Спорим?

       — Натаниэль?        Не успел Андервуд спуститься на первый этаж общажного корпуса, позади догнал знакомый голос. Обернувшись, он увидел Китти. Девушка ускорила шаг, перекинув через локоть кожаную курточку.        — Привет, ты чего тут забыл? — отсалютовала она, подойдя ближе.        — Привет, — Натаниэль бросил жест на ноутбук на плече. — Подозреваю, то же, что и ты. Проект от миссис Лютьенс.        — А-а, понятно. Да, я тоже от Квизл. Подержи-ка, плиз, — Китти протянула свой рюкзачок. Натаниэль придержал его, пока одногруппница надевала куртку, после чего они неспешно двинулись на улицу. — Сил уже нет на эти дополнительные занятия. Преподы начали злобствовать через край.        — Конец года. Как обычно.        — Скорее бы лето, — вздохнула Китти. — Кстати, ты смог сдать Лавлейсу ту работу?        Губы Андервуда скривились сами собой.        — Ничего мне про него не говори.        Они спустились к стадиону, минуя покачивающиеся клены. Трава и острые козырьки да башенки корпусов приятно светились послеполуденным солнцем. В воздухе пахло свежестью.        Китти засунула руки в карманы, затихнув. Натаниэль шел рядом, до сих пор пребывая в задумчивости. Неспешная прогулка в молчании умиротворяла — впереди был еще целый свободный вечер, и эта кратковременная свобода выходного дня приятно расслабляла.        — Слушай, извини, — вдруг произнесла Китти.        — За что?        — За это дурацкое желание. Надо было притормозить Якоба. Парням теперь тоже не по себе.        — Кому? Этим дурням? Им дай волю, они еще раз это сделают, — фыркнул Натаниэль. Он повернул голову к идущей рядом девушке. — Чего вдруг тебя начало это волновать?        В их глазах с самого начала не было зачатков раскаяния, поэтому Натаниэль не поведется ни на какие скорбные рожи Стенли и Фреда, когда те все-таки соизволят перестать прятать хвосты по углам после своей выходки. Натаниэль уверен: эти придурки нарочно сделали так, чтобы последнее желание выпало именно Андервуду (по правилам игры последний ход не имеет права выбрать «правду», только «действие»). Пойди и прикол с признанием заранее придумали (Натаниэль теперь был готов подозревать даже кассира, продавшего им ту стеклянную бутылочку для игры).        — Мне кажется, из-за нас у тебя теперь проблемы, — голос Китти стал серьезным. — Нет, правда. Хватит уже глаза закатывать. Шутки шутками, а Якоб уже весь извелся своими теориями.        — Какими еще теориями?        Китти спохватилась и уклончиво кашлянула.        — Тебе лучше не знать. Но правда спрашиваю: у тебя точно никаких проблем?        — Если не считать того, что вы подали целый ворох идей кое-кому для дебильных шуток, то ничего существенного.        — Это поэтому Бартимеус теперь к тебе прилип? — скорчив виноватую мину, спросила Китти.        — Нет, что ты. Мне просто вдруг резко захотелось соседа по парте.        — Эй, ну перестань дуться уже! — Китти несильно пихнула Натаниэля в плечо в ответ на его могильный сарказм.        — Я не «дуюсь».        — Ну да, только зыркаешь на пацанов так, словно уже запланировал, где, кого и когда закопать… — девушка замерла на полушаге, оглядывая парня. — Кстати, ты чего это вдруг в таком виде?        Андервуд повернулся, вскинув бровь.        — Ты о чём?        — Первый раз вижу, чтобы ты что-то красное надел.        Натаниэль опустил взгляд на красное худи и бездумно ответил:        — А. Это не моё.        — А чьё?        — Бартимеуса.        Китти резко остановилась. Натаниэль прошел пару шагов, пока не понял, что идет один, и вопросительно обернулся. Девушка таращилась на него с недоверием и пристальнстью.        — То есть… ты хочешь сказать, что ты сейчас был у Бартимеуса?        — Ну, э-э… да? — Натаниэль понять не мог, что не так. «Что за допрос? Чего она так смотрит?», — Нас поставили в пару на проекте же. Ты видела списки.        