Спорим?

       Весенние мотивы Вивальди, запах театрального грима, скрипы деревянных половиц и несуразная суета в островке света на сцене, где кучка разодетых ребят разного возраста что-то репетировали, передвигали, жарко спорили и трясли бумажными сценариями — всё это территория заведующего драмкружком и руководителя театрального, Квентина Мейкписа.        — А вот и юные негодники пожаловали! — воодушевленно потер ладошки профессор, услышав скрип тяжелых дверей у входа в партер. — Проходите!.. Вы очень вовремя!        Бартимеуса с порога передернуло. Судя по тихому бормотанию позади — Андервуда тоже:        — Я бы лучше полы помыл… пять часов тут торчать, свихнуться.        — Мы тут хотя бы не одни с ним сегодня, — вполголоса ответил Александрийский, пока они шли мимо обитых красной тканью сидений.        — Мне сейчас должно было стать легче?        — Думай о том, что нас могли сдать Верроку. Это хуже.        — Это тебе надо было думать, прежде чем творить херню!..        Тут шибко не поспоришь. Но учитель физкультуры у них и вправду стремный. Ходили слухи, он на досуге топил в бассейне студентов, не сдавших ему зачеты в конце года. Мейкпис по сравнению с ним божий одуванчик (с прибабахом, правда).        Парни спустились по краю зала к сцене. Немного в стороне от очага искусства тут и там по углам копошились одинокие молчаливые студенты в штатском — у них на лицах застыла невообразимая тоска с нотками обречённости. Эти явно тут не по своему желанию приобщиться к культуре. Скорее всего — такие же лузеры, встрявшие на исправительный путь через моральный садизм. Директор знал толк в изощренных наказаниях.        Дело в том, что Квентин Мейкпис всегда был… чрезмерно специфичен в своем увеличении театром.        Это, кстати, как раз касалось той давней истории с едва не потерянным скальпом и застрявшими браслетами, вызывая что у Бартимеуса, что у Натаниэля воспоминания из раздела «развидеть и забыть».        В тот злосчастный год всей их параллели ввели обязательное посещение хоть одного кружка: мол, нечего молодежи иметь слишком много свободного времени, сдуру решил директор. И выпустил приказ.        Так как думать лишнего и напрягаться никто особо не хотел — добрая треть курса проигнорировала серьезные кружки под эгидой «знаний много не бывает» и записались пинать болты к чудаковатому, но очень снисходительному руководителю театрального. В конце концов поприклеивать бумажные листочки к декорации пальмы, залипая одной рукой в телефоне, или поучаствовать в примерке нелепых париков, болтая с одноклассниками, куда заманчивее, чем корпеть над углубленной химией или выносить бубнеж ботаников из клуба робототехники. Профессор Мейкпис оказался в восторге от наплыва желающих «проникнуться творчеством», поэтому выносить его актерские приколы коллективно оказалось несложно. Девчонкам даже понравилось наряжаться в средневековые платья, а парням махаться бутафорскими рапирами.        Платой за халтуру и освобождение пораньше стало участие в школьных спектаклях. Правда, желающих добровольно променять спокойную жизнь на нудные репетиции и два часа сомнительной славы на сцене универа оказалось гораздо меньше, чем желающих честно отмучаться и стать свободными. Но у профессора Мейкписа на театральном поприще частенько срывало и так ненадежно установленную крышечку. А еще он тесно дружил с директором.        Короче, попали тогда все. Вспоминали до сих пор с содроганием, минутой скорбного молчания за коллективный позор и удалением всего, что успело запечатлиться тем годом хоть на чьих-то телефонах. В знак солидарности к общей психологической травме, так сказать.        Наверное, лучше физрук с аурой наёмного убийцы, чем вот это.        Но уже поздняк метаться, как говорится.        Профессор Мейкпис спустился со сцены с изяществом микроволновки. Жизнерадостно засеменив между сценой и первым рядом, он тряс огромным кружевным жабо, обхватывающем его шею, как парусник. При приближении профессорского ярко-фиолетового костюма в желтую полоску, заявленного по крою, как «образец восемнадцатого века, работа портного с синдромом дальтонизма» заболели глаза. Фиолетовый цилиндр в цвет костюма держался на его макушке при активных движениях на каком-то отчаянии. Такое напялить на себя добровольно можно только под дулом пистолета, поэтому у Бартимеуса при виде Мейкписа всегда появились серьезные вопросы к руководству их учебного заведения. Заставляют учеников соблюдать дресс-код, но при этом допускают на территорию эту аутфитную катастрофу… Дискриминация.        «Интересно, если Мейкпису приказать надеть что-то монохромное — у него случится паническая атака?»        — Так-так-так! Мистер Александрийский и мистер Андервуд, что же вы так? Профессор Тэллоу был крайне опечален вашим поведением сегодня, — покачал он головой.        «Опечален» не тот синоним слова «взбешен», но парни промолчали, выдавив как можно более скорбный вид. Чем быстрее от них отвяжутся, тем лучше.        — Но! С другой стороны! — выставил указательный палец профессор, довольно улыбнувшись. — Мне как раз нужны были сильные мальчики! Так что ваши шалости вовремя! Пойдемте.        Бартимеус и Натаниэль переглянулись, помрачнев. Они, конечно, не задохлики, но всем парням еще с первого курса прекрасно известно: когда учитель говорит «надо пару сильных мальчиков» — лучше раствориться из его поля зрения.

