Спорим?

       Натаниэль вернулся домой затемно. Небольшой трехэтажный домик, утопающий в зелени, горел зашторенными окнами на двух нижних этажах. Значит, мистер Андервуд уже дома. Вздохнув себе под нос, парень приоткрыл калитку, прошел по каменной дорожке и остановился в бликующей листве большой яблони, укрывающей крыльцо. Прежде, чем войти в дом, он отряхнул с рукава листик и пригладил влажные от мороси волосы.        В нос с порога метнулся сладкий аромат шарлотки, травяного чая и чего-то мясного со специями, отчего желудок заурчал — сегодня Натаниэль так толком и не пообедал, а время уже минуло восемь вечера. Не надо было слушать Бартимеуса и настоять на разговоре в той кофейне поближе — после шести быстрее добрести пешком, чем дождаться автобуса по пробкам.        Впрочем, за последние пару дней случилось много чего «не надо бы», чтобы размышлять о теоретических исходах прошлого. И всё оно мгновенно становилось несущественным и далеким, стоило перешагнуть порог собственного дома.        Собственного, как же.        — Натаниэль, милый!.. Задержался ты сегодня, ох, еще и весь промок! Я же говорила тебе взять зонтик утром! — в прихожей, соединенной длинным широким коридором с кухней, показалась полная фигурка женщины в возрасте. В одной ее руке находилась деревянная лопатка, в другой прихватка. Она добродушно улыбнулась: — Переодевайся скорее, ты как раз к ужину.        — Хорошо, миссис Андервуд.        Натаниэль выдавил дежурную улыбку в ответ, заметив за ее спиной, что накрытый стол не пуст.        Класс. «Семейной» трапезы ему в завершении дня не хватало.        Едва миссис Андервуд отошла в сторону, появилось ощущение, что солнечная завеса скрылась за тучами: в Натаниэля уперся невзрачный взгляд из-под густых бровей. Следом за этим раздался противный царапющий звук — это нож шкребнул по тарелке, разделяя сочащийся соком бифштекс с помощью вилки, а держащий их мужчина в возрасте во главе стола внимательно оглядел парня.        — Добрый вечер, мистер Ан…        — Почему так поздно?        — Задержали на учебе, — не изменившись в лице, соврал Натаниэль. Торопливо сняв ботинки и убрав их на полочку, он расстегнул пальто.        Мистер Андервуд, продолжая терзать бифштекс, произнес:        — Надеюсь, это правда. Впереди экзамены. Не стоит отвлекаться среди недели на всякую ерунду.        Вообще-то, сегодня пятница. Но разве приемного отца это когда-то колышет?        — Да, мистер Андервуд, — проглотив вспыхнувшее внутри раздражение, спокойно согласился Натаниэль.        На этом их потрясающе содержательный диалог закончился. Мужчина тут же потерял всякий интерес к Натаниэлю и вернулся к бифштексу. Натаниэль с радостью уступил внимание куску мяса, не собираясь осуждать мистера Андервуда за очередное упущенное достижение «батя года» (это бессмысленное), и спешно ушел к себе в комнату. Ближайшие намерения: переодеваться настолько медленно, насколько мистер Андервуд покончит и с мясом, и с пирогом, и со своим вечерним ритуалом «принеси, подай, не мешай» в отношении к своей жене.        Лучше посидеть голодом, чем присутствовать при этом. Хватит на сегодня душевных посиделок с него. Вот за глаза просто.                             Переодевшись в футболку и простые домашние черные штаны, Натаниэль вытащил учебные тетради и включил настольную лампу.        Исключая проект от миссис Лютьенс, заданий на сегодня дали не особенно много, поэтому Андервуд решил быстро разделаться с ними, чтобы скоротать время до того момента, как можно будет спуститься вниз и спокойно поужинать, не корча из себя подмастерье британского лорда. Заодно в выходные уже не надо думать об уроках. Разумное распределение времени. Определенно. Хотя, будь тут Бартимеус, он бы насмешливо откомментировал, что так поступают только ботаники...        Натаниэль застыл с ручкой в руках, моргнув.        На кой хрен он подумал об этом?        Перед глазами само собой замаячило недавнее воспоминание: подпирающий щеку ладонью и покусывающий клыком трубочку Бартимеус Александрийский, сидящий напротив и с веселой непринужденностью рассуждающий о незаконном проникновении в учительские покои. И он, идеальный ученик, чье лицо директор вряд ли даже помнил, на полном серьезе прикидывающий возможность прогулки на высоте пятнадцати метров с этим ненормальным. Кому скажешь: по плечу сочувствующе похлопают, хохотнут и посоветуют провериться в одном известном заведении. Так, на всякий случай.        Натаниэль задумчиво раскрыл тетрадь, подставил локоть и уткнулся кулаком в подбородок.        Что странно: особого душевного протеста он как-то и не испытывал. Когда проявился более четкий план, прикинулись все риски и (что самое главное) подтвердилось, что всё это не какой-то хитровыдуманный прикол — думать о предстоящем сомнительном мероприятии стало менее беспокойно.        Подумаешь, они с Бартимеусом Александрийскийм собираются нарушить примерно треть школьного устава и слегка повертеть на известном месте несколько прав общественного порядка посерьезнее… Ничего особенного. Обычный досуг обычных подростков в обычный выходной.        Должно быть, Натаниэль находится в коме. И ему это просто снится.        Или мир долбанулся за пару дней, а он и не заметил.        Но если это реально прогорит и их не спалят, Натаниэль простит Алекандрийскому каждое ебучее «солнышко» и даже согласится сходить в кино, если тот еще раз брякнет про это (разумеется, чисто чтобы поглядеть, насколько Бартимеус ошалеет и подавится своими шуточками).        Натаниэль провел ладонью, расправляя листы тетради. Ровные ряды линий идеальными строками расходились аккуратным почерком по клеточкам на страницах.        Интересно только: что на самом деле старший близнец натворил у Уайтвелл?        Если Бартимеус думает, что Натаниэль Андервуд такой доверчивый дурачок, пусть дальше так думает. Только хрена с два Натаниэль поверит, что только ради характеристики и стипендии кто-то полезет рисковать свой шкурой к декану юридического. Чего-чего, а денег у Александрийских хватало и без подачек от универа — по одной только одежде можно было понять, что они не бедствуют. Да и то, как Бартимеус не взглянул на цены в кафешке… Люди, привыкшие экономить или испытывающие финансовые затруднения более внимательны к цифрам перед покупками.        Бартимеус явно темнит.        