Слегка поддельные правда, но этого Натаниэль решил не уточнять. Ему всё еще не нравилось, как на него смотрели.        Китти кивнула, продолжая пожирать парня глазами.        — Ага. И ты идешь сейчас от него домой. В его кофте.        Свою стратегическую ошибку Натаниэль понимает, словив то, как лицо Джонс начинает вытягиваться в ехидной улыбочке, а голова медленно склоняется в бок.        — Что… так, стоп. Не знаю, о чем ты сейчас подумала, но прекрати.        — Ничегошеньки я не подумала.        — Да, конечно. Я по твоему лицу вижу, как ты «ничего не подумала». Бартимеус просто одолжил мне свою кофту, потому что моя оказалась мокрой, и…        Китти начала откровенно улыбаться, и Натаниэль пресек свои попытки в объяснения. Он уже со стороны услышал, как закапывает себя глубже.        — Я делаю только хуже, да? — с удрученной беспомощностью через паузу обреченно произнес он.        — Именно так. Но ты продолжай-продолжай… — вкрадчиво кашлянула в кулачок девушка. Кажется, она напрочь позабыла свои извинения, произнесенные с минуту назад. — Итак, что там с мокрой одеждой в комнате у Бартимеуса?        Вслух из чужих уст это прозвучало просто ужасно отвратительно. И так сомнительно, что Натаниэль застонал, прижав ладонь к глазам.        Они все сговорились над ним издеваться?       

***

       Китти Джонс была тем типом людей, которые врываются в жизнь сразу и остаются там навсегда, даже если ваши образы жизни сочетаются примерно так же, как увлечение куклами Барби и метание топоров. Как так вышло, что они вообще начали общаться, Натаниэль сам не понял.        Китти носила рваные джинсы (и не факт, что это последний писк бунтующей моды, а не последствия ползанья по заброшкам), берцы с толстенной подошвой и прожжённые кожаные куртки, большие ей размера на три. Она не заплетала прически, обходясь при надобности нашаренной в кармане растянутой резинкой для волос, чтобы наспех собрать хвост, и не делала маникюр, зато ее ладони быстро сжимались в меткий кулак, а реакции позавидовала бы уличная кошка. Китти в лоб говорила, что думала, могла отстоять спор даже с учителем, и Андервуд подозревал, что в ее рюкзачке вместе с косметичкой точно валяется складной нож.        Еще в Китти Джонс присутствовало уникальное качество: она была хорошим другом.        Именно «другом». «Подруга» звучало как-то незначительно и с подтекстом, развивающим непрошенные фантазии у посторонних. А вот бесхитростное «друг» ей подходило. Стенли и Фред любили поддакивать, что Джонс у них «свой братан в доску», но Натаниэль не жаловал эти фривольности по отношению к девушкам. Пусть Китти Джонс действительно имела пацанский вайб, однако она все-таки оставалась девушкой.        Так что Китти была для него другом с большой буквы. Хотя их первая встреча случилась в не самой дружественной ситуации, и никак не предвещала каких-либо связей.        Случилось это на четвертом курсе: Джонс только-только перевели из другого университета в связи с переездом, и они случайно столкнулись в кафетерии. Буквально.        Два шага, тихая ругань, один матек, брызнувший эспрессо — и старт отвратительного начала завязался, падая помятым стаканчиком между замызганных ботинок и черных туфлей. В тот день Натаниэль пребывал сильно не в духе. Поэтому когда на него опрокинула кофе какая-то разодетая как панк девица — не сдержался и высказался, что он думает об идиотках, не смотрящих по сторонам. «Идиотка» в долгу не осталась. Поднялась на ноги, молча смерила его взглядом сверху вниз… а потом раскрутила крышечку с соком у себя в руках и вылила ему точно на макушку. Пока опешивший Андервуд осознавал степень подобной дерзости — девчонка исчезла в толпе.        