***

       Это был дуб. Огромный, четырехметровый (не считая кроны) атас, претендующий на самую уродливую декорацию в мире. Кактус из комнаты близнецов на его фоне цвел и пах, как апрельские тюльпаны.        — Надо привести этого рыцаря в сияющий вид и перенести за главные кулисы, дорогие мои. У меня сегодня на репетициях и отработках одни юные леди, а в понедельник уже прогоняем пьесу. Рассчитываю на вас! — Мейкпис ласково похлопал парней по плечам, вызвав у них обоюдное желание отпрыгнуть в стороны.        — Профессор… эм, вам не кажется, что для этого задания надо хотя бы половину баскетбольной команды?        Мейкпис рассмеялся. «Наказанные» не разделили его веселья.        — Остроумно, мистер Александрийский, остроумно. Вас бы с вашим талантом вести речи да на сцену! Не желаете, нет? Нет? Жаль. Ну, ладно. — Профессор поправил жабо под подбородком и как ни в чем не бывало сказал: — До восьми часов надо управиться. Клей, краски, кисточки и проволоку попросите у Аннет, она сейчас разбирает платья во второй гримерке.        С этим бодрым примечанием Квентин Мейкпис карикатурно развернулся и удалился.        Остались только они вдвоем. И дуб.        Андервуд отошел в сторону, сбросив вещи на спинку пустующего кресла, украшенного деревянной резьбой и стразами, прикидывающихся драгоценными камнями. Психовать уже было поздно. Только проклинать. То ли себя, что ввязался, то ли Бартимеуса — уже даже не понятно. Плюхнувшись на кресло и скрестив руки на груди, Натаниэль принялся удрученно наблюдать, как виновник занятного времяпровождения подошел к дубу.        Даже не прикасаясь к этому рукотворному тварению (да, через «а» — делали его какие-то твари, не думающие о других), навскидку можно было прикинуть, что оно весило примерно на три грыжи. Бартимеус всё же чисто ради интереса локтем постучал по стволу дуба и чуть навалился. Дуб остался решительно неподвижным.        — Мейкпис нас за слонов держит? — проворчал Александрийский.        — Ну, что дальше, стратег?        Египтянин придирчиво вскинул голову, рассматривая помятую крону из бумаги и ткани, слепленную не иначе, чем слезами таких же обреченных нарушителей. Местами листики еще напоминали оригинальные формы, задуманные природой, но потом у создателя, судя по всему, кончился энтузиазм и он (или они) забили на каноны дуба — некоторые листочки походили на корявые треугольники.        — Думаю, расстелить газеты вокруг, развести краску в ведре и тупо пульверизатором полить. Когда высохнет, будет выглядеть не очень, но пока оно высохнет, нас уже тут не будет. Что скажешь? — Бартимеус опустил голову и наткнулся на сердитый взгляд. Андервуд сверлил зрачками так, словно сейчас кинет в него ближайший стул и похоронит под этим самым дубом. Бартимеус вздохнул. — Во-первых, еще слишком рано и нас засекут, если мы будем ошиваться возле завхозовской каморки. Во-вторых, нас полюбак придут проверить — надо создать видимость искреннего раскаяния и очень бурной деятельности, чтобы Мейкпис лишний раз сюда не шарахался. Пока эта хренотень будет сохнуть — как раз тихо свалим. Если начнут искать: скажем, что отмывали кисти. Сей развернутый ответ вас устраивает, сэр?        Натаниэля много чего не устраивает в принципе, но куда уже деваться?

***

       — Твою мать, сколько можно…        — Ты не прокрасил нижнюю веточку.        — Заткнись, солнышко.        Даже это прозвище не могло Натаниэля заставить перестать злорадно греть уши, слушая, как шипит Бартимеус, балансируя на ржавой стремянке. Всё его лицо и волосы уже покрылись зелеными пятнышками, придавая египтянину вид жертвы какой-то заразной болезни, что медом лилось на душеньку, магическим образом прогоняя в край испорченное настроение.        Получил, демон, проценты со своих «гениальных» планов. Существует все-таки в мире справедливость.        — А ты не хочешь тоже начать красить дуб? — недовольно просунулся меж ветвей перепачканный Бартимеус.        Натаниэль, повесив ведро на локоть, без зазрения совести залипал в телефон.        — Не-а. Кто тогда стремянку держать будет? Вдруг ты упадешь?        — Так переживаешь за меня, солнышко?        Что-то такое Андервуд и ждал, а потому ничуть не растерялся и вскинул голову, ласково усмехнувшись с издевкой:        — Конечно. Кто тогда будет заниматься этой бессмысленной ерундой?        Лицезреть недовольный прищур над измазанными щеками — одно удовольствие. Бартимеус тоже имел границы терпения, и Натаниэль испытывал мстительное торжество, что в кои-то веки задел их, когда тот не мог парировать на полную ввиду своего шаткого положения.        — Я тебе сейчас на голову вылью эту краску, — пообещал Александрийский, перестав гримасничать.        — Я бы не разбрасывался такими угрозами над тем, кто тебя держит с ведром такой же краски.        Один-ноль в пользу Натаниэля Андервуда.        Бартимеус смотрит сверху вниз на запрокинутую голову, внаглую скопировавшую его лучшую вызывающую усмешку, и внутри ворочается странный диссонанс. Этот аккуратный придурок порою (сейчас, например) раздражал до зубного скрежета, но и будто бы одновременно с этим распылял азарт. Бартимеусу нравилось, когда на его подколки не просто обиженно дулись или зло огрызались, а кусали в ответ. Это добавляло интереса.        А еще Андервуд необъяснимо противоречивый. Какая-то сплошная иллюзия обмана, завернутая в вылизанное тщеславие, но стоит задеть — мираж трещит по швам, и вместо отрегулированной по линеечке правильности, холодной гордости и надменного зазнайства там прорывается что-то совсем иное. Такое же непослушное, неправильное и непокорное. И любопытное.        