Adoratio

Окно настежь распахнуто, на дощечке «дорогой вампир» уже дважды зачеркнуто и поверху выжжено «Лу Гуан» самым изысканным почерком из возможных, с резными заглавными буквами и завитками – все, как полагается. Изначально Чен Сяоши не собирался ничего менять, но монотонные напоминания сделали свое дело – ласковое обращение ушло в небытие, уступая место творческой вольности. Он может позволить себе это. Еще одно замечание будет лишним. И все же после себя Лу Гуан всегда обращает его приглашение надписью вниз, пряча эту красоту от посторонних и от себя. Ступни легко опускаются на пол, на несколько мгновений зависая в воздухе перед приземлением, чтобы не цокнуть случайно подошвой. Даже паутина в углу не колыхнулась. Он совершенствуется каждый день: ступает по полу, не скрипя половицей, следит за тенями, помня, что они здесь не одни, прикасается аккуратно, хотя предпочитает держаться стороной – всегда настороже, всегда на страже его безопасности. И сейчас про себя только недовольно хмыкает, видя приоткрытую дверь. У него уникальная способность притягивать неприятности… — Посмотришь? А еще Чен Сяоши, очевидно, обладает шестым чувством, от которого Лу Гуан не может ускользнуть, минимизируя свое присутствие до отрицательного значения. Он просто знает и все. Почему? Ему так и не удалось выяснить. — У тебя довольно много работы для обычного помощника… — вздохнув, он на автомате перенимает бумаги из его рук, внимательно вчитываясь в записи, как делал уже десятки раз. Практически каждый день, без преуменьшений. Иногда ему начинает казаться, что он служит здесь на полставки. — Так и есть, совсем меня не жалеют, — Чен Сяоши так же отработано прислоняется к его боку, заглядывая в текст и скромно интересуюсь его мнением, — я хорошо справляюсь? — которое должно отвечать его гордости за самого себя, а не качеству проделанной работы. Остается кивнуть и сказать: — Ты молодец. Такими темпами догонишь городских проповедников, — наблюдая за тем, как на его лице появляется довольная улыбка. Через несколько недель суровая зима придет на смену осени. У него было время изучить Чен Сяоши. Привыкнуть к тому, как он ждет его на заднем дворе или подле открытого окна, не удивляясь каждый раз такой настойчивой преданности; научиться разделять с ним обязанности, нависая над столом и совсем не думая о том, что солнечный свет идет ему больше свечного отблеска; гулять до леса ранним утром, когда оба тратят каждую секунду на то, чтобы не уснуть на ходу, потому что еще слишком рано вставать для человека и пора сна для вампира. Время привыкнуть к его смеху и доброте, к постоянным разговорам и недоговоркам, к непредвзятому общению и забавам, будто Лу Гуан обычный мальчишка, живущий по соседству. — Надеюсь, нет, — слегка задумавшись, заключает он. Все-таки Чен Сяоши очень странный. Не стремится к высшему, не находит общего языка с другими, равными себе – зажатыми и напуганными. Он добродетельный, но не праведный; ведомый, но не покорный; умный, но не хитрый – по всем параметрам, Чен Сяоши не подходит для того, чтобы быть священником. И все же он оказался здесь, среди всех этих людей, и старается изо всех сил ради неясной цели, скромно предавая идеалы церкви у Бога за спиной. Иногда Лу Гуан банально не знает, как вести себя рядом с ним, и от этого неприятно колет внутри.

“Кого ты пытаешься обмануть?”