И уж слишком небрежно он бросил «и кое-что до кучи». Отмахнулся, словно это «кое-что» — сущая ерунда.        Или он влип куда сильнее, чем сказал, и скрывает это, или в его планах подставить Натаниэля, если что пойдет не так (и в том, и в другом Андервуд уверен на все сто — этой вечно ухмыляющейся демонической морде верить — себя не уважать). Поэтому…        — Натаниэль, у тебя телефон звонит второй раз!        Парень вздрогнул от стука миссис Андервуд в дверь.        Телефон? Да кто мог ему в такое время?..        Душа Натаниэля ушла в пятки, вспоминая, кому он недавно оставил свой номер и как этот придурок себя там подписал.        И что телефон — внизу. В кармане пальто. А там (скорее всего) до сих пор мистер Андервуд.        Блять.        Подорвавшись, Натаниэль метнулся вниз, перескакивая ступеньки.        Разумеется, нет никаких гарантий, что именно Александрийскому вдруг вздумалось звонить на ночь глядя, чтобы добесить не добешенное, но Натаниэль всей своей астральной проекцией, волосами, Анубисом, уродскими очками Лавлейса и просто пятой точкой чувствовал, что это именно Бартимеус.        Черт подери, как он мог оставить телефон внизу?!        Под недовольный взгляд прихлебывающего чай мистера Андервуда, Натаниэль вылетел в прихожую. Спохватившись, он сбавил скорость и, мысленно матерясь на пяти известных ему языках, как можно более сдержанно прошел к верещащему айфону в пальто.        Входящий: «Самый лучший парень».        Так и знал!        Натаниэль спешно смахнул звонок, пока не дай бог мистер или миссис Андервуд не увидели, и с извиняющимся выражением лица сделал шаг к лестнице. Он почти дошел до цели, как телефон вновь зазвонил.        Вот су…        — В чем дело, Натаниэль? Что за беготня?        Сбросив в игнор «Самого лучшего парня», Натаниэль вскинул голову, застыв в нелепой позе на одной ноге и спрятав телефон за спину.        Лицо — наивным камешком, глазки — честнее, чем у двухмесячного котенка, голос — искреннее песни ангелочка в церковном хоре. Натаниэль старательно пытается слиться с обстановкой, чтобы отступить, но мистер Андервуд решает докопаться ни с того ни с сего:        — Кто тебе звонит в такое время? И почему не отвечаешь?        — Неизвестный номер. Ошиблись, наверное.        — Так ответь и скажи, что ошиблись.        — Позвонят еще раз, так и сделаю.        Если Бартимеус посмеет позвонить еще раз прямо сейчас — Натаниэль его прикончит. И пусть его за это повяжут. Пусть даже пожизненно.        Это будет проще объяснить, чем абонента с именем «Самый лучший парень» мистеру Андервуду — Натаниэль вылетит из этого дома сразу же и без чемодана еще до совершеннолетия. И никаких алиби, амнистий, протестов и протестов против протестов.        Зажав кнопку выключения звука за спиной, Натаниэль преувеличительно неспешно доходит до лестницы. Ленивым шагом начинает подниматься. И едва его пятки покидают предел зоны видимости с кухни, а телефон в руке опять вспыхивает — драпает наверх на ультразвуковой.        — Какого черта ты мне названиваешь ночью?! — зашипел Натаниэль, привалившись спиной к двери своей комнаты.        — Ночью? Десяти еще нет, вообще-то — у тебя дома что, отбой по стамбульскому времени?        — Я дал тебе свой номер не чтобы ты меня доставал! — проигнорировав вопрос, тихо рявкнул Натаниэль.        — Тогда научись пользоваться альтернативными способами связи по назначению! — огрызнулись на том конце. — Можно подумать, меня прикалывает напрягаться лишнего из-за твоей скверной привычки считать себя лучше остальных!        От неожиданного ответного наезда Натаниэль опешил и притих.        — Я не считаю себя лучше остальных.        — В таком случае будь так любезен: прочти мои сообщения, которые я отправил еще час назад, и снизойди ответить! У меня свои дела есть, и после пар на наделе я сверхурочно из-за твоих принципов маяться не собираюсь!..        Натаниэль быстро отнял телефон от уха и открыл входящие сообщения. Бартимеус просто спрашивал во сколько они встречаются, есть ли у него ноутбук и если да, то может ли Натаниэль его принести, чтобы сразу печатать с обоих. Андервуд ощутил укор совести. В том, что он оставил телефон внизу, Бартимеус не виноват. За «Самого лучшего парня» тут пятьдесят на пятьдесят, конечно…        — Есть. Ноутбук, в смысле. Принесу, — вернув телефон обратно к уху, уже спокойнее ответил Натаниэль. — В девять?        — Во сколько?! — в голосе египтянина послышались протестующие тона. — Ты, изверг, завтра суббота.        Натаниэль отлип от двери и прошел в комнату, плюхнувшись на кровать.        — Сам же только что сказал, что у тебя дела.        — Не настолько, — проворчал Бартимеус. — Нет, ты реально в выходной день готов встать в такую срань?        — Мне полчаса всего до универа. Могу и встать.        — «Всего», подумаешь… это суббота! Суббота!        От праведного возмущения Александрийского стало так смешно, что Натаниэль едва не прыснул прямо в телефон. Перекатившись на спину, он устроился поудобнее, запихнув под голову подушку.        — У меня нет привычки спать до обеда.        — Это встроенная потребность нормального студента — высыпаться. Девять утра, совсем уже…        — Ты вообще там живешь, тебе с кровати подняться пять минут.        — Так, короче, ты чем хочешь с утра страдай — я тебя раньше одиннадцати не пущу.        — Ладно, — насмешливо ответил Натаниэль.        — Всё, тогда договорились.        Они одновременно замолкли. Натаниэль завис над тем, стоит ли просто сбросить звонок или всё-таки попытаться дипломатично бросить «пока» или «ага, до завтра», раз уж они теперь в одной лодке, но Александрийский воспользовался моментом по своему усмотрению:        — Спокойной ночи, солнышко!        Лицо Натаниэля вспыхнуло с опозданием на пару секунд.        — Да ты зае!..        Он рывком сел, но Бартимеус уже сбросил звонок.        Ну что за придурок?! С ним невозможно!        Уняв порыв открыть мессенджер и обматерить Александрийского вдогонку, Натаниэль гневно оторвал телефон от уха. Хотя подмывало знатно. Но потом он вспомнил о другом крайне важном деле, которое следовало сделать еще до того, как он зашел домой. Открыв контакты, Натаниэль быстро удалил непрошенную фотографию с заставки и стер пресловутую подпись, мстительно переименовав ее на «Демон».        Душеньку немного попустило.        Ну, или по крайней мере ту ее часть, которую Бартимеус еще не вынул.       