Следующим уроком, придя на занятия злой, с мокрой головой и в спортивной форме, он узнал, что именно в их класс перевели эту охреневшую девицу, что зовут ее Китти Джонс, и что ему, как старосте класса, нужно будет показать ей университет. Надо ли уточнять, что после предварительного «знакомства» накануне никто из них не желал проводить вместе ни секунды и уж тем более знакомиться еще раз, как полагается нормальным людям…        — Думаю, я разберусь, где что находится, без твоей бесценной помощи, — нахально заявила она.        Натаниэль оскалился в ответ.        — В таком случае, будь так любезна, разберись еще со своими манерами.        — Что не так с моими манерами?        — Знаешь, в приличном обществе принято говорить «извините», а не выливать на незнакомого человека сок после своей же ошибки.        — Приму к сведению это правило, когда «приличное общество» изволит отходить в сторону при просьбе уступить место, а не делать вид, что оглохло.        — Ты прекрасно видела, что столик занят.        — Кем? Тобой и еще двумя напыщенными индюками? Там шесть мест.        Вне себя от ярости, Натаниэль выцедил сквозь плотно стиснутые челюсти угрожающим тоном:        — У нас не принято так выражаться, Джонс. И если тебе сказали, что сюда нельзя, значит нельзя. За этим столом обедают только старосты.        — И что? Старосты не такие же ученики? Или привилегия таскать классный журнал и задирать нос теперь награждается подписанным столиком?        — Не знаю, из какого зверинца тебя выпустили, но тебе лучше заткнуться и следовать правилам этой школы, — в голосе закипела гневная желчь.        — Да ну? — ничуть не стушевалась девица. Она чуть покачнулась назад, будто бы собралась уйти, и вдруг: — А мне кажется, знаешь что? Что тебе никогда не давали в твою правильную морду.        Так Натаниэль первый раз в своей жизни сломал нос.        И хуже было даже не то, что это сделала девчонка, а то, что ждало его потом дома, когда он явился в заляпанной кровью рубашке и с опухшим носом.        Артур Андервуд пришел в бешенство. Ложь, что Натаниэль просто споткнулся — не проканала (сознаться в том, что ему съездила по физиономии одноклассница стало совсем стыдно). Так что опекун подумал банальное: что приемный сын с кем-то подрался. А такое поведение он считал неприемлемым и варварским.        Еще пару лет назад Натаниэль пытался возражать. Даже рискнул бы начать спорить. Закидывать приемного отца протестами так же, как любой нормальный подросток в его возрасте — с ловкостью Месси, замахнувшегося прямым ударом по воротам. Потому что, ну, черт возьми — он действительно самый обычный подросток со своими подростковыми желаниями, порывами и загонами, и он тоже ошибается и косячит. Но у мистера Андервуда на этот счет были свои представления, в которых у приемного ребенка нет ровным счетом никаких прав, пока он не достигнет своего совершеннолетия. В том числе, прав на ошибки. И, если смотреть в глобальной перспективе, то вариант вырасти в детдоме и стать непонятно кем, разумеется, оставлял в нокауте вариант, в котором у мальчика без фамилии появился кров, еда, частичная забота и перспективное будущее, и возражать приемному отцу по поводу жестких ограничений так уверенно уже не получалось. А уж когда мистер Андервуд нарочито тыкал этим вслух, то Натаниэль ощущал смачную пощечину в адрес неблагодарного себя.        Миссис Андервуд в такие моменты грустно вздыхала в стороне и кидала на Натаниэля укоризненные взгляды, вызывая чувство глубокой обиды и непрошенной вины. Но она никогда не заступалась. И от этого обида выгрызала внутри еще большую дыру.        А еще буквально накануне этого случился еще и инцидент с Лавлейсом и оно, собравшись в огромный снежный ком, рухнуло на голову великой несправедливостью.        Тогда Натаниэль не выдержал: зажмурившись и затыкая опять пошедшую кровь ладонью, выскочил на улицу и под крики в спину просто сбежал.        