***

За стенами холод собачий, в храме тоже, но уже терпимее. Конечно, не теплеет от того ни на душе, ни в теле – просто это единственное, что в целом скрашивает нынешнюю ситуацию, где все пропитано хворью и благовониями такими раскидистыми, что создается ощущение, будто одежда мокнет от их запаха. От стойкой концентрации духоты, вони и грязи. Какое осквернение для места, которому предполагается быть чистым. Руки дрожат, когда он через силу сглатывает и поднимается с пола, направляясь от одного настила к другому. Человек за человеком, все нуждаются в помощи. В этом нет ничего зазорного, проблема лишь в нем и прошедших годах – Лу Гуан успел отвыкнуть от такого скопления людских нечистот и их источника. Правда, в этом и есть причина. И ему искренне жаль всех собравшихся, но горечь на языке оседает так, что не запьешь ни водой, ни вином, которую ему за усердную помощь предложили старшие по службе. — Добрый господин, на улице уже совсем темно. Шли бы вы домой, — молодой мальчик в ученической форме окликает его, дергая за полы плаща вместо того, чтобы подать таз и чистые тряпки. — Не могу, — Лу Гуан отвлекается лишь на мгновение, прислушиваясь к ощущениям, и двигается дальше, не давая себе даже шанса пресытиться происходящим и остановиться. — Неужели и ваша родня здесь полегла? Поэтому не боитесь заразы? Такое настойчивое внимание заставляет задуматься. Людей здесь хоть отбавляй – церковь открывает ворота для всех обездоленных и желающих облегчить их страдания, рук-то не хватает; поветрие бушует страшное. Хотя из всех людей он, вероятно, будет последним, кто загнется в эпидемию. Его собственная болезненность должна изводить любое, что посмеет ворваться в его тело, пока он сам не истлеет под ее гнетом. А вот шанс находиться под сводами вместе с гражданскими, не заползая дымкой сквозь щели и не запрыгивая в окна, как какой-нибудь вор, редкий. Потерять не хочется. — В некотором смысле, — обнадеживающе отвечает он, даже не представляя, что на самом деле должен сказать, чтобы этот странный разговор подошел к концу. — Как жаль… Когда Лу Гуан склоняется над больным и кладет влажную ткань поверх его лба, подросток уступает и передает чашу с мутной водой – видимо, не осталось тазов и ведер. Хотя, судя по отмокающим повязкам на шее и животе, которые не продержались и полдня, они уже не понадобятся. Гложет за пазухой, приходится напоминать себе: не зацикливайся на жизни, которой не можешь спасти. Здесь таких с полсотни, даже помолиться по-хорошему негде, ни то что службу провести, а выживет из них не больше десятка. Переходи от одного к другому, подавай воду и отвары, если от них будет польза. Если нет, сохраняй на будущее для тех, кому они нужнее. Не дергай никого за руки, они все равно не смогут встать. Не делай резких движений, все будет хорошо. Это обычные люди. Им уже не поможешь. Сквозь шум в голове проклевывается жалость и нечто неясное. И то, и другое он отгораживает глухой стенкой, прежде чем сфокусироваться на блеклых зрачках и закрасться к больному в память, доставая самое светлое воспоминание. Лу Гуан не может помочь никому из них, но в его силах принести им покой. Гипноз всегда отдается облегчением и благим забвением у смертных. Почти всегда, но это был особый случай. Этого больше не повторится. Независимо от тяжести их грехов и образа жизни, все заслуживают легкой смерти. Опуская руки к повязкам, он старается не отрывать взгляда от Чен Сяоши, чтобы снова не упустить его из виду, успокаивая себя этим. Среди толпы таких же простых людей он не особо приметен, едва ли не сливается с общей массой, но и взгляд за ним следует постепенно и тщательно, словно взвешивая. Зрачки расширяются и темнеют, резью обжигая глаза и внимая тому, как он смачивает и разносит новую ткань, протирая раны с угасающей, но ласковой улыбкой, в которой таится истинное утешение. Великий дар – облегчать муки тех, кто цепляется за него, пока он сам едва разводит уставшие плечи, простояв на ногах почти сутки.

“Как он играет в спасателя среди недостойных”

«Было бы хуже, если бы это было ему в тягость». С помощью Лу Гуана или без нее: здесь слишком много людей, нуждающихся в лечении, которые не станут задумываться о том нуждается ли он в отдыхе. Чуть погодя замечает, как он гладит по головам совсем юных помощников, зная каково это – быть младшим в иерархии. Как дает хлеб тем, кто не в состоянии – или не пытается – заработать себе на кусок, озаряя это место с любого конца зала, идеальный и безупречный, пока другие лишь презрительно делают свою работу. Те, что даже в отрочестве обходили его стороной, избегая проблем.