Вот, например, час назад он почти довел Бартимеуса до ручки одним своим кислым лицом, пока они искали, что можно накинуть на свою одежду и выясняли у шепелявой шестикурсницы Аннет, где взять список озвученных предметов для реставрации дуба. Натаниэль с таким брезгливым видом взял лабораторный халат двумя пальцами, будто ему подсунули не дежурную накидку, чтобы не запачкаться, а грязную половую тряпку. Просто поглядите: аристократа заставили переобуться в паршивого простолюдина. Честное слово, можно подумать, те, кто надевают эти вещи в мастерских — поголовно заразные и вшивые. А с каким содроганием Андервуд смотрел на забитые полки с кистями, баночкам и красками!        — Почему тут такой бардак, жесть… как этим в принципе можно что-то покрасить? Сколько лет оно тут лежит? — нудел он. — В них плесень еще Шекспир застал, по-моему.        — У казенного имущества нет срока годности. Бери уже любой зеленый, а? Хватит смотреть на краски, будто они на тебя сейчас бросятся. Ты сам в них плесень вызовешь скорее.        Но потом они отправились искать газеты и пульверизатор да набирать воду и градус уныния слегка потеплел.        — Сколько воды-то надо? — Натаниэль запихнул небольшое пластиковое ведерко в заляпанную узкую раковину.        — Не знаю, набери полное. Там этих листьев… — отозвался Бартимеус из соседней каморки. — Ого, глянь, че нашел!..        Натаниэль выключил воду, забрал ведро и выглянул в узкий слабоосвещенный коридорчик.        — Ты где?        — Направо поверни.        Натаниэль развернулся. И в этот же миг перед лицом выскочил скелет.        — Бу!        — Блять, ты ебанутый?!        Каким-то чудом не опрокинув ведро, Андервуд отшатнулся назад, словив микроинсульт. Из-за покрытого бутафорской паутиной скелета высунулся хохочащий Бартимеус.        — Зачетный, а? — египтянин закинул руку скелета себе на плечо. — Думаю, взять его с собой. Составит нам компанию.        — Придурок, у меня чуть сердце не выскочило.        — Как ты мог испугаться такого симпатяжки? — Бартимеус потыкал еле держащуюся на проволоке нижнюю челюсть.        — Что-то я не припомню, как ты обрадовался черепу в холодильнике.        — Эй, это другое!        Натаниэль возвел глаза вверх.        Однако, и не слова против не сказал, когда Бартимеус решил прикольнуться (над кем бы то ни было), и с помощью веника и шнурка приставил скелет стоять возле раковины в уборной.        — Он упадет, как только кто-то хлопнет дверью.        — Хм… там был такой дурацкий посох со звездой. Может, им подпереть?        Композиция вышла жутковатой, если не присматриваться к точкам опоры: сгорбленный скелет в лохмотьях, пялящийся пустыми глазницами в заляпанное зеркало. Натаниэль покачал головой и сказал, что это по-детски, но Бартимеус засек подрагивающие уголки губ в отражении за спиной, пока возился с установкой пластиковых костей. Складывалось ощущение, что Андервуд не мог позволить себе взаправду испытывать веселье. Или не разрешал. Если улыбался, то вполовину, едва изгибая губы; если смеялся, то неслышно и коротко, подавляя звук за рукой. Словно и хотел бы, но что-то его останавливало. Только почему так?..       

***

                    Двери в складское помещение громко скрипнули, заставив Натаниэля вздрогнуть и живо спрятать телефон, а Бартимеуса чуть было не дать себе в глаз очередной веткой.        — Как продвигается реконструкция? Ого, да вы делаете успехи, молодые люди! — Мейкпис протиснулся через заваленный газетами проход.        Вместо цилиндра на профессоре красовалась теперь огромная шляпа с широкими полями, украшенная красным пером. Еще более ужасное сочетание, чем можно было вообразить — осталось только британским флагом вместо плаща обмотаться и смело вызывать полицию за жестокую расправу над чувством стиля.        Квентин Мейкпис прошел к инсталляции воскрешения своего детища.        — Какая… интересная методика. А что это за подтеки такие?        — Главное, что действенная! Глядите, а? — помахал распылителем Бартимеус. — Вы не смотрите на сейчас. Вот высохнет — совсем другой вид будет!        Натаниэль поперхнулся в кулак. О том, что методика была создана по принципу «на отъебись», и вид оно поменяет на разве что более убогий, уточнять они не собирались.        Мейкпис с беспокойством осмотрел капающее зелеными слезами дерево, одним своим видом просящее пощады в виде утилизации.        — Хорошо… надеюсь, так и будет.        Едва профессор удалился, Натаниэль отставил ведро, а Бартимеус сбросил пульверизатор в дупло меж больших ветвей. Всё, Мейкпис их проверил, так что ближайший час-два его можно не ждать.        — Погнали.        Вдруг раздался треск и ойк.        На секунду отвлекшийся от стремянки и переставший ее держать Натаниэль почувствовал неладное. Он успел развернуться, увидев, как одна из ступенек сложилась под спрыгнувшим на нее кроссовком: Бартимеус поскользнулся на влажной от краски поверхности и наступил на самый край, расщелкнув крепление. Он схватился за ближайшую ветку… и та внезапно оторвалась. Платформа ступеньки встала на дыбы.        — Осторожно!        Проклинать Александрийского и мысленно желать ему казней египетских — одно, а понимать, что наебнуться с трех метров может закончится переломом шеи — вообще другое. Опомнившись, Натаниэль хотел ухватиться за железные стойки, но уже понял, что поздно, и машинально подставил руки.        