, словно собеседник уже испарился), египтянин вкрадчиво проговорил: — Кстати, хочу напомнить еще кое-что: так как сегодня днем ты посоветовал мне заткнуться и свалил с урока мадам Лютьенс один, остальные забрали себе темы без участия твоего голосования, поэтому нам с тобой досталась эпоха Возрождения. Не то, чтобы была огромная разница, но можно было бы урвать что попроще. Так что, напарник, где будем разделять повседневные тяготы студентов?        Три секунды у Натаниэля уходит, чтобы понять о чем речь. Две, чтобы заторможено моргнуть. И еще одну, чтобы осознать, во что он вляпался дополнительно, рассеянно остановившись в пальто, надетым на один рукав.        Проект. Миссис Лютьенс. Парное задание. Он и Бартимеус.        Господи Иисусе, да как так-то вообще? Не слишком ли много стало Бартимеуса в сутках? Когда, зачем и почему его жизнь превратилось вот в это?        — Я сам всё сделаю. Ты мне не нужен.        — То есть, ты хочешь сказать, что один за неделю изучишь три века, сделаешь сорокастраничный реферат и подготовишь речь, а также договоришься с остальными о презентации?        Натаниэль поджал губы. Что-то пока Бартимеус вслух не озвучил объемы работ, это казалось здравой затеей. Но терпеть общество Александрийского по сверхтарифам?        Египтянин глянул на время и, под тяжелые муки выбора меж двух зол на лице Натаниэля, тоже засобирался.        — Не майся херней, Андервуд. Хоть частично уйми свою гордость уже. Чем быстрее мы сработаемся, тем больше шансы, что все пройдет гладко.        — В смысле «тем больше шансы»? Мы собираемся нарушить минимум семь уголовных статей: если оно не пройдет гладко — нас посадят! — прошипел вполголоса Натаниэль.        — Вот и тем более не ерничай, — Александрийский накинул куртку и рюкзак на плечо.        Увидевшая сборы гостей официантка принесла счет для оплаты. Бартимеус расплатился картой. Натаниэль последовал его примеру, после чего надел по-нормальному пальто и нехотя притормозил.        Жертвоприношения ради исполнения мстительных желаний, видимо, тоже были в контракте мелким шрифтом.        Ну, хотя бы не Дженкинс, и на том спасибо.        Кажется, эта стадия у неизлечимо больных называется «Принятие».        — Ладно, — вздохнул Андервуд, утопая в пораженческом смирении. — Где мы будем всё это делать?        — Тот же вопрос. Сюда таскаться с ноутом и учебниками — такое себе. У тебя или у меня?        — У меня нельзя.        — Почему это?        — Мистер Андервуд не любит гостей и шум.        — Ты называешь отца мистер Андервуд? — удивился Бартимеус.        — Он не мой отец.        — Чего?        — Я приемный, — сказал Натаниэль бездумно, и только потом спохватился, что выдал нечто откровенно лишнее.        — О…        Не то, чтобы это было секретом. Просто… это всё-таки личное.        Натаниэль никогда нарочно не скрывал этот факт, но никто особо не знал. Знала только Китти. Может быть, еще Стенли и Фред догадывались, но напрямую они никогда не спрашивали, за что Натаниэль был им благодарен. Впрочем, любой достаточно внимательный человек бы всё понял, ведь приемные родители Натаниэля всего раз вдвоем появились в университете — во время церемонии поступления на первый курс. Натаниэль носил их фамилию, но был ни капельки не похож. К тому же мистер и миссис Андервуд по возрасту больше смахивали на бабушку и дедушку, нежели на мать и отца, а после поступления никто из них ни разу не пришел ни на один школьный праздник, даже на окончание очередного года. Мистеру Андервуду всегда было некогда, а миссис Андервуд Натаниэль не хотел напрягать лишний раз и сам попросил не беспокоиться. Со своей стороны он хорошо учился и ни разу не оказывался в ситуации, чтобы его «родителей» вызвали в директору из-за чего-то неприемлемого.        Так бы и продолжалось, если бы не чертов Лавлейс.        Лицо Натаниэля сделалось непроницаемым. Он слегка напрягся, ожидая вопросов или может быть даже дурацких шуток вновь, но Бартимеус промолчал. Его глаза лишь мимолетно скользнули сверху вниз, а потом египтянин сделал вид, что застегивает куртку, и сменил тему:        — Значит, у нас с Птолемеем пока перекантуемся, сделаем свою часть. Остальные решили в выходные собраться у Квизл.        — Собраться? Зачем?        — Ты принципиально пропускаешь мимо ушей всё что связано с общими заданиями? — вздохнул Бартимеус. — Нас восемь в команде. Мозговой штурм, все дела.               Натаниэль молча запахнулся в пальто и потер пальцами веки. Это будут очень тяжелые два месяца.