“Как обманчив и лицемерен в своем сиянии,

Все люди грешны, даже под хрустальным фасадом возлежит земля”

«Ни у кого здесь нет выбора по рождению». Лу Гуан знает это, как никто другой. И все равно иногда слышит из-за угла насмешки, когда меж собой они шушукаются о том, что он проклят, и прислушиваясь, жалеет о том, что не может заставлять языки заплетаться без прямого зрительного контакта. У него нет права быть карающей дланью. Если бы он обладал такой властью, тем более не стал бы вмешиваться.

“У них нет права выносить суждений, опираясь на детские выдумки.

У нас, однако, есть”

Ему пора отвернуться, но голова сама поворачивается вслед за тем, как он поглощает взглядом его руки, когда Чен Сяоши делает повязки, едва не излучая золотого свечения сквозь кончики пальцев. Ровно настолько безупречно святой, насколько должен быть, пока в его светлые восковые запястья не вцепятся чужие, инородные, то ли прося о молитве, то ли потворствуя чему-то низменному. Скользя пальцами неприлично высоко, до локтя, пока Чен Сяоши спокойно убирает их в сторону, уверяя, что скоро станет лучше.

“Как они смотрят на него, словно мухи на мед.

С жадностью, с завистью, с похотью.

Желая испачкать”