Грохот и мат взметнули разбросанные газетные листы.        Вся жизнь пропала из глаз. Вместо них там принялись плясать задорные пятнышки.        Пока затылок Бартимеуса по ощущениям вполне безопасно приземлился ему на грудь, сам Натаниэль нехило так поздоровался своей головой с полом. Из-за этого кратковременная дезориентация напала на тело и, хана, наверное, его рубашке, несмотря на старания прикрыть одежду этим допотопным халатом, подумал он зачем-то не к месту, с трудом раскрывая глаза.        Первое, что Натаниэль увидел — растрепанную макушку каштановых волос перед носом. Второе — угрожающе качающуюся стремянку прямо над их телами.        Страх повторно ужалил вдоль позвоночника, но потерявшее гравитацию тело еще не соображало двигаться. Натаниэль с ужасом смотрел, как железная гильотина со ступеньками уже накренилась, готовая упасть сверху, однако из тела вырвался лишь нечитаемый вздох.        Бартимеус среагировал быстрее.        Тень заслонила лицо внезапно, закрывая собой. Оглушительный грохот повторно накрыл помещение, заставляя зажмуриться и, повинуясь защитным инстинктам, вцепиться в первое, что под руку попало. Что-то больно ударило по коленке, а возле уха шкребнула сдавленная ругань. Тело придавило тяжестью.        Через несколько секунд после всё заволокло отголосками классической скрипки из главного зала и сбитым дыханием возле головы.        Cердце кое-как собиралось вспомнить свою функцию. Сверху зашевелилось.        — Пиздец, вся жизнь перед глазами пронеслась… — простонал Бартимеус где-то очень близко. — Кто выдал Мейкпису лицензию на работу и такой инвентарь?        Наверное, Натаниэль был с ним согласен. Но пока он пребывал в прострации, и еще у него жутко болел затылок — аж искры из уголков глаз посыпались при ударе. Так что он повременит со всеми согласиями и остальным.        А потом Андервуд открыл глаза и ошеломленно застыл.        Прикрывающий свой затылок локтем Бартимеус привстал на второй руке, поморщившись. Египтянин оглянулся через плечо на рухнувшую стремянку и повернулся обратно.        — Ты живой?        Натаниэль то ли кивнул, то ли промычал нечто утвердительное.        Он с удивлением понял, что вместо того, чтобы откатиться в сторону, Александрийский ухитрился извернуться после падения и заслонить им головы.        Это что, получается, Бартимеус закрыл его собой?        Мозг сломался, закоротив, потому что, что?.. Почему?        — Эй, Нат, ау?        Бартимеус пощелкал пальцами перед носом. Смуглое лицо склонилось сверху, обеспокоенно заглядывая в глаза. При таком расстоянии зеленые пятнышки стали видны отчетливее и теперь походили на зеленые веснушки, и что за бред, опять думает Натаниэль, а сам зачем-то выдает еще более несуразное:        — У тебя как будто ветрянка.        Бартимеус удивленно моргает, склоняя голову на бок. Он так близко, что еще немного и точно столкнутся носами, но вместо того, чтобы привычно оттолкнуть лишнее из личного пространства, Натаниэль почему-то тупит, ощущая давящее живот тепло и колено, упирающееся ему в бедро.        — Ты головой ударился, да?        — Нет, я жду, пока ты слезешь, — автоматически отреагировали привычки, и спасибо им за это, а то Натаниэль всерьёз размышляет, что и правда ударился.        Зато Александрийский явно уже пришел в себя. В его голосе появились знакомые нотки насмешки, но египтянин не спешил вскочить и перестать превращать сцену нарушения техники безопасности в какую-то очередную компрометирующую ситуацию.        — Может, тогда ты меня отпустишь? — спросил Бартимеус, изогнув бровь. Золотая сережка свешивается вдоль его щеки, поблескивая в тусклом освещении.        Натаниэлю требуется еще пару секунд, чтобы понять, что он до сих обхватывает лежащего на нем Александрийского за бока.        Блять.        Натаниэль живо отдернул руки, явно вмазываясь в невысохшие газеты не только рукавами несчастного халата, но и пальцами, и чувствует себя невероятно, просто пиздецки, как неловко. Счетчик будущих подъебов увеличивается в геометрической прогрессии, гребанная стремянка, спасибо тебе огромное. Но это еще не всё...        Бартимеусу приходится сперва выпрямиться, сев прямо на бедра Натаниэлю, и, честное слово, эти три секунды словно растянулись нарочно. Андервуд клянется всеми убогими недо-деревьями в этом помещении, что мурашки, скользнувшие по животу, от этой картины — из-за холодного сквозняка. У него же не сотрясение, нет?..        Сейчас бы еще кто вошел сюда, чтобы добить и без того пошатанную душевную организацию Натаниэля, находящуюся на грани, окончательно.        К счастью, ничего такого не происходит. Тяжесть с бедер пропадает. Бартимеус встает и отходит в сторону. Даже протягивает руку. Голова немного кружится, поэтому Натаниэль нехотя принимает ее, да и какая уже разница, в самом деле? Опять они из ничего создали локальный хаос, что за вселенские стебы, ей-богу…        — Пошли, пока нас еще что-нибудь тут не убило, — сказал Бартимеус, глядя в сторону, почему-то не воспользовавшись такой замечательной возможностью сказануть нечто в своем репертуаре. Судя по тому, как он снова морщится — прилетело ему по лопаткам прилично. Натаниэль, придерживая затылок, молча согласился.        Они спрятали кисти, сбросили перепачканные халаты и оставили стремянку-убийцу в компании кошмарного дуба. За все это время никто из них не произнес больше ни слова.       