***

       Следующим утром Натаниэль глянул на сайте универа расположение общежития для приезжих студентов и с удивлением понял, что тот находится практически вплотную к основным. Поэтому, неспешно собравшись, парень закинул в сумку ноутбук с зарядкой и беспроводной мышкой, и вышел из дома около половины одиннадцати, испытывая непонятное волнение с примесью раздражающего любопытства.        Общажный корпус располагался сразу за спортивным стадионом, уже сияющим идеальной зеленой лужайкой среди готических башенок, деревьев и статуй — та самая часть университета, скрытая от главной дороги винтажными фасадами и арками-переходами, вызывающая легкое ощущение, что учащимся здесь всё-таки досталось письмо из Хогвартса. Правда, метлами тут орудовали только по прямому назначению, но где сейчас не без разочарований?        Натаниэль прошел через тенистую аллею кленов и поднялся по широким каменным ступеням. Убранство общежития мало чем отличалось от обычных коридоров универа. Разве что здесь они казались уже, а двери грудились чаще.        В выходное утро в обители студентов стояла мертвая тишина.        Натаниэль поднялся на второй этаж, всматриваясь в нумерации комнат и, отыскав нужную, постучал.        Возможно, теория о том, что он всё-таки лежит в коме после удара по голове, не настолько невероятна, чтобы сбрасывать ее со счета. Ведь сейчас он добровольно пришел торчать в компании Бартимеуса Александрийского примерно пять часов (это в лучшем случае), и если они не поубивают друг друга к концу проекта, то можно вписать подобное достижение в книгу рекордов Гиннесса, как заявление на Восьмое Чудо Света. Натаниэль попытался разобраться понять, что чувствует, но так и не постиг это откровение. Похоже, его мозговая система тоже до сих пор в прострациии от стремительно развивающихся событий, поэтому она просто отключилась.        Сперва по ту сторону двери оставалось также тихо, как на всем этаже. Затем послышались шаги и дверь открылась. Немного помятый и лохматый Бартимеус появился на пороге. Он оглядел Натаниэля, словно не соображая, что последний тут забыл. У Андервуда закрались подозрения, что Александрийский-старший встал только что вот прямо сейчас.        — Сама пунктуальность, — наконец, произнес тот. — Заходи.        Бартимеус развернулся и прошел в комнату, оставив дверь открытой.        А вот тут Натаниэль занервничал.        Он никогда не думал о том, что когда-либо окажется в гостях у Бартимеуса. Это, знаете ли, словно порыться в чужом шкафу. Коснуться чего-то очень личного. Натаниэль ощутил сбивающую с толку растерянность. Ибо одно дело — периодически перепираться на общественной территории, где пространство индифферентно, другое — ступить в чей-то дом. Да, конечно, общагу сложно назвать домом в прямом значении этого слова, да и Бартимеус тут живет с Птолемеем, и тем не менее. Фактически, Натаниэль всё-таки пришел домой к Бартимеусу. Туда, где он спит, ест, слушает музыку, принимает душ, учится и делает домашку. А это та часть жизни Бартимеуса, которая заставляет признавать, что он — такой же обычный человек, а не демон, посланный вынуть ему каждую нервную клетку без анестезии, и ежедневно проверяющий, в какой момент у Натаниэля окончательно лопнет терпение.        Глаза же сразу пробежались вокруг, отмечая первую причину легкого когнитивного диссонанса.        Тут было… уютно.        Из маленького коридорчика сразу вытекала большая комната, будто зеркально поделенная на две части: в центре располагался пушистый ковер с бежевым ворсом, прямо напротив двери у окна приткнулся длинный стол, прилегающий торцом к подоконнику. Два стула друг напротив друга загораживали стопки учебников и органайзеры с ручками, карандашами и маркерами. По противоположным концам комнаты, справа и слева примостились пара вытянутых шкафов и две односпальные кровати (обе кровати уже были заправлены, что опровергало подозрения о соскочившем только что Бартимеусе). На стенах Андервуд увидел плакаты с рок-группами и сериалами, почему-то горящую рождественскую гирлянду и несколько стикеров с надписями вроде «чт, 19ч забрать роутер», «теория астрономии, гельраштейн, 2-47», «купи чай». Из-под одной кровати торчала раскрытая спортивная сумка (видимо, правая половина комнаты принадлежала Бартимеусу), на тумбочке в изголовье второй громоздилась башня из библиотечных книг (точно Птолемея) и сверху кактус в горшочке. Кактус явно испытывал экзистенциальный кризис: он тоскливо накренился в сторону, подпирая лампу-ночник, и облез до последней иголки со стороны коридора.        Не считая этих самых книг, которые стопочками громоздились везде и всюду, в комнате было чисто, а воздухе витал аромат недавно жаренной яичницы с беконом. Сразу за кроватями виднелись две двери с той и с другой стороны: одна, слева, была открыта — оттуда просматривалась небольшая кухонька; вторая, справа, прикрытая, скорее всего вела в ванную.        Натаниэль оказался весьма удивлен. Хотя он и сам не знал, что ожидал увидеть. Наверное, больше хаоса и бардака. Или что-то типа как из фильмов с сестрами Олсен — когда у одного близнеца все идеально, порядок и вещички по линеечке, а у второго бедлам и горы хлама… Стереотипы оказались жестко развалены. Если Натаниэль правильно угадал, то половина Бартимеуса выглядела даже аккуратнее, чем книжная крепость Птолемея.        — Ты всегда такой скромный в гостях? — поинтересовался последний, застав гостя за разглядыванием.        Натаниэль смутился, спохватившись, что уже некоторое время стоит среди прохода и озирается.        — Давай просто разделаемся с этим, — пробормотал он, снимая ноутбук с плеча.        Бартимеуса это явно развеселило. Что-то Натаниэлю подсказывало (опять орало матами физрука) — просто не будет. Интересно, на сколько хватит их перемирия? Час? Минут двадцать? Пять?        — Выглядишь так, словно я тебя сейчас тут расчленю и вынесу по кусочкам, пока никто не видит.        Натаниэль расстегнул сумку и вытащил ноутбук:        — Это было бы гуманнее, знаешь ли.        — Ты как обычно полон жизнерадостной энергии и оптимизма.