— Спасибо вам, юноша. Пусть Бог сохранит вас, — звучит невдалеке, заставляя заземлиться. К страданиям невозможно привыкнуть. Эти люди вызывают у него жалость. Жалость и отвращение. Потому что нет ничего лицемернее, чем их вера. — Да будет так. Оставляя больных позади, Лу Гуан пересекает зал и требовательно сжимает его предплечье, отвлекая Чен Сяоши от работы, а сам смотрит поверх него, на страждущего. Спокойно, без затаенной злобы, но тот ошпарено дергается, отползая по грязному одеялу, пока до края не доберется, и участливо отворачивается. — Что-то случилось? Приходится через силу вытянуть из себя: — Брат, могу я одолжить вас? — слова знакомые и одновременно чужеродные. Прошло много лет с тех пор, как он слышал их в последний раз, и еще больше с того раза, когда ему приходилось произносить их самостоятельно. Сожаление приходит быстро. Он даже спиной чувствует угрожающий взгляд настоятеля, в котором читается: «не подведи меня», — и только убеждается в этом, когда Чен Сяоши меняется в лице и отводит его в сторону с необычайной почтительностью. Они выходят на круглый монастырский дворик. Повсюду снег и белый камень, несколько драных деревьев и ночь темная, хоть глаз коли. Будто сглаживая свою прошлую неосторожность, Лу Гуан двигается за ним осторожно, не приминая снега на тропинке, пока Чен Сяоши не закроет двери, чтобы они остались наедине. Размеренно набирает воздуха в легкие – дышать пришлось учиться заново. Взяв себя в руки, собирается заговорить о его состоянии. О том, что действительно важно. Иначе он не провел бы здесь целый день. Мяу- И осекается. Не заметил. Упустил целую кошку. — Привет, малышка. Откуда ты? — когда Чен Сяоши поднимает ее с земли, пушистый комочек льнет к его рукам, как и любое живое существо, лишенное дома. Ластится, как и все эти люди. — Наверное, кто-то из детей принес с собой. Хочешь погладить? Хочет. Лу Гуан всегда любил животных. В детстве у него тоже была белая пушистая мышеловка, Елизавета. Первая. Единственная. Пока их не запретили держать там, где он жил, и ее не пришлось отдать в добрые руки. Эта похожа на нее, хотя не внешне. Наверное, в ней тоже есть искра охотницы. Должна же его менее человечная часть чувствовать других хищников, верно… Говоря об этом, стоит уточнить: — Не нужно, кошки обходят меня стороной. — Глупости, совсем ты не страшный, — Чен Сяоши улыбается и протягивает руки к нему, будто она уже принадлежит им, из-за чего бедняжка только царапает его до красноты и срывается на землю, юрко скрываясь за арочным проемом. — Домашние животные чувствуют нечистую силу. Чен Сяоши хмурится, потрирая царапины, и спокойно говорит: — Они бы изменили свое мнение, если бы узнали тебя поближе, — не виня его ни в чем и не выказывая особого разочарования, а потом, лукаво улыбнувшись, делает шаг навстречу и мягко касается его головы, приглаживая волосы. — Хватит. — Хочешь погладить меня вместо кошки? «Кто все-таки занимался его воспитанием…» Под усталый смех Лу Гуан выворачивается из-под его руки, уходя вниз и про себя отмечая, как легко это далось ему. Конечно, он же истощен. Именно поэтому они сейчас здесь. Полностью игнорируя прошлое предложение, он сразу переходит к наступлению, пока это снова не перетекло во что-то отвлеченное: — Чен Сяоши, ты в порядке? Сегодня был тяжелый день. — Да, мне просто нужно глотнуть свежего воздуха и все. Лжет. Выходя на подышать, не шаркают ногами по дорожке и не натягивают воротник до самого подбородка. Если честно, воротники раздражают даже бездыханных существ, не то что живых. — Почему это так важно? — Это моя работа. — Ты ненавидишь работать. Только пойманный в собственную ловушку, Чен Сяоши отводит взгляд и, понижая голос, начинает говорить: — Просто я чувствую вину за… — так и не закончив, покачивая головой и прерывая речь, — это уже не важно. По коже пробегают мурашки от того, насколько глубоко печальным становится его взгляд, когда фасад разбивается, от сожаления и стыда, вложенных в эту фразу, которых он не показывал прежде, нарушая все мыслимые и немыслимые запреты. Он ищет искупления. И это самая грязная яма, что может развернуться под ногами, потому что однажды попав в нее, будешь барахтаться все сильнее и сильнее, пока не сломаешься и не утонешь, словно лягушка в топленом молоке. И его краснеющие глаза, которые ищут поддержки, только лишний раз подтверждают это. — Ты не виноват. Не нужно замаливать то, в чем тебя никто уличал, — Пока в моих силах помочь нуждающимся, я должен сделать это. Вместо ответа Лу Гуан накрывает его нос платком и слабо прищипывает, отпуская, когда Чен Сяоши хмурится и отворачивается, отказываясь от помощи и утирая лицо рукавом вместо этого. Открытый и уязвимый, без выученной благодетели. Всего лишь стоило вывести его во двор, и как быстро меняются краски.

“Только мы из всех людей можем смотреть на него так:

с жаждой, с собственничеством, с трепетом”.

Сперва рука сама собой, пока он все еще немного в прострации, ложится к нему на плечо, а затем и вовсе безвольно спадает, когда Чен Сяоши опускается на промерзший порог. И Лу Гуан решает не смотреть вовсе. Даже поверхностно и без оценки. Вместо этого разворачивается и садится позади него, опасаясь того, что плещется в его взгляде. Расслабившись, несмело опирается на него спиной. Позволяя украсть этот момент слабости, пока он рядом. Не осуждая, не поддерживая. Не бросая его одного. — Что насчет тебя? Работаешь по своей воле, а сам с лица сошел. — Просто здесь слишком много людей. Они так и сидят в холоде и тишине, пока Чен Сяоши не заденет его пальцы своими, явно промерзшими до кости, и не откинет голову, прижимаясь затылком к его плечу и подставляя лицо крупным хлопьям снега. И Лу Гуан позволяет ему эту близость. Только сегодня… — Знаешь, когда ты рядом, мне становится легче. Мне тоже. Несмотря на клокотание внутри и горечь на языке, несмотря на неумолкающие грязные разговоры, которые не утихали в его голове со дня их первой встречи. Пока Чен Сяоши рядом, это кажется терпимым.