***

       Университет по окончанию дневных занятий погружался в анабиозное состояние, шепча из закрытых кабинетов поздними факультативами и учительскими вздохами над горами домашек. Коридоры почти пустовали. Пока Бартимеус тщетно пытался оттереть лицо куском бумажного полотенца, поглядывая в экран телефона, Натаниэль внимательно смотрел по сторонам. На подъеме к третьему этажу Андервуд притормозил.        — Уборщица, — кивнул он в сторону конца коридора.        Бартимеус отнял салфетку от лица. Полненькая женщина преклонных лет методично намывала полы огромной шваброй.        — Вот, кто нам всё выдаст. Идём, — быстро запихав салфетку в задний карман джинс, Бартимеус уверенно направился к уборщице. — Я отвлеку ее, а ты постарайся хотя бы подглядеть где бумаги… Извините! Мисс!        Женщина, кряхтя, выпрямилась, удивленно поглядев на студентов.        — Тут такое дело — не могли бы вы одолжить нам парочку швабр?        — Что?        У Натаниэля появился тот же вопрос.        «Чего Бартимеус несет?»        — Видите ли, мы от профессора Мейкписа. Декорации делали, заляпали пол случайно. Он увидит — ругаться будет. Не могли бы вы нам показать каморку, где можно взять что-то, чем это убрать?        Женщина оглядела перемазанное лицо Александрийского с некоторой настороженностью.        — После восьми там и так будут мыть полы. Оставьте.        Она попыталась отвернуться, но Бартимеус тут же затараторил с паническими интонациями:        — Нет-нет, мы пролили не очень хорошую краску. Она если застынет — потом не оттереть! Профессор точно будет ругаться. Да и совестно так подставлять вас. Вы же и так тут трудитесь не покладая рук, чтобы еще прибирать за такими оболтусами, как мы…        Он очаровательно улыбнулся и женщина растаяла. Ее поза перестала быть настороженной, а на щеках расцвели ямочки.        — Ох, и не говорите, молодой человек. Ладно, пойдемте. Только сразу верните!        — Ну, разумеется!        Уборщица отставила свою швабру и ведро, обтерла руки о халат и зашаркала по этажу.        — Тонко, как молотком по стеклу… — пробормотал Натаниэль за его спиной.        — Раз работает — не жалуйся.        Они прошли за женщиной в большую каморку на втором этаже, где хранился весь инвентарь для уборки внутренних помещений. Несколько пластиковых и железных ведер, десяток веников, всевозможных метел и приспособ для мойки окон выстроились рядами под одинокой лампочкой.        — Неужели всего два человека держат тут порядок? — кашлянул Бартимеус, пихнув Натаниэля локтем. — Вам помочь?        — Нет-нет, сейчас сама достану!.. — прокряхтела та, протискиваясь между полок. — Не смеши, как тут двоим-то управиться? Нет, конечно. Нас пятеро, не считая дворника. Старшая, правда, пока в отпуске. Ну и заведующий еще помогает, коли может.        Пока Бартимеус загораживал собой боковой обзор, Натаниэль шагнул в сторону, заглядывая за дверь. Там висела планшетка с ручкой на магните. Извернув руку с телефоном, он быстро сделал фото и сразу отошел от двери.        — Вы давно тут работаете? — продолжал пародию то ли в заискивание, то ли в дешевый детективный допрос Александрийский.        — А то. Шесть лет уже.        — И что, все шесть лет прям по расписанию?        — А как иначе-то? Грязи вот сколько. В марте да октябре сущий кошмар. Сейчас уже полегче…        Натаниэль поглядел на фото. График уборки этажей и уборных. Не то. Он успел показать Бартимеусу снимок и покачать головой, как уборщица наконец нарыла искомое.        — Вот. За час управитесь, я надеюсь? Потом я ухожу в другой корпус.        В руки парням добродушно впихнули швабру, видавшую если не закладку фундамента, то назначение первого директора, и такое же побитое ведро. Натаниэль и Бартимеус выдавили дежурные улыбки, забирая ненужное им барахло.        — Кстати, — остановила их женщина, — скажите-ка мне фамилию и класс, ребята. Вдруг чего?        — Чего?        — Шутников среди ребят навалом, мало ли… хотя вы выглядите приличными молодыми людьми.        Александрийский замялся. Натаниэль перехватил разговор:        — Джон Мэндрейк, четвертый курс, — вежливо сказал он. — Не переживайте, вернем всё в целости и сохранности.                             Они сбросили швабры и ведро за дверью между этажей. Вряд ли кому-то это могло понадобиться в принципе, еще и вечером, но оставлять на виду не стоило.        — Кто такой Джон Мэндрейк?        — Понятия не имею.        Бартимеус окинул Натаниэля одобрительным взглядом — сообразил ведь, да еще быстро.        — Дай-ка посмотреть график еще раз.        — Зачем? Там ничего полезного.        — Как раз наоборот.        Натаниэль вытащил телефон и разблокировал фотогалерею, но не доверяя больше Бартимеусу, предупреждающе сжал пальцы. Тот прицокнул.        — Ты долго еще мне будешь припоминать какое-то сэлфи?        — Я свой телефон тебе в руки не дам. Смотри так.        Времени перепираться не было. Пришлось приблизиться и склониться.        Едва Бартимеус подошел ближе, в свет экранчика попало что-то блестящее. Натаниэль опустил глаза. Знакомая подвеска в виде анка вывалилась наружу из-под футболки Александрийского вместе еще с парочкой цепочек и закачалась в воздухе.        Натаниэль собрался сделать вид, что ничего не заметил, но не успел — Бартимеус проследил за его взглядом, и уши предательски вспыхнули.        