***

              Честно говоря, Натаниэль думал, будет намного хуже.        Но оказалось, когда Бартимеус не испытывает запасы самообладания своими приколами на постоянной основе, то с ним вполне можно работать.        Не сказать, что всё прямо уже шло гладко, потому что Александрийский не следовал никаким планам, что ужасно не устраивало перфекционистскую натуру Натаниэля, однако, как только дело коснулось поиска информации, египтянин оказался незаменим: он ловко ориентировался во временах, датах и отрывал именно то, что нужно. Была ли это способность врожденной или последствием сожительства с начитанным близнецом, который увлекался историей — Андервуд не знал, но очень удивился тому, что старший брат образован гораздо больше, чем складывалось впечатление.        Принтер и два ноутбука гудели без остановки — через три часа весь пол был усыпан распечатками и стикерами с пометками, а Натаниэль с изумлением обнаружил себя в груде этого бумажного океана, увлеченно печатающим уже тринадцатый лист реферата.        Они расположились на полу (за столом с двумя ноутами и принтером было тесно), приминая ворс пушистого ковра, вокруг валялись маркеры и ручки. Натаниэль сидел, скрестив ноги и склонившись над клавиатурой своего ноутбука, Бартимеус развалился рядом прямо на животе, подперев подбородок рукой. Вторая его рука на беспроводной мышке быстро двигалась по ковру и щелкала сотни открытых вкладок.        Если бы Бартимеус хотел, он бы, наверное, без проблем учился бы на высшие баллы: в его голове непонятным образом хранилась рандомная информация, которую он умело вылавливал и пользовался — например, египтянин совсем не путался в именах и различал эпоху искусства по первичным внешним признакам, всего один раз выслушав объяснение Натаниэля. Но при этом он часто отвлекался, еще не закончив одну тему, совал нос в другую, перемешивал все распечатки и то и дело ломал идеально выстроенную последовательность заметок. Там, где Натаниэль вникал в подробности и изучал вопрос со всех сторон, Бартимеус поверхностно пробегался глазами, выцарапывал нужную суть и небрежно перескакивал на другую. Первое время было сложно подстроиться под такой неравномерный ритм и не перебивать друг друга, но потом оно как-то само пошло-поехало.        Пока Натаниэль пытался осмыслить, что он уже несколько часов торчит в комнате с Бартимеусом, и они ни разу даже не поругались, Бартимеус с не меньшим удивлением поймал себя на том, что когда Андервуд не строит из себя гордого принца, которому не пристало общаться со слугами — с ним комфортно находиться даже в абсолютной тишине.        Погруженные в работу, вскоре они начали перекидываться простыми фразами, которые понимались с полуслова. Дело пошло еще продуктивнее.        — Рафаэль?        — Уже есть.        — Да Винчи?..        — Биография маловата.        — Ща скину.        Обычно при посторонних в гостях хотелось включить что-нибудь негромкое на фон, чтобы скрасить первичную неловкость и впасть в пространственное оцепенение. Но Андервуд приперся минута в минуту назначенного часа, пока проспавший Бартимеус скакал по комнате в поисках футболки (он умело скрыл следы своей безалаберности), и оно забылось. В итоге они потратили всего минут десять на стандартный обмен любезностями, а потом как-то так сели и… просто начали.        Тихий щелк клавиш, шорох бумаги и короткие обрывки фраз заменили фоновый шум: тонкие бледные пальцы Натаниэля явно предпочитали клавиши ноутбука больше, чем клавиатуру телефона — они быстро набирали текст, как профессиональный пианист сложные ноты симфонии. Видимо, его привычка включаться в учебу такая же нерушимая, как подъем по расписанию. Андервуд не отвлекался на телефон, внимательно бегая зрачками по бесконечным файлам. То ли он отключился в режим задротства, то ли настолько желал поскорее все сделать и отсюда свалить — кто его знает, но нарушать эту странную идиллию не хотелось.        Однако в том заслуга не одного гостя.        На самом деле, возможностей сыграть в любимую игру «Как достать соседа» — поле некошеных сорняков.        С Андервудом их и того паче — целые плантации.        Но сегодня, в свете неожиданных известий накануне, Бартимеус свершает немыслимое и невероятное для себя действие — он прислушивается к советам близнеца и совершает внутреннюю ретроспективу относительно Натаниэля Андервуда. Проще говоря: захлапывается и ведет себя прилично.        Во-первых, Бартимеус вовсе не хотел, чтобы Андервуд психанул и ушел. Во-вторых, ковырять такой большой проект по отдельности — заебаться, а с учетом того, что еще есть и другие ребята в команде — подставлять совсем уж не по-товарищески. В-третьих, вот так живешь себе припеваючи, а потом выясняется что-то такое, отчего на душе шкребут кошки и быть таким же беззаботно-легкомысленным, как сутки назад, уже не получается.        Натаниэль Андервуд приемный ребенок.        Охренеть новости.        Как-то… ну, охренеть, да. В башке не состыковывается. Этот всегда одетый с иголочки парень с замашками аристократа и почти идеальной успеваемостью — и приемный?        Если б Александрийский от кого другого услышал — вообще бы не поверил. Но он услышал это из прямого источника, который шутить на такие темы вряд ли будет. Андервуд такое вовсе не умеет. Да и зачем бы он сказал подобное, еще и ему?        Казалось, столько лет проучился с человеком бок о бок, а совсем его не знал. Бартимеус незаметно поднял взгляд от экрана на сидящего напротив парня. По тому и не скажешь, что что-то не так. Кажется, всё полный бред: Натаниэль Андервуд же буквально иллюстрация фразы «сын маминой подруги» — а тут, здравствуйте, приехали. Родителей у него, оказывается, нет.        Интересно, что случилось? От него просто отказались или произошла какая-то трагедия? Он помнит своих родителей или нет? Давно его усыновили? От любопытства распирало, но Бартимеус не моральный инвалид бестактно интересоваться напрямую подобными вещами у кого бы то ни было. Но всё равно интересно. Пока предельно ясно лишь одно: с приемным отцом у Натаниэля явно натянутые отношения.        — …нам нужна нудная вставка про картину «Последний день Помпеи»?        — Если только очень сжатая. Думаю, стоит оставить.        — Восьмой абзац сверху по ссылке… Кстати, ты есть не хочешь?        Натаниэль щелкнул мышкой, хмуря брови и шевеля губами, высчитывая нужные ему абзацы, и только через пару мгновений до него дошло о чем его спросили. Он кинул взгляд на угол экрана и его брови расправились, удивленно взмыв вверх — кажется, не Бартимеус один поразился, сколько они высидели за учебой, забыв о времени. Андервуд пожал плечами и неопределенно ответил:        — Можно.        Бартимеус расценил это как «да».        Он отодвинул свой ноут, зевнул и потянулся.        Отвлекшись на движение, Натаниэль случайно уронил взгляд на задравшуюся на мгновение футболку на смуглом торсе. Ассоциации с крупной кошкой опять пришли в голову без спросу. Бартимеус перекатился на спину и сел. Его волосы после усиленной мозговой активности и атаки пятерней пришли в полный беспорядок, а домашний вид без школьной формы (которую Бартимеус, к слову, носил как попало) гипнотизировал своей необычной простотой. Секунд пять спустя Натаниэль понял в чем дело: украшения. Их не было. Александрийский снял все свои звенящие побрякушки, браслеты и кольца. Осталась лишь одна серьга в ухе и пара спутавшихся подвесок с египетскими символами, выглядывающих на шее под футболкой. Так непривычно. Почему-то это открытие обнулило информацию о каком по счету абзаце ему сказали — Натаниэль впал в ступор, не заметив, что зажал клавиатуру и там стремительно нарастает строка за строкой.        …и всё-таки это перемирие какое-то слишком мирное и подозрительное. Аж не по себе. А может, они просто оба подзаебались уже и к концу недели, и к концу учебного года, и в принципе.        Лишь когда Бартимеус встал и побрел мимо в сторону кухни, Натаниэль увидел армию из стен буковок «q» и спохватился, выругавшись под нос.        Нет, точно пора перерыв. Совсем мозги поехали на ровном месте.        Из кухни раздались звуки хлопающего шкафчика и закипающего чайника. Андервуд живо проредил ускакавший на полторы страницы текст, вернулся к поиску нужного абзаца и скопировал информацию, после чего в сотый раз сохранил уже наработанное (травмирующий опыт студента сказывался на привычках). Удостоверившись, что все файлы убережены от неприятных случайностей, Натаниэль отодвинул ноутбук и встал.        Колени услужливо решили свершить сброс заводских настроек, напоминая, что шестнадцать — это не так уж далеко к шестьдесят. Натаниэль тихо охнул, пошатнувшись и чуть не въехав локтем в кактус.        — Ты чего там? — обернулся с чайником в руке Бартимеус.        — Ноги отсидел, — поморщился Андервуд, упершись ладонью в дверной проем и пытаясь унять заплясавшие в глазах звездочки. Ступни покусывали зернистые помехи.        — Бабуля, тебе вызвать скорую?        Натаниэль выразительно окатил египтянина взглядом «ха-ха, смешно (сарказм)» и прошел в кухню. Здесь оказалось также аккуратенько и чистенько, как и в комнате: простая деревянная мебель, угловой гарнитур в бежевых тонах и притиснутый между плитой узкий холодильник. Увидев возле небольшого стола стул со спинкой, на котором висла чья-то ветровка, он зафиксировал свою дислокацию там, чтобы не стоять истуканом среди прохода.        Электрический чайник с синей подсветкой изошелся паром. Бартимеус локальным вихрем хозяйничал у плиты, невообразимым образом не роняя ничего в таком тесном пространстве. Натаниэль от нечего делать наблюдал за ним. Движения египтянина казались быстрыми и хаотичными, и одновременно с этим выверенно-плавными. Волосы на затылке топорщились как попало, а контраст между смуглой кожей и белой футболкой в свете солнца из окна казался еще более ярким, смахивая на молочный шоколад, и какое же это глупое сравнение, думает Натаниэль, засматриваясь так, словно видит Бартимеуса первый раз. Месяц назад… да даже дня три назад он бы не подумал, что будет с расслабленными плечами сидеть на полу рядом с Александрийским и объяснять ему, чем принципиально отличаются Микеланджело и Ботичелли, и сметь надеяться, что это будут не впустую улетевшие слова.        Что происходит, скажите кто-нибудь на милость? Может, Натаниэль уже умер, и это параллельный мир?        — Чай, кофе?        — Чай.        — Черный, зеленый, фруктовый?        — Черный.        Насвистывая какую-то смутно знакомую песенку, Бартимеус достал из навесного шкафа раскрытую упаковку пакетированного чая и, отвернувшись спиной, забрякал ложками и кружками. Через минуту он обернулся с двумя кружками и поставил одну перед гостем.        — Сахар там, на подоконнике, если надо.        Натаниэль расфокусировано уставился на кружку, не пошевелившись.        — Если бы я хотел тебя отравить, я бы сделал это после того, как ты скинешь мне готовый проект, — заметил Бартимеус, отходя обратно к холодильнику.        — Ты будешь первым подозреваемым, если я пропаду, — беззлобно ответил Андервуд, забирая кружку с принтом какой-то группы.        Все эти привычные реплики в состязании остроумия не задевают нисколечко негативно: Бартимеус замолкает и отходит к холодильнику, чтобы взять себе молоко для кофе, Натаниэль осторожно пробует чай.        И на этом всё. Типа, ну... что? А так можно было? Никаких конфликтов даже не намечается. Бартимеус умел выбивать из колеи, тут не поспоришь, но такой изощрённый способ незаметно сводить с ума египтянин выбрал первый раз.        Андервуд реально не знает, чего он ждет. Но не может все быть так гладко? Какой-то пиздец все равно обязан случиться, ибо нахождение в одном тесном пространстве с Бартимеусом провоцирует апокалипсис, а ничего не происходит, и это сбивает с толку охренеть как. Как будто идешь по скользкой дорожке и думаешь, как бы не шваркнуться, а потом все-таки навернулся разок и сразу отпустило, и легче стало. А тут, видите ли, уже и треть реферата готово, и нервы пока на месте в стабилизированном состоянии, и чай кажется вкусным, и Бартимеус почему-то не бесит. Там по календарю майя не намечается очередного Конца Света случайно?        Бартимеус в свою очередь находился в схожем задумчивом состоянии, но потом он открыл дверцу холодильника и потянулся за пластиковой бутылкой молока, и все мысли стремглав дернулись прочь вместе с телом.        