***

И это становится новой традицией. Неловкой, родившейся из ошибки и неправильной постановки действий. Совершенно неуместной. «Так теплее, у него действительно очень холодно», — он уверяет себя в этом каждый раз, когда Чен Сяоши в открытую прижимается к нему боком, занимая свободный участок лавочки, заменившей стул, чтобы Лу Гуану не приходилось нависать над столом каждый вечер или отстраненно занимать кровать. Голова падает ему на плечо, пальцы касаются ладони, как бы невзначай переплетаясь с его, но не цепляясь за них. Уже слишком поздно что-то менять, да и внятно объяснить ему, почему раньше было можно, а теперь нельзя, не получится. Выход один: смириться и продолжать поддаваться этому, словно не замечая, с каким довольством он придвигает листы поближе к себе и ничего на них не пишет – только сонно разговаривает и стучит наконечником пера по пергаменту, скорее наслаждаясь временем, разделенным между ними, чем нуждаясь в его помощи. — Хочешь покажу кое-что? Тебе понравится, — объявив о своих намерениях Чен Сяоши перекладывает перо из левой руки в правую и, не дав ему убрать ладонь, начинает выводить линию за линией кривым и размашистым почерком, далеким от изысков каллиграфии. — Я тебе не мешаю? — Нисколько. Лу Гуан смещает пальцы выше, ближе к запястью, чтобы ему было удобнее. Бросает взгляд то на его умиротворенное лицо, то на очертания… чего-то, искренне не понимая происходящего и путаясь в догадках еще сильнее, когда Чен Сяоши приникает ближе, позволяя полностью объять его руку. Со стороны выглядит так, словно он менторски ведет перо, хотя с его точки зрения, оно движется само по себе. Черточка за черточкой, округлая линия, несколько точек. Тратить чернила на каракули – бессмысленно; рисовать со скуки – непозволительно. Не может быть, он не мог научиться этому самостоятельно. — Теперь отпускай! — стоит Лу Гуану привести мысли в порядок, как Чен Сяоши отстраняется и выхватывает пергамент, придирчиво сверяя его взглядом, а затем протягивает ему и с нетерпением ждет его реакцию, излучая неподдельный восторг. — Для тебя. Чернильные цветы. Маленькие, невинные, безобидные. Обжигающие, словно сам дьявол вел его руку.