Правда, долго бродить в режиме королевы драмы не получилось. Не подумав, он убежал не взяв куртку, а на улице вечерел не самый жаркий сентябрь. Проклиная себя за несдержанность, парень пошатался с полчаса и вернулся к дому. Натаниэль знал, что после такой выходки ему откроет только миссис Андервуд и то, когда ее муж успокоится или вообще ляжет спать. От нечего делать, он отошел к небольшой детской площадке неподалеку и обессиленно опустился на край одной из стоящих в ряд качелей. Слава богу, ничьи отпрыски не резвились уже в такой час вокруг и никто из малолеток не придет глазеть на него и тыкать пальцами.        Покрытое сумерками и вечерней росой одиночество опутало Натаниэля. Он уже давно не задавался вопросами за что, почему он, и что, если бы всё было не так. Вырос. Вырос, да недостаточно, чтобы совсем не реагировать и не принимать близко к сердцу. Так что парень просто уронил руки на колени, уставился в никуда и стал ждать, пока жгучая обида внутри остынет. Ну, и когда мистер Андервуд угомонится достаточно, чтобы можно было вернуться и не нарваться на нравоучения по поводу манер.        Он просидел около получаса, пока какое-то суетливо нетипичное движение привлекло внимание. Натаниэль без особого интереса сфокусировал взгляд. К дому через дорогу был припаркован грузовик и оттуда рабочие доставали коробки. Кто-то переезжал.        Натаниэль уже почти опустил взгляд обратно, как увидел знакомую кожанку и темные волосы. Китти Джонс, подхватив под мышку торшер, выпрыгнула прямо из кузова… они столкнулись взглядами.        Уходить или отводить взгляд было поздно и бессмысленно. А казалось, хуже уже быть не может.        Натаниэль не стал дожидаться, пока на вытянутом лице Джонс промелькнет злая усмешка и, закусив губу, отвернулся. До него, как сквозь толщу дождя, доносились голоса рабочих, выгружаемой мебели и топот.        Затем и правда пошел дождь.        Весь продрогший и промокший, Натаниэль сидел, обхватив себя руками, пока перед расплытым взором не показались знакомые замызганные ботинки.        — У вас что, помимо именных столиков принято вечерами мокнуть на улице?        Дождь стал звучать странно. Как-будто обо что-то бился. Натаниэль поднял голову. Китти Джонс стояла, накинув на голову капюшон и держа в вытянутой руке зонтик прямо над ним.        Чего ей надо? Посмеяться подошла?        — Ау? Долго еще тут сидеть собрался? Тебя трясет от холода.        Натаниэль отвернулся, чувствуя, как зуб на зуб не попадает.        — Тебе-то какая разница?        Раздался вздох. В ногу неожиданно прилетел пинок.        — Ай! Какого черта ты делаешь?! — соскочил Натаниэль, едва не ткнувшись макушкой в зонтик.        Китти Джонс спокойно посмотрела ему в глаза. Ее лицо не выражало превосходства, а в темных зрачках никакой насмешки.        — Может, с манерами у меня не очень, но меня учили помогать даже тем, кому хочется еще разок врезать. Пошли, Приличное Общество.        — Куда? — растеряно переспросил он.        — Туда, где можно переждать психоз предков и не сдохнуть от переохлаждения.        Они пихнула ему в руки зонт и пошла прочь. Натаниэль колебался, разрываясь между ужаленной гордостью и холодом, но проиграл последнему и вынужденно поплелся за этой странной девчонкой. Наверное, все-таки Китти Джонс чуть лучше, чем глупая смерть.        Впрочем, через пару минут он засомневался в этом.        — Тебя как зовут-то, Приличное Общество?               — Натаниэль, — стуча зубами и обхватив себя рукой, пробубнил он за ее спиной.               Китти кивнула, открыла дверь в дом носком ботинка и громко бросила с порога:        — Ма-а-ам, я с другом! Его зовут Натаниэль. И еще его немного отпинали гопники, не пугайся только…        Натаниэль опешил.        — Какие, к черту, гопники?! — зашипел он. — Ты нормальная, нет?..        Собственно, как-то так они и стали друзьями.       

