Спорим?

       Если бы Натаниэль вел журнал наблюдений, то он бы точно записал, что все фильмы про шпионов — лютая херня.        Как и было оговорено, с начала новой учебной недели они разделились, чтобы проследить за деканами. Но исполнению хоть какой-то части великого плана втыкалось в колеса что ни попадя.        Оказывается, нельзя просто так взять и подглядеть, каким ключом преподаватель отпирает дверь кабинета. Обязательно случится что-то, что помешает: то окликнет кто невовремя, то друзья из-за угла вынырнут некстати, то задержат после пар, то обзор что-нибудь да загородит. И при этом ведь надо еще не спалиться своим шастаньем туда-обратно.        Пока профессор Фрай готовился уныло гундеть про термодинамику, вводя первые ряды в отупевающий транс, на спинку соседнего стула упал рюкзак, а за ним его владелец. Судя по лицу Бартимеуса, тот тоже не шибко продвинулся по поставленной цели.        — Как успехи? — заглушая вопрос стопкой тетрадей, словно сам с собой разговаривая, спросил тот мимолетом.        — Никак, — мрачно ответил Натаниэль.        И вроде бы времени еще предостаточно, а вроде и свербело напряжением. Потому что помимо оригиналов ключей, остался нерешенный вопрос с дубликатами, с завхозом, с тем, как они обоснуют свое исчезновение на долбанных полчаса, чтобы не вызвать вопросов у других, и еще сто мелочей, от которых Бартимеус отмахивался и Натаниэль вынужденно тоже, ибо без первого этапа ломать голову над другими бессмысленно.        Ко всему прочему Натаниэль ощущал, что его репутация изо дня в день терпит критический урон от нахождения рядом Александрийского.        За выходные он уже успел подзабыть, каким невыносимым египтянин становился в стенах университета.        Бартимеус всерьез решил, что его тактика продолжать ломать комедию после букета рабочая, а весь остальной класс в недоумении таращился на них и, кажется, в еще больший всерьез-таки начал задаваться вопросом: встречаются они или нет?        Как вообще можно принять их за хотя бы приятелей, когда один сидит с каменным лицом и подергивающимся глазом, а второй откровенно придуривается — вопрос из тех же, риторических, но феномен имел место быть.        Впрочем, тех, кто смотрел на Натаниэля с сочувствием, а на Бартимеуса с осуждением было все-таки больше, чем тех, кто пускал сплетни. Не сказать, что от этого проще жить, однако дурацкий план Александрийского из-за этого реально работал: уже к среде на них почти перестали обращать повышенное внимание, а то, что египтянин когда-то сидел с близнецом, все будто забыли. Правда, у Натаниэля уши в трубочку так и сворачивались от «солнышек», «котиков» и «милый мой». Видимо, оно тоже надо отнести к жертвоприношениям во благо светлого перспективного будущего и просто временно смириться.        Но это маленечко проблемно, когда у тебя есть чуткие и заботливые друзья-тролли.        — Ты не думал, что можешь взаправду ему нравиться?        — Китти, сделай одолжение, перестань общаться с Якобом по вечерам.        — У меня не особо богатый опыт отношений, но это реально смахивает на флирт.        — Этот кретин просто ждет, пока я психану.        — Он уже три раза позвал тебя в кино.        Веко Натаниэля задергалось.        — Серьезно, вы что все, сговорились..?        В общем, вот в таких вот тяжелых условиях теперь существовал Натаниэль Андервуд. Друзья периодически стебались, Якоб подозрительно таращился и задавал уйму тупых вопросов, вызывая в руке отчаянное жжение дать ему подзатыльник, а Бартимеус неприкрыто веселился со всего и сразу. Кажется, Александрийского вообще не колышали сомнительные слухи. Это выводило Натаниэля особенно сильно. Он представить себе не мог, чтобы свободно брякнуть вслух что-то вроде этого сранного «солнышка», еще и в адрес одноклассника. А вот Бартимеус развлекается себе и ничего. И никто его не презирает, пальцем не тыкает и вообще у египтянина какая-то устойчивость ко мнению всего мира. Хотя, может и поэтому, всерьез его слова никто и не воспринимал. Натаниэль уже сам подмечал, что ежели так будет продолжаться — через неделю-две всем и правда станет на них плевать.        Вот гадай после: гений Бартимеус или все-таки демон, заморочивший всем головы чисто случайно на своем извечном мистическом везении. Но бесит всё равно.        Однако, существовал вечно держащий на плаву фактор: одного взгляда на входящего в аудиторию Лавлейса хватает Натаниэлю для ежедневного стимула сохранять стойкость. В миг становится по барабану на приколы сокурсника, «солнышки» и вытекающие оттуда слухи. Светлое перспективное будущее стоило того, чтобы потерпеть Бартимеуса и все его выкидоны.        Два месяца. Всего-то. А потом просто изолируйте его от Бартимеуса Александрийского, пожалуйста. Лет так на сто, а лучше на веки вечные. Спасибо.       