***

Ему нравилось, как нежная ладонь, словно направляла его перо, когда он рисовал на пергаменте. В этом было нечто знакомое и правильное, близкое сердцу. И Лу Гуану нравилось. Он, как минимум, если и не получал удовольствие от игры, то был не против поучаствовать в ней. Чен Сяоши уверен в этом. В ином случае, не рискнул бы идти до конца, разделяя между ними маленький и совершенно безобидный грех. А потом его невыразительное лицо пошатнулось, словно на него натянули погребальную маску, которыми детей пугают, чтобы не мешались на отпеваниях. Нет, хуже. На тех хотя бы есть гротескные очертания эмоций, которых Лу Гуан визуально лишен. Было бы лучше, если бы он улыбнулся. Было бы лучше, если бы скривился и отругал его. Но он отстранился. Чен Сяоши провел остаток вечера, пытаясь сгладить острый угол между ними и делая вид, что не видит его хмурости, будто сам не мучился от неловкости. Попрощался с ним непринужденно и провел всю ночь без сна, думая извиниться, однако утром его встречали только сырость и пустой двор. И так прошел весь день. Темнеет сейчас рано, ждать его после полудня бессмысленно, но окно оставалось открытым, приглашая внутрь лишь стужу, пока часы не повернули за полночь. А теперь все уже сорвалось в бессмысленность. Голова болит от усталости, перед закрытыми глазами черти пляшут, насмехаясь над ним. Пять месяцев хватило на то, чтобы Чен Сяоши отвык засыпать в одиночестве. Это ведь почти полгода. Каждый шорох отражается от стен. Неужели здесь всегда было так тихо? Пока Лу Гуан вел свои возвышенные беседы о литературе и мире за пределами города, ему так не казалось. Куда там. Он даже молчал громко, покачиваясь на матрасе или вздыхая своим мыслям. Не так громко, как вчера, но… Что на самом деле Чен Сяоши задел? Они же сблизились после того разговора во дворе. Он открылся перед ним, опустил свою завесу тайн и неприкосновенности. Все было нормально. Сделать то же самое спустя некоторое время – естественное развитие событий. Услуга за услугу. Разве нет? Мысли вязнут, мышцы немеют, кровать кажется самым неудобным местом в мире. Сдвигаться на бок в таком состоянии не практично – потянешь еще что-нибудь. Остается только лежать между сном и явью, обливаясь потом, и думать, вслушиваясь в отголоски прошлого. Ничейный. Бедовый. Покинутый. Грешный. Возможно, есть вещи, который даже вампир не может стерпеть. Ноги ведут за поворот, бедром он сшибает круглое навершение каменных перил. Шипит сквозь зубы от удара, но сразу смыкает губы, заглушая себя. Попадется на круговой лестнице, ведущей в комнату под крышей, где не бывает ни души даже в периоды летнего празднества – ему несдобровать. Чен Сяоши даже не уверен, что за этим последует, но каждый раз крадется так, будто его жизнь стоит на кону. Останавливается, вслушивается в завывание ветра. Отворяет дверь без лишней спешки и закрывает, подложив обрывок ткани, который принес с собой. Свечу решает не зажигать, откладывая вместе с подставкой на пыльный и порядком изъеденный деревянный комод. Слишком рискованно. Сокрытое здесь может остаться на воле рассвета, который должен вступить в права через тридцать-сорок минут. И пусть тот будет милостив и не приведет сюда случайных обывателей. Заходя сюда, ему нужна вся благосклонность небес. Притаившись, Чен Сяоши садится на пол и тянет за край оттопыренной дощечки, второй рукой нажимая чуть выше, чтобы та с треском не отскочила. Добившись своего, запускает пальцы подпол, нащупывая льняной край и зажимая его между указательным и безымянным, а затем тянет на себя, пока свертки не лягут поверх коленей. От них давно пора избавиться. Он знает это. Но нежно разглаживая холст, в сотый раз в жизни обводит взглядом каждую деталь с упоением подмечая аккуратность сделанных мазков, пока ищет подсказку. Прошло несколько лет с тех пор, как он доставал их в последний раз. Ему нужно освежить память. Может быть, он даже найдет то, чего не замечал раньше… Ничего. Обычные пейзажи и натюрморты. В них нет ответов на его вопросы и нет ничего плохого. Просто они запрещены. Во всем, что он может нарисовать, подражая художнику, тоже нет ничего особенного. Тогда почему… — Церковь запрещает картины. «Попался», — сердце падает в пятки, когда руки небрежно выпускают самое драгоценное сокровище, и он поднимает их к груди, словно пытаясь защититься от стрелы или, может быть, кола. «Попался», — кричит каждый нерв, щелкая горячим напряжением, словно оборванные струны. Без криков и резких движений, Чен Сяоши оборачивается, особенно ярко чувствуя, как холодный пот бежит по спине, когда взгляд не сразу, но фокусируется на человеке перед ним. — Хранить их в таком месте – глупо и опасно. Удивительно, что об этом до сих пор никто не узнал. — Больше негде, — отвернувшись, Чен Сяоши обращается обратно к холсту, нервно подбирая края пальцами. Там все давно изучено, но после сегодняшней – теперь уже вчерашней – нервотрепки смотреть на нарушителя покоя