Сейчас начнется…        — Смотри, тут две подписи с отметками в восемнадцать часов о третьем этаже, — словно ничего особенного не произошло, произнес Бартимеус. — До этого, в пятнадцать, о четвертом.        — И что? Логично, что они начинают мыть с верхних и идут вниз?        — Не в этом дело. Этот график говорит о том, что после пяти часов никто из уборщиков выше третьего этажа не поднимается.        Маленькие хорошие новости. Но не то, чтобы вау. Экзекуция с дубом и стремянкой пока не окупилась.        И вообще Андервуд приготовился к самым постыдным комментариям за свой необъяснимый порыв (о котором, он рассчитывал, Бартимеус не узнает, а если узнает, то через пару лет, когда найдет это где-нибудь на дне стиралки), но Бартимеус ни слова не сказал о подвеске, и почему-то от этого многозначительного ничего еще сильнее щиплет уши. Натаниэль с усилием заставил себя думать о деле, не отвлекаясь:        — Только про завхоза мы ничего не узнали. Он может ходить где угодно и когда угодно.        — Пошли узнаем.        — Что, прямо так?        — А чего нет?        Бартимеус оживленно выпрямился и исчез на лестничном пролете. Натаниэль рассеянно посмотрел ему в спину, прежде чем пойти догонять. Такое ощущение, что Александрийскому по жизни плевать что и зачем — главное, найти какие-то приключения на одно место.                             Неприметная деревянная дверь, приткнутая в уголке второго этажа оказалась, разумеется, заперта. Александрийский разочарованно подергал ручку.        — На что ты вообще рассчитывал? — скептически спросил Натаниэль.        — А вдруг? — Бартимеус подергал ручку еще разочек для достоверности и отошел на пару шагов, оглядывая дверь. — Блин, была бы эта каморка на первом…        — Что вы здесь делаете? — раздался пронизывающий мужской голос.        Сказать, что душа ушла в пятки — ничего не сказать.        Бартимеус живо отпустил ручку и круто развернулся. Натаниэль нервно выпрямился. К ним, как жнец смерти, приближался учитель физкультуры.        Пиздец.        Малькольм Веррок — высокий широкоплечий мужчина неопределенных лет с тронутыми сединой темными волосами и коротким шрамом на подбородке. Ходили слухи, что профессор Веррок бывший ФБРовец. Или агент М5. Или киллер в отставке. Или всё и сразу. Его одетая во все черное фигура вызывала у всех студентов от мала до велика легкую панику, ибо гонял он на своих уроках даже девчонок так, словно готовил их к апокалипсису в следующем семестре.        Профессор Веррок навис над сглотнувшими парнями суровой скалой.        — Мы, э-э, — Бартимеус переглянулся с Натаниэлем, — завхоза искали?        — Зачем?        «Дяденька, отъебитесь, пожалуйста, и поищите себе другую жертву для вечернего убиения».        — Хотели вернуть… эм, швабры.        — Какие швабры? — Веррок внимательно оглядел студентов пронизывающим взглядом.        — Мы попросили швабры у уборщицы, она сказала вернуть и ушла. А мы найти ее не можем. Думали, может, здесь кто есть?        Пиздеж был почти складный. Если бы не одно «но».        — Не вижу у вас никаких швабр.        — Мы оставили их, пока искали завхоза. Могу принести, — вклинился Натаниэль. Уже стало ясно, что или они сдают свое единственное оправдание, так ничего и не выяснив, или сейчас встрянут похлеще, чем могли вообразить.        — Неси, Андервуд. А ты — остаешься тут.        — Почему я не могу принести? — спросил Бартимеус, которому, вот, совсем не хотелось оставаться наедине с учителем, напоминающим убийцу.        — Потому что.        Аргумент — не попрешь.        Натаниэль бросил нечитаемый взгляд на Бартимеуса и попятился к лестнице.        Его не было минут пять, хотя швабры лежали буквально пролетом выше. Все это время Бартимеус испытывал сильнейшее психологическое давление. С такой вежливостью он разговаривал разве что с мамой, когда у нее в руках чугунная сковородка.        — Что вы делаете в университете так поздно?        — Отработка.        — Кто назначил?        — Директор.        — В чем заключается отработка?        — Сказали помогать профессору Мейкпису.        — И что же вы делаете в другом конце корпуса?        «Вот же доебался. Где Андервуда носит?»        Не уж-то Натаниэль под шумок слинял и бросил его? Еще этот устроил скользкий допрос. Физрук будто всегда чуял неладное…        К счастью, тут же появился Натаниэль. Он выглядел показательно спокойным, таща выданный уборщицей инвентарь, но Бартимеус заметил, как чуть покраснели его скулы, словно он только что бегал. Что он там делал?        Присмотревшись, египтянин понял: Андервуд сообразил метнуться до туалета, намочить швабры и ведро. С последнего чуть капала вода.        — Вот, профессор. Вам оставить?        — Мне-то зачем? — мужчина перевел подозрительный взгляд с него на Бартимеуса, но, получив подтверждение слов, видимо, передумал докапываться дальше. — Мистер Баттон сегодня на собрании. Оставьте всё, где взяли, и возвращайтесь на отработку. Нечего шастать тут. Один из вас вполне мог это отнести без сопровождения.        Похоже, физрук решил, что они просто смылись от отработки, чтобы потянуть время бездельем. Спорить парни не стали. Выдавив «да, сэр», подхватили швабры с ведром да убрались от греха подальше.        Пришлось возвращаться на отработку взаправду.        Зато профессор Мейкпис сразу показался им не таким прям уж невыносимым. Он хотя бы не выглядел как тот, кто обезглавит тебя без усилий волейбольным мячом.       