***

              Детская площадка с тех пор изрядно потеряла свой лоск, обзавелась ржавчиной на качелях и парой поломанных ступенек на горках. Но тем, кто жил тут, этот износ времени не бросался в глаза. Китти плюхнулась на ту самую качель, сразу же толкнувшись пяткой. Натаниэль с наслаждением скинул ноутбук с плеча на скамейку и вытянул ноги. Приятно никуда не торопиться.        История с черепом крайне развеселила Джонс — пришлось рассказывать, чтобы унять простор не туда свернувшего воображения подруги.        Пока Натаниэль рассказывал, они добрались до жилых кварталов. Сейчас же они просто молчали. Натаниэль любил изредка вот так торчать в бессмысленности бытия — вдвоем с Китти или с ребятами, обсуждая всякую ерунду.        Правда, сам Натаниэль выглядел в их компании случайно прибившимся прохожим, что остановился спросить, как пройти на незнакомую улицу. Если бы мистер Андервуд хоть раз увидел это странное сочетание, его хватил бы праведный инфаркт: вечно жующий чипсы и пончики Якоб с километровыми долгами по физкультуре, два уличных пацана с заточками в карманах, девчонка, смахивающая на готку, и он, аккуратный юноша, невесть как затесавшийся среди этого разношерстного безумия. Еще к ним иногда присоединялась Энн — подружка-хиппи Китти, и это было то еще зрелище. Но вообще они все были хорошими ребятами, и лишь изредка поддевали Натаниэля на тему «о, достопочтенный вечер, сэр!», когда он заявлялся в галстуке или шикал на них за неубранный мусор.        Так что, может, визуально Натаниэль Андервуд и не вписывался, но ощущал себя своим в их компании. И хоть чуточку свободным.        — Вечером на смену? — спросил он у Китти.        — Не-а. Меня уволили.        — Опять?        — Ой, только давай без нотаций? Поработай-ка сам в общепите. Посмотрим, сколько продержишься.        — Было бы когда.        — А, ну да. Ты же парень с приличной карьерой, — протянула девушка, качнувшись взад-вперед. Заскрипели цепи. — А если без смеха: два года всего осталось — думаешь, старик всё-таки тебя выставит потом?        Натаниэль меланхолично глядел вдаль, слушая мерное поскрипывание. Пожал плечами.        — Не удивлюсь, если так и будет, — в конце концов произнес он.        Брови Китти стали хмурыми.        — Но это неправильно.        — Скажи это Андервуду. Я иногда вообще его не понимаю.        Плечи ссутулились сами собой. Натаниэль не из тех, кто открыто делился тем, что происходит у него на душе и уж тем более не любил говорить посторонним о своей семье. Но почему-то перед Китти давать слабину было не стыдно. Она никогда не смеялась, не спрашивала лишнего и не лезла с непрошенными советами. Могла вообще молча сесть рядом и уткнуться в телефон, завидев, что что-то не так. А потом так же молча встать и уйти. Но от подобной безмолвной поддержки Натаниэлю было легче. У самой Китти семья тоже была неполной: только мама и младшая сестра. Подробностей Натаниэль сам не спрашивал, но один раз девушка обмолвилась, что им пришлось сбежать от отца-алкоголика.        Наверное, подобные истории за задернутыми шторами домов, где снаружи все казалось идеальным, давали Натаниэлю понимать, что у него в принципе всё не так уж и плохо.        — Не думал поискать своих настоящих родителей? — тихо спросила Джонс.        Натаниэль пошкряб ногтем какое-то маленькое пятнышко на коленке.        — Думал.        — Но?        — Передумал.        — Почему?        Выпрямившись, парень засунул подмерзшие руки в большой сдвоенный карман на животе бартимеусовской кофты.        — Если они погибли, то я буду представлять то, как сложилась бы моя жизнь, если бы они были живы. А если они отказались от меня, потому что не хотели… — он повел плечами, будто стряхивая озноб. — Короче, не хочу знать.        — Разумно, — задумчиво ответила Китти. Она обхватила цепочку качелей локтем и посмотрела на наручные часы. — Что ж, Приличное Общество, сорян, но мне пора. Обещала матери помочь разобрать чердак сегодня.        Натаниэль возвел глаза к небу.        — Ты когда-нибудь это забудешь?        — Не-а. Надо же тебе напоминать, какой ты был заносчивый придурок.        «Был», значит. Ну, хоть на этом спасибо.        Китти поднялась с деревянной досточки и сняла рюкзачок с турникета.        — Ладно, покеда, — она махнула рукой, заправила темную прядь за ухо и почти дошла до тротуара, но в полушаге обернулась с ухмылкой: — Тебе, кстати, идет красный.        Лицо у Натаниэля становится настолько многоговорящим, что хохот Джонс разлетается по всей улицы. Дружить с девчонкой — сущая каторга. Особенно, когда хочется кинуть в нее чем-нибудь, а этика осуждает. Хотя, в случае с Китти, кинет скорее она. Например, ботинком по голове.        Сокрушенно вздохнув, Натаниэль потянул руки из карманов. И почувствовал что-то в складках ткани. Нащупав маленький предмет, парень вытащил его на свет. Этим оказался кулон в виде египетского креста — анк на золотой цепочке. Замочек был сцеплен, но цепочка надорвана.        Должно быть, порвалась, и Бартимеус сунул ее в карман и забыл.        Поразглядывав подвеску, Натаниэль вернул ее обратно, забрал сумку с ноутбуком и направился домой.        «Какой-то очень странный день», — подумал он.       