Краткое «блять!» пронеслось по кухне. Пластиковая бутылка полетела вниз и каким-то чутьем Человека-Паука Бартимеус успел схватить ее в последний момент, одновременно с этим захлопывая холодильник.        Натаниэль недоумевающе посмотрел на то, как парень прикрыл веки, уперевшись ладонью в серебряную дверцу, и опустил голову.        До слуха донеслось что-то про «Птолемей, ну еб твою…».        Что происходит?        Немного погодя, Бартимеус отставил молоко и осторожно открыл холодильник еще раз. В зажегшемся свете белого пространства у него над плечом Андервуд увидел пару йогуртов, вскрытую упаковку сыра, сосиски, что-то, похожее на варенье и…        — Это что, череп?        — Надеюсь, нет.        Бартимеус запустил руку в холодильник и вынул оттуда на свет нечто, напоминающее огромную банку. Сквозь мутную жидкость просматривались очертания желтоватого черепа без нижней челюсти и с неполным комплектом зубов.        — Всё-таки череп, — с непередаваемым выражением глядя на экзотический продукт, пробормотал Александрийский-старший.        Они переглянулись. В смысле, Натаниэль с Бартимеусом, а не с черепом. Хотя череп тоже имел удивленно-ошарашенное выражение, словно осуждал живые кожаные мешки за вторжение в его креативную усыпальницу.        — Почему у вас в холодильнике чья-то голова? — наверное, это самый банальный вопрос в данной ситуации, но что еще тут можно выдать? Вот именно. Ничего. Только пялиться на череп в ответ и офигевать.        — Спроси что полегче.        Судя по лицу Бартимеуса, он немножко сам в ахуе и, по чесноку, Натаниэль его чертовски понимает в этот момент, ибо, а что, как, почему и зачем?        Прищурив глаза, Андервуд пригляделся.        — Это не череп из кабинета биологии?        — Понятия не имею… скорее всего. Где б Птолемей еще это достал?.. — пробормотал Бартимеус, осторожно приподнимая банку повыше и рассматривая оскалившуюся черепушку.        — Хочешь сказать, это у вас в холодильнике постоянно чьи-то конечности?        Может, Натаниэлю пора незаметно начать сваливать? Шутки по скелеты в шкафу меркнут на фоне реального, мать его, черепа в холодильнике!        — Нет. Но эта привычка таскать всякую жуть домой, оставлять где попало и не предупреждать об этом!.. — задергал веком Бартимеус. — Как ему вообще отдают такие вещи в руки?..        — А зачем Птолемею это? — осторожненько решил уточнить Натаниэль. Знаете, на всякий пожарный.        Бартимеус угрюмо дернул уголками губ.        — Он хочет стать хирургом. Изучает всякие ткани, связки — анатомию изнутри в общем… скорее всего какую хрень типа влияния температуры на кости решил проверить. Я без понятия… Один раз он оставил в раковине заспиртованную ступню, представляешь? Я чуть зубной щеткой не подавился!        Что-что, а жалобы старшего близнеца на младшего примерно приравнивались к потрясению от месторасположения чьей-то усопшей тыщу лет назад башки в обычном общажном холодильнике. Натаниэль представил подобное зрелище и у него пропало желание допивать чай:        — Убери уже это, — попросил он.        Бартимеус оторвал взгляд от банки, сокрушенно покачал головой и собрался вернуть ту на место. Он отпустил дно сосуда, перехватив череп за крышечку, и потянулся обратно к дверце.        И в этот момент — пиздец, как неожиданно, не предвещало вообще ничто — крышка открылась.        Черепушка в банке полетела вниз.        Полет ее был кратковременен и эффектен.        Синхронное двойное нецензурное прокатилось возгласом по кухне, но ни Натаниэль, ни Бартимеус не успели ничего сделать: банка херакнулась дном о стол и в эту же секунду разлетелась на осколки, окатив парней резко-пахнущей жидкостью. Раствор хлынул по столешнице, водопадом заливая пол, десятки кусочков стекла запрыгали вокруг, следом разбилась кружка, из которой подскочивший Натаниэль пил чай. Череп ударился о стол рядом с краем и, прокатившись затылком по мокрому столу, замер, укоризненно таращась на ребят пустыми глазницами.        В кухне повисла гробовая тишина.        Парни смотрели на череп. Череп смотрел на них.        Искра, буря, безумие — один верхний зуб не выдержал напряжения и отвалился, укатившись куда-то под плиту.        — Бартимеус… — спустя долгую красноречивую паузу вымолвил Натаниэль, глядя на это и чувствуя, как весь левый рукав кофты прилип к плечу.        — Что? Я не специально! — выругался тот. Бартимеусу досталось больше — воняющий раствор пятном расплылся на всей его груди. — Твою ж!.. Какого черта она была не закрыта?!        Натаниэль ничего не добавил. Там и нечего было. Он сам видел, что случайно.        Одинаково сморщившись, они оттянули от себя одежду и посмотрели на разруху с осколками и черепом, и снова переглянулись.        — Это фигня ведь не ядовитая? — с опаской принюхиваясь, поинтересовался Бартимеус.        Натаниэль тоже принюхался.        — Похоже на формалин. Или формальдегид. Не уверен. Вроде оно не ядовитое в таких растворах.        — Вроде?        — Ну, аллергия может начаться, если долго контактировать. Это антисептик-консервант, им обрабатывают инструменты в медицине, — подумав, Натаниэль неуверенно добавил: — Если это он, конечно.        Бартимеус посмотрел на капающую со стола бесцветную жижу.        — А то, что череп теперь без этого — он не рассыплется?        — Ты меня спрашиваешь?        — Ты видишь тут кого-то еще?        — Я откуда знаю? Я тебе что, музейный эксперт?        — Ты только что выдал про формалин и… эй, у тебя рука не чешется? — вдруг осекся Бартимеус.        Натаниэль посмотрел на левое запястье. Оно как-то и правда подозрительно покраснело.        — Черт!        Схватившись за ворот кофты, Андервуд быстро стянул ее через голову. Вся его рука до локтя заметно покрылась раздражением. Натаниэль перескочил осколки и бросился к раковине, чтобы смыть с себя раствор. Бартимеусу в это же мгновение померещилось, что он весь зачесался. На смуглой коже плохо заметно аллергическую реакцию, но на всякий случай стоило немножко запаниковать — поэтому он живо последовал примеру и снял футболку, чтобы убрать контакт с источником.        Вечеринка битого стекла и обнаженных торсов с Андервудом и черепом как-то немного не то, что изначально планировалось в их ученой программе.        