***

       Через полчаса они поняли, что повременили с выводами.        Парни почти успели свалить по-английски ровно в восемь, как заканчивалась эта пародия на реставрацию, но нарисовался профессор и услужливо напомнил им о том, что дуб еще надо передвинуть в закулисье.        — Ненавижу театр… — хрипел Бартимеус, уперев руки в колени. — Чтоб этого физрука еще.        Натаниэль мог бы согласиться, но был занят тем, что пытался отдышаться, опираясь на звуковую аппаратуру.        Дурацкое дерево на бесполезных колесиках уничтожило всухую самооценку, что Натаниэля, что Бартимеуса, заставив их кряхтеть, как два помирающих астматика, в попытке сменить дислокацию. Худо, бедно, с нецензурными высказываниями сквозь зубы, им удалось вытолкать дуб со склада. Осталось только прийти в себя.        Закулисье давно опустело — Мейкпис куда-то отлучился после своей финальной просьбы (видимо, чтобы не так совестно было наблюдать за муками обреченных), и они остались одни.        — А я тебя ненавижу. Это всё из-за тебя, демон, — Андервуд сполз спиной по огромной колонке, уже наплевав на брюки, и вымученно уронил голову на вытянутые на коленях руки. — Сидел бы сейчас дома себе спокойно…        — По-моему, до миграции дуба было вполне весело.        — Нахрен такое «веселье», — простонал Натаниэль. — Я завтра с кровати не встану.        Он продолжает бубнить в рукава рубашки. При этом Андервуд выглядит непривычно растрепанным и открыто заебавшимся в той степени, в которой он уже не в состоянии поддерживать эту маску отутюженной идеальности, и тем не менее находит в себе силы острить и парировать так же отменно, как и всегда. При взгляде на его торчащие теперь в разные стороны волосы и такие же пятна краски на скулах, улыбка отчего-то тянет щеки так сильно, что они начинают побаливать.        — Чего ты лыбишься, придурок?        — У тебя теперь тоже ветрянка.        Натаниэль недоверчиво хмурится и тянет из кармана телефон, чтобы проверить свое отражение.        — Да твою ж…        Бартимеус спрятал свою растерянность за подобную реакцию за подкинутой пачкой влажных салфеток, свистнутой у кого-то в гримерке. Натаниэль легко поймал ту, вздохнул и тоже принялся тереть лицо.        Где-то вдали загрохотали двери и послышался голос Мейкписа.        Парни в миг подорвались, перестав умирать.        — Я предлагаю свалить, пока Мейкпис не попросил еще чего сдвинуть…        — …и через другой выход.        Они быстро схватили свои вещи и, не сговариваясь, покинули обитель зла искусства.       

***

       На улице уже стояли сумерки. По тротуарам мерцали лужи — недавно прошел дождь. Мокрая свежесть приятно обласкала лицо, выветривая затхлый запах краски и пыли. Ничерта полезного не узнали, еще и едва не попались, но, вот странно, Бартимеус в чем-то прав — каких-то сожалений или досады Натаниэль сейчас не ощущал (кроме ноющей спины и до сих пор саднящего затылка). Хотя, скорее всего, он просто уже так устал, что сил злиться не осталось.        — Теперь мне кажется, что у меня аллергия на эту дрянь. Всё лицо чешется…        Бартимеус остановился рядом, закидывая рюкзак на плечо и почесывая щеку уже десятой по счету салфеткой.        — Карма, — безжалостно отозвался Натаниэль.        Египтянин показал, что он оценил эту реплику на три из десяти. Кажется, он истратил уже всю упаковку. Андервуд влез в рукава пальто, бросив на Бартимеуса мимолетный взгляд.        — У тебя на шее еще осталось.        — Да? Зараза… — Александрийский выругался и вновь потянулся за телефоном, но на улице уже было слишком темно, чтобы искать отражение на черном экране.        Натаниэль указал на себе, однако Бартимеус приложил салфетку совсем с другой стороны, промахнувшись.        — Левее. Нет же… ниже. Да господи, дай сюда.        Он без понятия, что его побудило — то ли врожденный перфекционизм, то ли это дурацкое пятно на смуглой шее, выглядящее там абсолютно лишним. Как можно было так заляпаться? Натаниэль шагнул к Бартимеусу, забрал у него несчастную салфетку и начал сосредоточено тереть краску.        То, что Александрийский молчит и не двигается, Натаниэль осознает только после того, как нечаянно задевает чужую кожу шеи... Смуглый кадык с двумя родинками сбоку сглатывает прямо под тонким куском салфетки и подушечкой его большого пальца.        Натаниэль замирает, ошарашенно понимая что он делает.        Он медленно вскинул голову, натыкаясь на немигающий взгляд Бартимеуса, ставший в темноте почти черным — расстояние до них такое ничтожное, что можно рассмотреть каждую ресницу, каждую взъерошенную непослушную прядь на лбу и трещинки на тонких губах. Александрийский же смотрит. Не отодвигается и не отдергивает голову. Просто смотрит. Неотрывно. Молча. Без привычных усмешек, ехидства или очевидного «Андервуд, какого хуя?».        Андервуд сам не в курсе какого, хотя вопроса не звучит. Захотелось очень стремительно уйти, куда-нибудь сбежать, чтобы не чувствовать на себе этот пристальный взгляд.        Дыхание тихо вырывается из груди. Из чьей — непонятно.        