***

              Выходные пролетели стремительнее весенней эстафеты по бегу с препятствиями — суматошно и как-то через одно место. В воскресенье Натаниэль Андервуд исполнил свою кошмарную угрозу и натурально явился в общежитие ровно в десять утра. От лишнего ворчания гостя спасло наличие в тот день в комнате Птолемея, который добросовестно сдернул близнеца с кровати за полчаса и заставил привести себя в «приемлемый вид» да позавтракать.        Андервуд кивнул младшему брату, оставил пальто на вешалке и уже уверенно прошел в комнату, протянув зевающему Бартимеусу бумажный пакет.        — Спасибо, — глядя в сторону, кашлянул он.        Александрийский-старший заглянул внутрь: там виднелось его аккуратно сложенное красное худи.        — Ага. Не за что.        Какая-то идиотская неловкость повисла между ними на долю секунды. К счастью, в это же время Птолемей потянул из холодильника знакомую кастрюлю и парни одновременно уставились на него.        — Птолемей, ну ты серьезно?        — Что? — невинно обернулся близнец, обняв тару. — Я уже всё убираю.        Бартимеус потер веки и вздохнул.        — Полный Ренессанс, блин.        Пока старший брат раскидывал удлинители и подключал принтер, младший умостился на своей кровати, обложился записями и учебниками по анатомии и натянул на голову огромные наушники.        — Они что, с Гирнеком уже сделали проект? — негромко поинтересовался Натаниэль, усаживаясь на то же место, что и вчера.        — Не. Того предки забрали куда-то на выходной. Хотя я думаю, эта бестолочь просто не хочет лишнего думать.        Натаниэль хмыкнул. Якоб был, конечно, его другом, но то, что он ленивый раздолбай — общеизвестный факт. Повезло ему оказаться в паре с Птолемеем. Хотя Александрийский-младший вряд ли позволит сесть себе на шею — Птолемей не тот тип ботаников, которые молча выполнят за кого-то работу. Скорее всего, по возвращению Якоба встретит перечень его половины работы, любезно оставленный Птолемеем.        — Кого-то ждет жесткий дедлайн… — прокомментировал вслух Бартимеус, будто прочитав мысли. Он зевнул в кулак, опускаясь в разрастающийся по ковру белоснежный хаос распечаток. — На чем мы там остановились?        — На конце пятнадцатого века, — прокручивая реферат, ответил Натаниэль.        — М-да, до айфонов еще нескоро…        Они уселись за работу.        То ли наличие в комнате третьего человека, то ли сонное состояние, то ли временное перемирие притупили извечное подъеби соседа. Даже стандартный обмен хоть какими-то любезностями не нашел себе места в учебной атмосфере, отчего Бартимеус ощущал нарастающий кризис, копошащийся внутри мыслями, что он где-то сдает позиции и принципы. Но Андервуд ведет себя так, словно с утра дерябнул кувшин магния, да еще Птолемей отдельной клеткой совести ненароком отсвечивал с уровня кровати, и вот как бы даже шуточке-другой пробежать было негде.        В комнате омерзительно тихо, но не как вчера. Неуютно. Хотелось даже встать и включить музыку, чтобы перебить эту тишину. Наверное, Натаниэль всё-таки действительно решил сделать всё, чтобы скорее доделать работу и свалить.        Почему-то эта конкретная мысль раздражала Бартимеуса даже больше, чем нереализация своей красноречивой натуры и ранний подъем в выходной.        Хотя, казалось бы, чем вчерашний день принципиально отличался от сегодняшнего? Вроде бы, всё то же самое… Вот они, вот принтер, вот сто закладок по эпохе Возрождения. Даже сидят так же. Птолемей в своей стратосфере, он не в счет. Но почему-то как-то всё не так, по-другому.        Андервуд сегодня пришел в обыкновенной тонкой серой кофте, сливаясь в монохром. Его сосредоточенный профиль очерчивал свет из окна. Темная челка прикрывала брови, но и так Бартимеус прекрасно знал, что те по своему обыкновению нахмурены, отягощенные умственной деятельностью. Андервуд всегда таким был — его пусти за какое задание, так не угомонится пока решение не найдет. Вот сейчас он как попало сложится, лишь бы дотянуться до нужного черновика, а взгляда от ноута ни за что не оторвет… Заучка, в самом деле. Разве что прекрасно знающий, как пользоваться своей интеллектуальной надменностью.        