***

       Всё покатилось по пизде в пятницу.        Потому что Бартимеус — это Бартимеус.        — Я придумал, как остаться в универе до вечера, — таинственно сообщил Александрийский перед началом пары по математике.               Андервуд чуть повернул голову к соседу по парте, показывая, что не особо охотно, но слушает.        — Нам надо нарваться на отработку.        «Гениально». И просто, как два пальца об асфальт (да, это снова сарказм).        Натаниэль дописал уравнение и только потом соизволил повернуться к египтянину. Вид у того обнаружился самоувереннее некуда. Сидит, подпирает смуглую щеку такой же смуглой рукой, вновь обвешанной кольцами, и ждет реакции, словно выдал верно финальный ответ в интеллектуальной передаче с призом на миллион.        — То есть, накосячить до вызова к директору — ты это хочешь сказать?        — Ты начинаешь верно интерпретировать мои мысли! Я же говорил, что мы прекрасно сработаемся.        И улыбается, гад такой. Довольный, будто и не предлагает какую-то дичь.        Натаниэль кидает взгляд на профессора Тэллоу и понимает, что отвлекся невовремя. На математике в старших классах моргать лишнего нельзя. Уже поздно пытаться уловить принципы решения. Остается вздохнуть и хотя бы от безысходности бытия выслушать Александрийского.        — Как ты себе это представляешь? Я пойду и попрошу назначить мне отработку? За что? Это ты гуляешь к директору чаще, чем в кафетерий. К тебе-то вопросов не будет — не сомневаюсь.        Бартимеус ничуть не обиделся на непрозрачный намек на распиздяйство. Он повернулся всем корпусом к собеседнику и, облокотившись на спинку стула, окинул Натаниэля пристальным оценивающим взглядом.        — Н-да, ты прилежный мальчик, с тобой в этом плане сложно… — растягивая слова, произнес Бартимеус. Он выгнул бровь, лениво меняя положение на стуле. — Ты хоть раз отработку вообще получал?        — Нет.        — Что, реально?        — Почему ты удивляешься так, словно это что-то странное?        — Нет, правда, совсем-совсем? Ни разочка?        — Сказал же.        Нет, Бартимеус, конечно, подозревал, что у Натаниэля с подростковыми развлечениями туго, но чтоб настолько?        — Что-то на ужасно скучном.        — Это называется «на адекватном».        — Забудь этот термин, он тормозит развитие личности.        — Развитие в чем? В создании проблем из воздуха?..        — Мистер Андервуд и мистер Александрийский! — рявкнул мужской баритон, заставив Натаниэля и Бартимеуса подпрыгнуть. — Я надеюсь, вы так бурно обсуждаете тему сегодняшнего урока?        Они оба мгновенно выправились, сталкиваясь плечами. Класс прыснул.        Натаниэль был готов провалиться со стыда вместе со стулом. Прилетело, как глупым болтливым первокурсникам, еще и в комплекте с Бартимеусом! Такими темпами он сам себе похерит репутацию, быстрее Александрийского.        Не выждав и пяти минут после замечания, Бартимеус понизил голос и склонился к соседу по парте ближе, вообще не парясь о нарушении личного пространства:        — Тогда не знаю… попадись на списывании? В понедельник тест по истории.        Ужаленный профессором, Натаниэль решил, что он ни слова больше не вымолвит вслух, но расслышав фразу, повернулся к египтянину с выражением полнейшего «ты серьезно?» на лице.        — Я. На списывании, — уточнил Андервуд, не скрывая едкой иронии. — Знаешь, куда меня отправят после такого? К школьному психологу, который будет спрашивать, что у меня случилось! Я в жизни не списывал!..        — Кошмар какой, какой же ты… проблемно непроблемный, — тоскливо сморщился Бартимеус. Так, будто Натаниэль Андервуд только что стал величайшим разочарованием в его жизни, не оправдав ожиданий. — …у тебя есть радости в жизни помимо учебников и кофе?        — Есть, — сухо ответил парень.        — И какие же?        Мистер Тэллоу вновь недовольно на них оглянулся и Натаниэль сделал вид, что занят максимальной умственной деятельностью, а не болтовней. Росчерки мела по доске заполнили паузу скребущими противными звуками. По-хорошему, надо уже завязывать и перестать отвлекаться, но почему-то последнее время это казалось невозможным. Особенно, когда Бартимеус шептал на ухо всякую ахинею, словно бес.        Кстати, про бесов.        Натаниэль к своему неудовольствию вдруг понял, что они почему-то сидят близко друг к другу, тесно касаясь локтями. Смуглое запястье в закатанной по локоть рубашке лежало в каком-то миллиметре от собственных бледных пальцев — одно движение и они соприкоснутся мизинцами. Всему виной нужда говорить тихо, чтобы никто не услышал, разумеется, но куда и когда исчезла дистанция за неделю?        — Тебя не касается, — Натаниэль незаметно убрал руку прочь. К досаде, не особо далеко. Иначе пришлось бы накрениться за пределы парты. Надо сдвинуть этого демона подальше следующим уроком… — И ты опять уходишь от темы. Списывать я точно не буду.        И без этого позора в жизни достаточно последние дни.        Бартимеус тяжело вздохнул. Андервуд всерьез причинял ему невыносимую головную боль своими аргументами порядочного человека. И что с ним делать?        — Можем подраться. Тогда нас вдвоем сразу отволокут к директору.        — Чего? Ты в своем уме?.. Нет.        Андервуд на мгновение все же попытался представить эту картину и не смог: чтобы вот с ничего они взяли и кинулись друг на друга с кулаками…        — Боишься замарать свою отутюженную рубашку? — поддел египтянин, рассеяв попытки в воображение.        Натаниэль подумал, что, может, разок бы и стоило воспользоваться возможностью дать кое-кому по шее. Бартимеусу позволь — он одним лицом доведет до ручки и глухого.        — Нет. Но я не хочу собирать внимание таким варварским методом. Мне уже за глаза хватает.        Хотя вообще-то действительно парадокс, что за все эти годы они ни разу не сцепились. У них всегда был иной уровень конфронтации, выше примитивных способов что-либо доказать оппоненту. Устраивать мордобои — совсем уж моветон.        Присутствовала в нежелании и капелька здравой оценки: Александрийский-старший действительно физически сильнее, у Андервуда не отвалится это признать (хотя бы про себя). Видал он как-то раз, как выскочка Гезери с третьего курса попытался ударить Бартимеуса со спины. Бартимеус с такой скоростью сшиб его с ног, опрокинул на лужайку и вывернул руку, что Гезери начал верещать уже с полным ртом земли с клумбы, даже не поняв, что произошло. Натаниэль не горел любопытством проверять, насколько он успеет среагировать, чтоб это не выглядело так же унизительно. Клоунство клоунством, а сравнения с хищными кошками не просто так в голову лезут. С Бартимеуса еще станется напасть без предупреждения.        — Ладно, твоя правда. Это еще и сразу пошатнет алиби для мистера Купера… — тем временем к облегчению Натаниэля протянул египтянин, потыкав ручкой в открытой тетради, в которой он не записал даже темы урока.        Бартимеус задумчиво обвел зрачками класс.        Валять Андервуда по университетскому коридору ему тоже совершенно не хотелось. Пусть и притворно. Слишком много шума.        Но, блин. Он со своей обманчивой для всех прилежностью… действительно, будет крайне дико, что он возьмет, к примеру, какое нецензурное граффити на доске напишет. Дилемма.        Хотя... есть другая идея. Куда менее травмоопасная и быстрая в исполнении.        — Значит, попадем туда по-другому. Ты ведь не торопишься сегодня домой, нет? Считай, уже не торопишься.        — Что?..        Профессор Тэллоу уже в четвертый раз покрыл доску символами и уравнениями, не иначе собираясь призвать Сатану к концу урока, и отвлекшийся на тучную фигуру преподавателя Натаниэль не сразу почувствовал подвох в спокойном тоне соседа.        Рядом раздался треск рвущейся бумаги.        — Что ты делаешь?        Вместо ответа Бартимеус ухмыльнулся краем губ. Скомкав выдранный из своей тетради лист, египтянин замахнулся. Натаниэль не успел толком сообразить, что тот хочет сделать, как Бартимеус кинул снаряд. Бумажный комочек резво пролетел мимо рядов и…        …ударился ровнехенько в лысеющую голову профессора, гунядщему о десятичных дробях.        В классе образовалась мертвецкая тишина.        Стало оглушающе, пиздецки тихо. Замерли ручки, шепотки, шорохи страниц и скрипы стульев под задницами елозящих студентов. Застыли, словно на паузе в хоррор-игре.        Затылок в мгновение ока профессора прибрел угрожающий вид. Джулиус Тэллоу медленно обернулся, ища взглядом берсерка того, кто посмел. Весь класс тоже повернулся, чтобы узнать имя суицидника.        Александрийский указал пальцем на Натаниэля и заявил на весь класс:        — Это он.        Натаниэль резко развернулся к своему проклятому соседу в искреннем, возмущенном охуевании.        — Чт… Нет!        Какого, блять, вообще?!        Глаза Джулиуса Тэллоу обратились в испепеляющие щелочки, лоб и скулы приобрели желтоватый оттенок, кричащий о высшей степени бешенства, а сморщенные губы искривились в зарождающемся вопле. Бартимеус невинно расправил лицо.        — Это Андервуд. Он у меня из тетради кусок выдрал, — нагло добавил он.        — Охренел, что ли?! Профессор, не верьте ему!..        — ВОН ИЗ КАБИНЕТА ОБА!!!       

***

       Дожидаться вынесения приговора их оставили на скамеечке раскаяния возле директорской: потертая часами ожиданий пятистульная композиция, украшенная искусственной пальмой.        Бартимеус еле сдерживал смех всё то время, что Джулиус Тэллоу громко и в красках проезжался на тему «неприемлемого поведения» в директорских покоях, повторяясь в эпитетах уже по третьему кругу, да так, что дрожали стены. Сидящий рядом Андервуд с краснющими то ли от стыда, то ли от гнева ушами одним только выражением лица заставлял живот предательски скручиваться от приступов. «Идеального мальчика» просто-таки корежило от происходящего.        Бартимеус окинул Натаниэля забавляющимся взглядом «ловко придумано, а?», на что Натаниэль ответил бесхитростным «завали».        На этом их телепатическая связь оборвалась открывшейся дверью в директорскую.        Преступление и наказание, акт второй начался.        Бартимеус бодро поднялся первым, Натаниэль угрюмо потащился за ним.        Директор Деверокс выстрадал нарушителям дисциплины еще одну (но уже не такую впечатляющую) нотацию, вздохнул и поглядел на виновников с некой досадой. Как на свалившуюся в чай соринку, которую пришлось выловить грязным пальцем, и желание употребить его пропало.        Всё то время, что они находились в кабинете, Бартимеус и Натаниэль не проронили ни слова, из-за чего создавалось полное впечатление, что они что-то всерьез не поделили и теперь надулись друг на друга, как мальчишки. На самом деле Андервуд до того сжал челюсти, испепеляюще зыркая на Александрийского между рукоплесканиями директора, что вокруг него громким монологом зависло всё то, что он хотел бы сказать вслух за подобный перфоманс. Бартимеус же, как бывалый специалист по части обвинительных претензий, предпочел принять вид обособленный и слегка раскаивающийся (ему уже было искренне жаль вздрагивающего от одного его лица директора). Он мог бы наизусть зачитать стандартную отчитывающую речь Руперта Деверокса, и еле унял желание зевнуть. Сейчас будет абзац на три минуты про ответственность и осознанность, затем про воспитание и родителей.        — …взрослые молодые люди, вы должны понимать, что у проступков есть последствия! Ваши родители вкладывают в вас столько сил!..        Как по бумажке, ничего нового.        Столько сил уходило на то, чтобы не закатить глаза и не попросить перейти к финальной сути. Давайте им уж их «заслуженное» наказание и отпустите без лишних слов. Скукотища.        Бартимеус искоса глянул на профиль находящегося рядом Натаниэля, надеясь словить там такое же томительное мучение. Но вместо этого заметил, что Андервуд уже не выглядит еле сдерживающим гнев особняком. Парень хмуро смотрел перед собой в директорский стол, плотно сжав губы.        «Чего это он?»        Неужто проникся речью директора? Вряд ли. Деверокс канючил, словно консультант по рекламной брошюре — просто для галочки. К тому же у Натаниэля должна быть устойчивость к таким плевым замечаниям после Лавлейса… или это он так искусно притворяется, чтоб их быстрее отпустили?        Скрещенные на груди руки Андервуда незаметно сжали рубашку на боку под локтем на словах директора о том, что он позвонит им обоим домой, чтобы поставить в известность о возмутительном поведении. Бартимеус не заметил, как нахмурился сам. Нет, здесь что-то не так.        «Я приемный».        «Мистер Андервуд не любит гостей и шум».        — …му, в качестве наказания за сегодня, останетесь после занятий. Надеюсь, у вас будет достаточно времени подумать над своим поведением, молодые люди! — подчеркнуто выпалил директор, сбив с мыслей.        Он грузно опустился на широкое кресло, промакивая вспотевший лоб платочком. Выглядел мужчина при этом так, будто лично разгрузил вагон мешков с песком. Унылое зрелище.        — Вы меня услышали?        — Да, мистер Деверокс, — не сговариваясь, хором ответили они.        — Ступайте. Профессор Мейкпис будет ждать вас обоих сразу по окончанию занятий.        Ой, блять...

***

       — Мейкпис?! — накинулся Андервуд, едва их вытурили вон. — Мейкпис, серьезно?!        — Я рассчитывал на «помойте полы в спортзале», — страдальчески растрепал волосы на затылке Бартимеус. — Ладно, признаю просчет. Но в итоге-то сработало, а? Теперь полноправно можем остаться тут до последнего.        Натаниэль фыркнул так, что пальма заколыхалась. Он закинул сумку на плечо и показательно прошел мимо.        — Ага. В компании драм-психа и его декораций, которые все вечно чинят еще с сотворения колледжа. Класс. Всегда мечтал.        Бартимеус в два шага нагнал бурчащую спину.        — Тебя вечно что-то не устраивает! Не нравится — предлагай. Только критикуешь.        — Потому что ты успеваешь вытворить черти что ДО того, как я успеваю о чем-либо подумать!        — Спонтанные решения порой самые действенные, — философски заметил Бартимеус. — Ой, слушай, прекрати! Если бы я сказал, что собираюсь кинуть бумажку в Тэллоу, ты бы отреагировал неправдоподобно.        — Я бы вообще не дал тебе этого сделать.        — Тем более. Видишь, как всё удачно сложилось!        — Заткнись, Бартимеус.        Громко прозвенел звонок. Пока они, пререкаясь, продолжали идти по коридору, изо всех дверей высыпали ученики, поглощая мельтешением и голосами, как лавиной.        — Ага, вот и нашла! — неожиданно воскликнуло в спину. — И даже в полном комплекте!        Светлое шумное пятно вклинилось между парней, обвивая под локти и дезориентируя ярким цветочным ароматом. Квизл.        — Приветики! — пропела девушка, широко ухмыляясь. — Бартимеус, еще раз меня проигноришь, я лично взломаю твой профиль и поставлю на аватарку коллаж из самой похабной яойной манги.        