Попили, блять, чаю.                             Следующие десять минут они потратили на то, чтобы убрать следы баночного побоища. Парни открыли все окна, проветривая жуткую вонь консервирующего антисептика, собрали осколки найденными под раковиной перчатками, а пока Бартимеус вытирал полы, Натаниэль искал информацию что будет с костями, которые вынули из заспиртовки, и чем можно заменить ее, если это критично. Хотя, вообще-то, он мог ничего и не делать. Бартимеус сам рукожоп. Просто ну, как-то стоять рядом и ничего не делать показалось ублюдски.        — Нашел?        Александрийский, абсолютно непочтительно ухватив черепушку за переносицу через глазницы, появился в проеме.        — Тут написано, что можно опустить в спирт, — потерев покрывшееся мурашками обнаженное плечо, ответил Андервуд, быстро перелистывая запросы в поисковике.        — Где я найду сейчас пять литров спирта? Давай что-то более реальное, а?        — Ну иди ищи тогда формалин по аптекам! — огрызнулся Натаниэль. — Чего ты хочешь еще услышать? Я даже не знаю, в чем оно плавало точно! И закрой окна уже, холодно.        Бартимеус поджал губы и промолчал. Он вдруг разом осознал, что Андервуд давно мог послать его нахер и уйти, но вместо этого он помог убрать осколки, а теперь сидит и мерзнет на полу, пытаясь найти способ не отхватить косвенных пиздюлей от биологички за черепушку, которую притащил домой Птолемей. Хотя ему это как бы совсем не всралось. Поэтому Бартимеус проявляет чудеса благоразумия: снова заваливает привычку парировать даже тогда, когда неправ, и отходит закрыть окна.        — Сказано, что плохо подвергать останки перепаду температур, — не заметив паузы, произнес Натаниэль, продолжая переключать вылезшие по запросам ссылки, — поэтому оно и было в холодильнике. Скорее всего.        Бартимеус покосился на череп. Тот весело оскалился в ответ верхним рядом корявых зубов. Ну, Птолемей, удружил! Видимо, искать им с братом вечером похожую банку и пять литров то ли формалина, то ли спирта, то ли еще какую муть варить. Хотя, Птолемей, наверное, знает, в чем оно было, раз банка была открыта?        — И что с ним теперь делать?..                             В итоге они не придумали ничего лучше, чем просто кинуть череп в кастрюлю и запихать его обратно в холодильник.        Выглядело это, как сюрреалистический бред: бутылочка соуса, два яблочных йогурта, огрызок колбасы и кастрюлька, из которой кокетливо выглядывал череп. Натаниэль почесал покрасневшую руку, надеясь, что эта аллергия временная.        — Думаю, он переживет пару часов без раствора.        — В любом случае, у него нет выбора, — Бартимеус кинул в кастрюльку отвалившийся зуб.        На этом они закрыли холодильник и выдохнули.        В этот же миг Александрйиский-старший осознал, что они оба щеголяют в одних штанах, и что температура в комнате из-за раскрытых окон приблизилась к уличной. Андервуд чихнул, обхватив себя руками. Его кожа покрылась мурашками, а он весь показался до ужаса хрупким и фарфоровым без своих отутюженных рубашек и пиджаков.        Бартимеус метнулся в комнату и зарылся в шкаф.        — На.        Натаниэль растеряно поймал кинутую в него вещь. Этим оказалось красное теплое худи с капюшоном.        — Э-э?..        — Так пойдешь домой? — влазя в первую попавшуюся под руку футболку, ответил Бартимеус.        Натаниэль оглянулся на свою кофту, напоминающую половую тряпку и воняющую не лучше. Ну да, действительно. Как-то… так себе вариант.        — Спасибо, — пробормотал он, расправляя худи.        И тут входная дверь щелкнула.        Бартимеус замер с футболкой на одном плече, Натаниэль — с худи над головой. Они одновременно повернулись на застывшего в дверях Птолемея.        — Я… невовремя, да?        Сперва Натаниэль и Бартимеус недоумевающе переглядываются…        …а потом Натаниэль медленно опускает глаза на обнаженный торс Бартимеуса и до него доходит.        И вся эта ситуация в один миг становится такой… беспросветно тупой.        Ну просто в край.        Желание воскликнуть клишированное «Это не то, о чем ты подумал!» бьет кастрюлькой (с черепом, ага) по макушке, и тут даже осуждать некого. Потому что да. Потому что это выглядит, именно как роковой поворот в тех самых трешовых сериалах, которые смотрит миссис Андервуд по вечерам. Двусмысленно, беспощадно и красноречиво. Ибо вот представьте со стороны, да: вы такой приходите домой, а там два полураздетых парня стоят друг напротив друга, оба какие-то мокрые, а еще в руках одного кофта другого и… и нет, серьезно, еще надо что-то добавлять?        Птолемей толерантно извиняется и тут же пытается исчезнуть. Бартимеус тупит на три секунды дольше, чем закрывается дверь, а потом восклицает:        — Птолемей, стой! Блин!.. — и кидается догонять близнеца, только что получившего психологическую травму без предупреждения, попутно напяливая футболку.        Входная дверь хлопает.        Натаниэль остается один.        Гирлянда светится, кактус по-прежнему в депрессии, с кухни все еще воняет.        Он стоит с чужой кофтой в руках, на левой руке возможно заявка на химический ожог, пять минут назад он запихивал чью-то открученную башку в кастрюле в холодильник и только что его застали в самой компрометирующей ситуации из возможных. Есть вообще какой-то предел невезения возле Бартимеуса?        Натаниэль смотрит на кактус, словно пытаясь выведать у него откровения на свои риторические вопросы. Кактус, ясно дело, молчит.        В повисшей тишине из открытых окон стали слышны проезжающие где-то далеко за пределами университетского корпуса автобусы.        Андервуд чихает. И еще раз. Затем с постным лицом влазит в красное худи. Ему сразу становится тепло, отчего переживания по поводу своей в очередной раз попорченной стараниями Александрийского-старшего репутации кажутся несущественными. Поэтому он философски кладет огромное и великое «поебать» на вот это всё (потому что Птолемей — это Птолемей, и переживать, что от него поползут какие-то слухи не надо, а оправдывается пусть Бартимеус — его брат, в конце концов, пусть сам разбирается). После чего Натаниэль зевает в кулак и идет собирать раскиданные черновики реферата.        