не хочется, поэтому он не совершает над собой никаких усилий, чтобы уступить ему этот жест доброжелательности. Упорно сохраняя непоколебимость, ждет, пока он продолжит нравоучительную речь или объяснится, но Лу Гуан не торопится оправдываться, видимо, не считая нужным – только подходит ближе и участливо наклоняется, о чем говорит нависшая тень, которая загораживает весь обзор, не оставляя ему выбора. И от терпения не остается ни следа. Спрашивать тяжело, хотя знать ответ всяко будет тяжелее, поэтому набравшись смелости, он выбрасывает: — Ты тоже считаешь, что я проклят? Поэтому тебе не нужна моя кровь? Или на этот вопрос ты тоже не можешь ответить? — наклоняя голову в надежде скрыть лицо, потому что выходит на порядок злее, чем хотелось бы. Лу Гуан тут непричем. Чен Сяоши сам загнал себя на земли соли и разрушенных надежд. Терять уже все равно нечего. — Я так не считаю. — Что? — Неспособность других понять тебя указывает лишь на их собственную ограниченность. Ты не несешь ответственности за скудоумие и глупость окружающих тебя людей, — ни на миг его тон не теряет уверенности, эхом морозного вечера напоминая: «Ты не виноват». Чен Сяоши ошеломленно оборачивается, забыв о своем намерении игнорировать его до победного, мгновенно роняя искреннее: — Я думал, ты больше не вернешься… — и застывает в недоумении, когда Лу Гуан заминается. — Дело не в тебе. — Тогда… — предлагает он, подбираясь пальцами к краям и нетерпеливо теребя уголки в ожидании ответа. — И не в рисунке, — впрочем Лу Гуан довольно скоро обрывает его вредительские действия своим твердым голосом, но быстро теряет собранность, — просто я не могу рисковать. Мое состояние накладывает определенные ограничения. Неужели он такой сложный, потому что голодный? — Лу Гуан… — Чен Сяоши игриво зовет его, растягивая слоги. Отчасти ради того, чтобы разрядить обстановку, но, по большему счету, забавляясь собственному предположению. Вряд ли он поддастся на столь простую шутку, но, по крайней мере, ему самому это приносит облегчение, — ты же знаешь, что можешь просто попросить? Однако к нему снова возвращается вдумчивый и меланхоличный вид, какой Лу Гуан проявляет в редкие моменты, когда теряет контроль над собой или думает, что он не видит его. Прямо, как во дворе тогда или в день их первой встреч. И еще, Бог знает, сколько раз, когда Чен Сяоши не замечал этого. — Не могу. Я не выбирал быть вампиром. Несмотря на то, что это уже произошло, у меня нет желания идти до конца. Откровение ложится так легко, будто сошлись детали диковинного механизма. Словно, они вернулись на влажную почву, но в этот раз Чен Сяоши чувствует, что сам может дышать. Они на равных. Оба заложники обстоятельств, несправедливой судьбы и жестокой случайности, которые определили их жизнь. Немного грешные, немного одинокие. Потерянные в том, что всегда будет их темнейшим моментом. До тех пор, пока они принимают недостатки друг друга, пока Чен Сяоши не поддается предрассудкам, а Лу Гуан догматам, все будет в порядке, потому что они смог понять друг друга. Чен Сяоши не знает, чем заслужил эту крупицу добра, но не собирается отпускать ее. Это были лучшие пять месяцев в его жизни. Поэтому собирается с духом и, торжественно встав перед ним, объявляет: — Оставайся здесь. Живи со мной, — и замечая его недоумение, поясняет, — мне нужна твоя поддержка, чтобы выжить, а тебе – моя, иначе ты не сможешь сохранять человечность. Мы можем помочь друг другу. — Я же сказал, что не собираюсь уходить… — Я знаю. И помню, что ты не демон, но все же хочу заключить сделку, — сохранять этот настрой, пока Лу Гуан выглядит настолько смущенно, сложно, но он продолжает пытаться, не давая себе отвлечься, — можешь обещать быть рядом со мной, пока я жив? Чен Сяоши собирается вытянуть руку, но ему остается только растерянно смотреть на бледное запястье перед собой, потому что Лу Гуан действует на опережение, когда отвечает: — Хорошо, — оставляя за ним выбор идти до конца или свернуть с намеченного пути, — я согласен. Не бросил. Теперь точно не бросит… Сердце бьется оглушительно громко, когда Чен Сяоши бодро хватается за его ладонь, покрываясь мурашками от невидимого скольжения вверх по руке и чувствуя себя обнаженным перед первозданным величием, которое оно приносит, когда сжимает шею и царапает кожу, словно прокалывая ее. Принося с собой странный трепет и исчезая во мраке. И срывается совсем в карьер, когда он поднимает взгляд к Лу Гуану, мысленно стряхивая наваждение и теряя с трудом отбитую трезвость мыслей от вида того, как он, пошатнувшись, опускается на колени, действительно запуская пальцы под его рукав и проводя ими вверх по коже. Притягивая за локоть, пока он не спустится к нему. — Прошу, не забывай, с кем ты имеешь дело. Наверное, с таким ангельским лицом и мягким голосом демоны поют об искушении, потому что Чен Сяоши кажется, что он совершает самую главную ошибку в своей жизни. И он не жалеет об этом.