Вдруг темные глаза оказались глядящими прямо поверх экрана. Они столкнулись зрачками.        — Ты нашел про Италию?        — В самом активном поиске.        — Вряд ли твой «активный поиск» увенчается успехом на моем лице.        Бартимеус понял, что его поймали за разглядыванием. Впрочем, будь это кто-то другой, Александрийский может быть еще и подумал смутиться, но это всё еще был Натаниэль Андервуд, который умудрился профукать своим друзьям самое выводящее его задание из возможных. Творческое начало не могло остаться в стороне.        — Может быть, я тобой любуюсь? — ухмыльнулся египтянин и не думая отводить взгляда.        — Ты отлыниваешь. Может быть, ты начнешь делать свою работу?        По всей видимости, Натаниэль уже понял, что закатывание глаз в таком объеме — пустая гимнастика век и просто-напросто решил пропускать мимо ушей все подобные подколки. Фразочка споткнулась об отсутствие реакции и развеялась в никуда. От его непрошибаемой серьезности как-то даже досадно. Лучше б уж скривился в своей манере.        Бартимеус ни за что бы вслух не признался, но вчера всё ощущалось как будто иначе. Правильнее, что ли… Сегодня Андервуд какой-то замкнутый. Бартимеус вернулся к своему ноутбуку, краем глаза кинув взгляд на брата. Может, всё же дело в том, что они сейчас не одни?        О чем он вообще думает?        Но мозг никак не хочет выкинуть прочь то, каким расслабленным вчера выглядел гость, сидя в его кофте после дурацкого инцидента, и как они беззлобно перекидывались какими-то совсем обыкновенными фразами, словно старые друзья. И как Натаниэль даже насмешливо улыбнулся в конце, словно не в силах сдержать хорошее настроение. До этого дня Бартимеус вообще не представлял, что у Андервуда оно бывает.        Гость перегнулся к принтеру, вытянув палец, чтобы нажать на кнопку.        — Как твоя рука?        А вот тут Андервуд даже вздрогнул. Он поглядел на свою руку, на Бартимеуса, и его вид стал излучать настороженность.        — Нормально, — через паузу ответил парень.        Здесь еще пару суток назад Бартимеус мог бы уточнить «не облезла?», на что Андервуд ответил бы «нет», и тогда можно было бы вставить коронное «жаль». И тогда бы Натаниэль все-таки закатил бы глаза или бросил «пошел ты», они бы доделали кое-как этот несчастный реферат и… наверное, всё.        Откатываться в эту форму общения после вчера отчего-то совсем не хочется. Только как растормошить эту хмурую тучу?        — Формальдегид.        — Что?        — В банке с черепом был. Весь вечер вчера эту дрянь скупали по аптекам, — прошелся по своим волосам пальцами Бартимеус, словно невзначай подкидывая повод начать отвлеченный разговор.        И к дурацкой радости внутри Андервуд отреагировал не просто пожатием плеч или угуканьем.        — Никто не задавался вопросами зачем?        — Задавали. Но у Птолемея такое невинное лицо, что ему и револьвер продадут без лицензии, мне кажется.        Краешек губ Натаниэля дернулся вверх. Он быстро спохватился, но Бартимеус все равно засек. От этого маленького успеха внутри заворочалось что-то непонятное и веселое.        — Тебе уж точно даже лишнюю перекись водорода не продадут, — вдруг сказал Андервуд.        Бартимеус озадаченно моргнул.        — Зачем мне перекись водорода?        — Серьезно? У тебя какая оценка по химии вообще?        — Сносная.        Натаниэль вытянул вылезшие из принтера статьи и иронично сказал:        — В таком случае понятно, почему ты пока еще ничего не взорвал.        «Вот засранец высокомерный». Кажется, Бартимеус только что не догнал какую-то научную подъебку.        — А ты, стало быть, знаешь, как сделать взрывчатку?        — Да ее из чего угодно можно сделать… — Натаниэль умолк, почуяв на себе неотрывный пристальный взгляд. — Что? О, нет. Даже не думай. Я тебе ни слова не скажу больше.        — Птолемей, чай хочешь? — неотрывно глядя на гостя, громко спросил Бартимеус.        Натаниэль метнул зрачки к младшему близнецу. Тот почти креветкой скукожился, придерживая локтем толстую энциклопедию, а второй конспектируя записи. На вопрос брата Птолемей не отреагировал. В образовавшейся тишине даже с пола стала слышна громкая лекция из динамиков его наушников.        — Итак. У тебя, значит, с химией всё замечательно, — понизив голос обратно, признес Александрийский-старший.        — Что ты задумал? — навострил спину прямо Натаниэль, отложив реферат. Что забавно: интонации в его голосе оставались больше вопросительными, чем категорическими.        — Варианты «запасного плана».        — А давай-ка без лишней уголовщины?        — Я еще не внес никаких существенных предложений.        — Ага, и только что чисто просто так спросил, как сделать взрывчатку, — зачем-то понизив голос до шепота, хотя в этом не было необходимости, отозвался Андервуд. — Даже не вздумай это гуглить на своем компе.        — Я айтишник — ты реально думаешь, я сделаю такую глупость, еще и у себя в хате?        — Твоя идея в целом говорит сама за себя.        — И тем не менее ты в ней тоже участвуешь.        Натаниэль принципиально промолчал. Это было полное туше.        Бартимеус еще раз оглянулся на Птолемея.        — Кстати, я тут подумал: помимо Лавлейса и Уайтвелл надо узнать расписание завхоза. Он выдает уборщицам ключи.        — «Подумал» он, надо же…        — Не душни, а?        Они поглядели друг другу в глаза с привычным недовольством. Но в то же время Бартимеусу показалось, не он один пытается сдерживать свой язык, прощупывая почву между резких фраз, как сапер в минном поле. Потому что Андервуд не стал огрызаться лишнего. Вместо этого он отгородился ноутбуком и проворчал:        — Так тебе завхоз и сказал свое расписание.        — Он — нет. Но скажут эти бумажки-отчеты, которые он собирает вечером и сдает в ректорский архив.        — Вечером вход только по пропускам от деканов. И спортивным секциям, у кого занятия до вчера. Но я сомневаюсь, что никто не обратит внимания, что кто-то из учеников шастает поздно вечером в коридорах.        — Надо как-то придумать, как остаться допоздна. Не хочешь вступить в баскетбольный кружочек на месяц?        — Вообще нет.        — А…        — Ты начнешь искать про Италию уже, нет? — перебил Андервуд.        Ни один из парней не заметил, как Птолемей повернул к ним головы, почувствовал оживление и какие-то споры сбоку, и медленно стянул наушники с головы.        — …я уже давно скинул.        — Да? — Натаниэль развернул свой ноутбук к Бартимеусу. — Это, по твоему, Италия?        — Что не так?        — Это Испания, блин!        — Ну-у, промахнулся немного мимо.        — Немного? Примерно на тыщу миль! И Испания к Возрождению не имеет совершенно никакого отношения…        Птолемей улыбнулся себе под нос, глядя на них, надел наушники обратно и вернулся к конспектам.

***

                    Вечером того же дня, уже после того, как Андервуд ушел, Бартимеус понес принтер на место и споткнулся о бумажный пакет. Пакет надорвался и красное худи вывалилось оттуда на пол. Чертыхнувшись, парень сумел сохранить равновесие, донес принтер до стола и вернулся подобрать вещь.        Что-то золотистое выскользнуло из кармана кофты, неслышно упав в ворс ковра. Бартимеус нагнулся, поднимая с пола свою давно забытую порванную подвеску. И с удивлением понял, что цепочка целая. Маленький египетский анк закачался на уровне глаз.        Странно, он точно помнил, как зацепился замочком куртки за цепочку и та лопнула. Все собирался починить, да руки не доходили...        Бартимеус посмотрел на кофту в своих руках.        Тихо хмыкнув себе под нос, он накинул подвеску на шею.