Через пару минут в комнату возвращаются близнецы. Бартимеус выглядит как тот, кто насмеялся на год вперед, Птолемей сразу кидается к холодильнику, даже не сняв куртку.        Пока из кухни доносятся драматичные причитания и охи, Александрийский-старший застывает среди комнаты, сталкиваясь взглядом с Андервудом. Натаниэль ничего не говорит. Только мимолетно смотрит в глаза, выразительно качает головой и утыкается обратно в ноут, поправляя сбившийся капюшон на шее. И это так... непривычно. Андервуд никогда тут не был, но отчего-то выглядит настолько уместно в этой обстановке, словно он постоянный гость в их с Птолемеем комнате. Будто он всегда здесь вот так вот сидит, притаскивая свой ноут, чтобы сделать уроки, а между ними нет никаких раздоров и не было никогда. И его, Бартимеуса, красное худи на нем смотрится... Андервуд не носил ярких вещей и что-то спортивнее физкультурной серой формы — весь его образ ограничивался нейтральными тонами и классическим стилем. А тут...        — …скажи на милость, зачем ты его трогал? — в одно ухо доносится голос Птолемея, и мозг на автомате отвечает, по-прежнему пялясь на то, как красные рукава худи сползают по перебирающим заметки бледным пальцам:        — Так, знаешь что? Предупреждай, когда тащишь домой чьи-то останки! Это вообще легально?        — Миссис Харкнетт мне разрешила, — обиженно буркнул брат в свою защиту. — Я принес это в шесть утра, ты еще спал — я не стал тебя будить по такой ерунде.        — Чья-то башка в холодильнике — это не ерунда! И это… не тряси так кастрюлю, там где-то зуб отпал…        Птолемей ужаснулся:        — Вы еще и сломали ему зуб?!        — Мы? Я вообще его не трогал, — вскинул ладони Натаниэль с пола, показывая, что у него полная презумпция невиновности.        В семейных разборках по поводу кто где раскидывает носки, но в ремейке про кости, Андервуд участвовать не хотел. У него от запаха формалина (или что это было) закружилась голова. Работать дальше таком шуме казалось решительно невозможно, да и время уже подкрадывалось к вечеру.        — Так, ладно. Я пойду.        — Уже? — удивились братья Александрийские в унисон, перестав в шутку спорить по поводу частей тела в непредназначенных для этого местах.        Натаниэль поглядел на них снизу вверх.        — Не говорите хором. Это жутко.        Близнецы переглянулись и… рассмеялись.        Птолемей (до сих пор в верхней одежде) прижимал к себе кастрюлю с черепом, а стоящий напротив него Бартимеус без своих украшений теперь и вправду походил на искаженное отражение. Но впервые в жизни Натаниэль поймал себя на мысли, что они такие разные по характерам, а ведь как-то живут вместе и не ссорятся всерьез (по крайней мере, никто такого никогда не замечал), и что Бартимеус на самом деле, может быть, не такой уж и засранец, каким кажется в универе. Тот наглый, дерзкий характер, что Александрийский-старший демонстрировал всем вокруг — куда-то испарился.        Уже собираясь, Натаниэль в замешательстве размышлял, что придя сюда сегодня, всё, о чем он будет желать — это поскорее разделаться с заданием и уйти. А теперь будто бы уходить не сильно-то и хотелось.        Но продуктивная атмосферка давно сошла на нет благодаря черепу и приходу Птолемея, так что торчать тут дальше он не видел смысла. Проверив еще раз сохранности файлов, Андервуд собрал нужные ему распечатки, забрал ноутбук, свою пострадавшую кофту, которой младший близнец любезно нашел герметичный пакет, и накинул пальто.        — Пока, Натаниэль! — помахал ладонью Птолемей. — Заходи еще.        — Придется, — отозвался Натаниэль, вытаскивая капюшон худи из-под воротника. — Только без конечностей, пожалуйста.        — Я повешу предупреждающий стикер, если что, — серьезно кивнул младший близнец.        Бартимеус и Натаниэль посмотрели на него одинаково тяжело.        — Птолемей, так ты не делаешь ситуацию лучше… — пробормотал старший, потерев висок.        — Хорошо, я тебя разбужу.        — Я не это имел в виду… боже, ладно. Просто… ай, все равно че-нибудь припрешь же, — махнул рукой Бартимеус обреченно. Повернувшись к уже стоящему в дверях Натаниэлю, он понизил голос и сказал: — Литературная кофейня уже не кажется мне такой плохой идеей.        Губы невольно дернулись уголками вверх.        — Я не потащу туда принтер.        На лицо Бартмеуса вернулось ехидное выражение.        — Мог бы просто сказать, что тебе у нас понравилось.        — Ага, я в восторге от того, что покрылся сыпью и едва не получил осколком в лицо, — возвел глаза к потолку Натаниэль.        Он вышел в коридор этажа. В самом коридоре было пусто, но из соседней комнаты отчетливо доносилась музыка. Видимо, студенты начали приходить в себя после учебной недели.        Андервуд поправил сумку на плече.        — Завтра приду в десять.        — Чего, какие десять?! — встрепенулся облокотившийся на открытую дверь Александрийский-старший.        — Кто подделал списки обманом, не напомнить? — невозмутимо ответил Натаниэль. — И кто сам настоял на этой работе?.. Вот и не жалуйся. Двадцать семь страниц реферата сами себя не напишут. Мне на неделе некогда.        Египтянин страдальчески застонал и прободал виском косяк.        — И после этого я — демон? Скажи, что просто мне мстишь.        — И это в том числе.        Натаниэль понятия не имеет, откуда взялось его хорошее настроение, но он засовывает руки в карманы пальто и даже хмыкает недовольно глядящему на него из-под темной челки Бартимеусу, прежде чем отвернуться:        — До завтра.        Разумеется, расслабляться не стоило. Думать, что Бартимеус может быть действительно нормальным — ошибка уровня «наивность первокурсника», но Натаниэль свершает ее, опрометчиво упиваясь своим превосходством победы в последнем диалоге.        Он успевает пройти ровно три шага, как в спину долетает ушлепское:        — До завтра, солнышко!        Натаниэль споткнулся на половине шага. Не оборачиваясь, он продолжил идти дальше, кратко продемонстрировав египтянину средний палец через плечо. Ну, хоть что-то у них стабильно.        Бартимеус с усмешкой смотрит ему в спину.        И думает, что ему почему-то нравится, как его кофта смотрится на Андервуде.