***

“Преклонись и воззрей, как разбивается твоя добродетель, когда ты даешь себе переступить через собственную глотку и возносишь жажду на алтарь, умойся золотым жаром, напитайся им, вкуси этот нектар и запомни его послевкусие, чтобы вспоминать потом в муках, ибо нет ничего слаще, чем поглощать то, что тебе дорого. Поглощать его веру, его плоть, пока не останетсяничегоничегоничегоничегоничего,ибовсеоднажныбудетпринадлижатьнам,еговлияниеужетечетвтвоихвенах,тыужесломан,твоисемьяидрузьяужепокинулитебя,спути,выбранноготобой,уженетдорогиназад”.

“И только мы можем спасти тебя”.

Болезненный поток сознания обрывается с хлопком по голове, когда Чен Сяоши кладет увесистую книгу ему на макушку, практически вырывая Лу Гуана из оцепенения и награждая своей поддержкой, когда ноги подкашиваются, и он оседает на полу. Вероятно, так ему даже удобнее проводить свой ритуал. — Данной мне властью, я отпускаю тебе все грехи, независимо от того, что ты сделал и сделаешь в будущем, — с небольшой речью он садится рядом и быстро пишет что-то на бумажке, привалившись к его плечу. — Что это? — растерянно спрашивает он. — Подтверждение моей доброй воли. И правда. На бумажке утверждено все то, что было сказано минутой назад. Наверное. Лу Гуан, не оправившись от прошлого помутнения, не успевает дочитать, потому что Чен Сяоши почти сразу отодвигает импровизированную грамоту в сторону и протягивает ему мизинчик, словно двух ритуалов было недостаточно. Невинное обещание вслед за порочной сделкой. Какой удивительно легкой может быть жизнь. Прямо сейчас, одетый в неуместную рясу и покрытый пестрыми пятнами витражей, которые идут ему на порядок больше абсолютного черного, Чен Сяоши заливался довольным румянцем, просто держась за его палец после этого ужасного акта. Глупый… глупый в своем доверии. До смешного наивный и до слез безнадежный. И Лу Гуан чувствует себя так же глупо и незрело. Что есть пять месяцев в вечности двух десятилетий для его бессмертного тела? И все же, его сердце снова бьется. Тихо покалывает, будто перекатываясь, а потом сразу расходится до темпа непривычного и укачивающего, аритмичного. Руку приходится держать подальше – страшно приложить ее к груди и выдать себя перед ним. Напоминает о том, насколько постоянно время, ведь все однажды возвращается к упорядоченному циклу. Все возвращается к началу: души к тонкому, тела к земле, Чен Сяоши к Лу Гуану – потому что это единственное место, где он может быть, как все насущное принадлежит к оболочкам, а духовное непостижимому. И светлеть стало раньше, и весна идет на смену холодам. Они снова могут быть друзьями детства, будто этого ночного кошмара никогда не существовало. Ему просто нужно забрать Чен Сяоши из церкви.