Натаниэль мгновенно делает шаг назад, разрывая дистанцию до приличного минимума — он почти отшатывается, выронив салфетку, но Бартимеус умудряется и тут поразить реакцией: быстро подставив руку, чтобы та не упала.        Вся эта ситуация становится дурацкой и одновременно смущающей. Ну и пошел бы Бартимеус домой зеленый, какая разница? Ему до общаги пять минут… Что на него нашло? Башкой, наверное, Натаниэль всё-таки приложился знатно. И вообще действительно: надо самому идти домой уже — сходить в душ, смыть с себя этот день, поужинать и просто забыться. Да, точно. Хватит на сегодня непредвиденных поворотов, так что хороший план, именно так он и сде…        — У тебя тоже, — остановил на полуобороте голос Бартимеуса.        — А?        — Краска.        — Где? — Натаниэль автоматически дернул руку к лицу, забыв, о чем думал.        — Под ухом.        И вдруг, к сковывающему ноги изумлению, Александрийский сделал шаг, сокращая дистанцию обратно.        Натаниэль застыл. Горло пересохло.        Щекотно.        Чужие пальцы мягко потерли между ухом и шеей, вызывая поражающее отупевание конечностей. Мурашки скользнули за шиворот. Несмотря на прохладу, под пальто становится жарко.        Натаниэль не в силах как-то отреагировать, он не понимает что сейчас вообще происходит, почему и какого он позволяет подобное, еще и Бартимеусу, и, блять, они же стоят прямо посреди главного входа!..        Наверное, именно эта мысль, заставила очнуться и отпрянуть назад, схватившись за покрасневшую шею.        — Какого черта?! Не делай так!        — Что?        — Не подходи так близко с ничего!        — То есть, тебе можно, а мне нельзя?        Сука, да он просто опять издевается, да?        — У меня же там ничего не было? — в упор уставился на египтянина Натаниэль, игнорируя горящую от касаний шею и провокационное замечание.        — Ты всегда такой недоверчивый? — Бартимеус вскинул салфетку.        К его правде там действительно оказалось яркое зеленое пятно. А вот глазах опять черти пляшут и смеются, и Натаниэль вместо раздражения ощущает что-то пугающе тревожное, незнакомое — словно ухи прищипнули и по щекам царапнули. Чего они вообще тут до сих пор стоят?        Почувствовав вибрацию в кармане, Натаниэль отвернулся и схватился за телефон, как за возможность изолироваться.        Черт, он совсем забыл предупредить миссис Андервуд, что задержится. Быстро смахнув пропущенный, Натаниэль отправил смс, что скоро придет.        Бартимеус отошел выкинуть салфетку в мусорку возле ступеней. Обернувшись, он поглядел на вновь нахмурившийся профиль, что в свете уличных фонарей выглядел, как идеальный кадр с пинтерест по запросу «дарк академия»: одинокий парень в пальто на фоне мрачных деревьев и каменных изгородей. От Андервуда всегда веяло драматикой пустых лондонских улиц, осенней хандрой и кофейной комой. Только причину никто не знал. Всегда было проще смахнуть всё на «наверняка выебывается». Стильно страдать надо уметь и все такое. Но Бартимеус уже поглядел, что такое выпендривающийся Натаниэль Андервуд до святого очищающего кулака Джонс — как никак они условно знакомы почти пять лет. Нет, с ним что-то другое.        — Ты не сильно-то торопишься домой для того, кто ныл об этом всю отработку.        Натаниэль вздрогнул, вскинув голову. Будто уже и забыл, что рядом кто-то есть.        — Я не говорил, что тороплюсь домой.        Бартимеус успел увидеть на гаснущем экране «миссис Андервуд». Даже не по имени, и тоже «миссис». Попытаться сложить два и два не так уж сложно.        — Директор никому не позвонит.        Бартимеус без понятия, зачем говорит это. Натаниэль Андервуд не выглядит, как человек, который боится лишнего выговора от кого бы то ни было. Но тем не менее.        — Что?        — По поводу сегодня. Он никогда никому не звонит — родителям, в смысле. Ему лень. Можешь не переживать. Вряд ли тебя отчитают по приходу домой.        В темных глазах мелькает удивление, но…        — Не в этом дело, — ответил Натаниэль. Краткий порыв ветра колыхнул пряди его волос и дернул за ворот пальто.        — Тогда в чем?        На какой-то миг показалось, что Андервуд что-то хочет сказать. Но потом он попятился и покачал головой, бросив пустое:        — Неважно.        Парень засунул руки в карманы пальто и отвернулся.        Натаниэлю просто не хотелось возвращаться домой. Но знать кому-то об этом, тем более Бартимеусу — не нужно.        — Пока.        Не оборачиваясь, он ссыпался по ступеням, шагая в тьму между пятнышек света под фонарными столбами и сам становясь тьмой. Бартимеус поглядел ему в спину с задумчивой серьезностью. Где-то под ребрами тлеет что-то беспокойное, стремительно вытесняя въедливый холод улиц. Может быть, это реально глупо, но хочется прогнать эту хмурость… вернуть другое, теплое, щекочущее изнутри.        А, впрочем, есть один способ.        Уже когда Андервуд отдалился, Бартимеус заставил себя придать голосу нотки задора и громко бросил ему вдогонку:        — Увидимся завтра, солнышко!        …и не смог сдержать смех на раздавшееся из тени мгновенное:        — Захлопнись.