Она ласково оскалилась очерченными блеском губками и сжала попытавшегося брякнуть «привет» и свернуть с траектории Александрийского за локоть, как капканом. Тот натянуто заулыбался.        — Когда это я тебя игнорил? Не было такого.        — Когда я спросила, когда ты вернешь мне приставку.        — Я просто уснул.        — На два дня? Не ври мне, Александрийский.        Квизл училась с ними с самого первого курса — яркая, эффектная блондинка с голубыми глазами, громким голосом и сумочками одна дороже другой, что она небрежно кидала где ни попадя. Внучка завуча, девчонка, родившаяся с платиновой ложечкой во рту, но при этом оставшаяся удивительно простой, дружелюбной и легкой в общении без понтов. С третьего курса за ней толпами бегали ухажёры, на что Квизл не обращала никакого внимания, потому что ее звездной мечтой было покорять подиумы Парижа. И к мечте этой она шла напролом, не отвлекаясь ни на что «лишнее», по ее словам. А на тех, кто пялился только на ее задницу, она зыркала так убийственно, что придурки сами отваливали подобру-поздорову. Кулаками Квизл не махала (у нее маникюр), зато сумочкой от Гуччи могла втащить так, что увезут в травмпункт.        Несмотря на беспрекословную привлекательность, Натаниэль находил Квизл чрезмерно энергичной и шумной. И немного опасной. Согласитесь, не каждая хрупкая девушка на каблучках может себе позволить трясти за шиворот пятикурсника вроде Бартимеуса.        — Слушай, Квизл, ну еще пара дней!        — Нет-нет-нет. Уговор есть уговор, сделка была заключена ровно на неделю. Меня не волнует, что ты не уложился в срок, Барти.        — Ладно-ладно, завтра принесу.        — Супер! Жду не дождусь! — Квизл удовлетворенно хмыкнула и повернулась к Натаниэлю. — Натаниэль, ты, как ответственный человек, будь добр, проследи, чтобы этот обманщик ничего не забыл, ладно?        — В смысле? Я тут при чем?        — Ты разве не с Бартимеусом придешь?        — Почему я должен прийти с ним?        Квизл посмотрела в ответ так внимательно, что ему стало не по себе. Но уже через пару секунд ее сложившиеся домиком аккуратные бровки расправились.        — А-а, у вас пока стадия «всё сложно»!.. Понятно.        «Стадия? Стадия чего?» — загрузился Андервуд.        Его смятение на лице прервал какой-то странный звук возле Александрийского. Натаниэль поднял взгляд над светлой макушкой Квизл и успел увидеть, как египтянин прикусил нижнюю губу и резко отвернулся. И пока до него единым смыслом вообще дошло, что именно сказала Квизл, плечи Бартимеуса уже сотрясались от тщетно скрываемого смеха.        Лучше бы не дошло.        — Квизл, мы не вместе!.. — возмутился Натаниэль.        Квизл покосилась на пытающегося не захлебнуться смехом одного и скрежущего зубами второго.        — Как скажете, — выдержав паузу, она улыбнулась. — Что ж, ладушки тогда! Жду вас завтра в пять! Можете притаранить чего-нибудь к чаю. Пока-пока!        Девушка весело растрепала им макушки и ускакала мимо, помахивая сумочкой. Золотистые локоны только и мелькнули солнечным зайчиком в толпе.        — Что ты ей наплел? — угрожающе повернулся к Бартимеусу Натаниэль.        — Я? Ни слова.        — Тогда какого черта это было?        Бартимеус мерзонько заулыбался.        — Вот видишь, солнышко. Я же говорил, как легко ввести всех в заблуждение.        И вот это ему еще терпеть без недели два месяца?        Он не заслуживает таких страданий.        — Так что, мы с тобой идем? — посмотрел на время Бартимеус.        — Размечтался.        — Я про отработку, идиот.        Натаниэль мучительно вобрал в себя воздух. Надо было все-таки подраться. Хоть какая-то моральная компенсация.