Adoratio

С его появлением пыль перестала укрывать полки, и полы стали до блеска начищенными. Лу Гуан с гордостью оглядывает комнату, особенно цепляясь за ровную стопку бумаг. Все упорядочены по датам и содержанию. Не придраться. Его жилье недостаточно велико, чтобы вместить их двоих, но он старается вкладывать в рутину свой максимум, как сопровождая Чен Сяоши на работе, так оставаясь с ним наедине здесь, хотя спать стоило бы в наспех собранном гробу, недалеко от остальных спрятанных вещей. …он не стал комментировать ни вопиющие стереотипы в его голове, ни то, что Чен Сяоши приравнял его к холстам. — Не ложись на стол, я только протер его. — Лу Гуан, — хочется добавить, чтобы он и локтями в него не упирался, пока не высохнет, но Чен Сяоши зовет его настолько складно и легко, что это неизменно перетягивает все внимание, — хозяюшка, — продолжение, однако, определенно подталкивает к тому, чтобы ударить его влажной тряпкой по голове. — О чем ты вообще думаешь? — О том, что мне повезло иметь тебя рядом. Может мне начать ставить молоко на подоконник? Или ты предпочитаешь другие подношения? — как бы то ни было, Чен Сяоши неизменно улыбается даже в ответ на раздражение и демонстративное отсутствие ответа, радушно играясь с его рукавом, то подбрасывая его пальцами, то выпуская, — Лу Гуан, — пока не сожмет запястье более требовательно. — Что? — Ничего, — говорит он, и его лицо озаряет светлой и «беспричинной» радостью. Неужели сегодня какой-то праздник? Лу Гуан еще ничего не сделал, но общее благое настроение уже витает по комнате, лишь слабо напоминая о том, что могло бы иметь источник. По задумке, даже должно было. Он кое-что приготовил. Случайно забрел на ярмарочную площадь ночью и совершил рациональную и взвешенную покупку, в которой точно был какой-то толк. Пальцы нащупывают небольшой мешочек, привязанный к поясу, и ловко извлекают содержимое. Теперь главное не давить слишком сильно, а то растает и прилипнет к коже. А лучше подложить ладонь снизу. Вот так. Хотя пока Чен Сяоши смотрит настолько сконфужено, ему все еще кажется, будто он делает что-то несусветно глупое. — Будешь? — и неловкость передается по воздуху. Лу Гуан просто благодарен тому, что его руки всегда хранят холод и не нагреваются от волнения. По крайней мере, теперь причина для радости есть. — Это сладости? Не пробовал таких раньше. Ах, вот в чем дело. Если так подумать, вряд ли у него были деньги на подобное. Именно с этой мыслью конфеты и были куплены в дополнение к размышлениям о том, что Чен Сяоши нужно поощрение к продуктивной деятельности, но продолжать подкидывать ему вещи, обращаясь вороной или кошкой, как он делал в самом начале, будет некомфортно для них обоих. — Шоколад, — вместе с пояснением Лу Гуан осторожно смещает руки ближе к нему, предлагая принять угощение и отпустить эту ситуацию, как страшный сон, но Чен Сяоши двигается к нему навстречу и, ухмыляясь, приоткрывает рот, держа глаза закрытыми. Даже с такого расстояния он видит, как дрожат уголки его губ от желания засмеяться. Пальцы теплеют, покрываясь тонкой сладкой пленкой. Черт. Стараясь не задумываться об этом и тем более не касаться его губ, Лу Гуан протягивает руку и небрежно, но не без тяжелого вздоха, передает конфету, как есть, лишь краем глаза наблюдая за ним. За тем, как розовеют его щеки, когда Чен Сяоши подчеркивает свою реакцию довольным звуком и, жуя, улыбается. Возможно, сладости. Возможно, состоявшейся затее. — Есть еще? —пальцы все еще подрагивают, сохраняя легкое прикосновение его кожи, когда он подает голос. Даже отсутствие предполагаемого «спасибо» остается незамеченным. Нужно собраться. — Забирай. Только не все сразу… Лу Гуан незаметно отряхивает руку, опуская взгляд и сворачивая вектор мыслей обратно в сторону уборки. Простейшая из задач становится невыносимой, когда перед глазами вновь маячит шоколад, маняще описывая круг. — Давай, летит птичка. Скажи «а-а-а», — закругляются и замыкаются все оставшиеся процессы в его разуме, останавливаясь вместе с самим Лу Гуаном, когда он поднимает голову, а Чен Сяоши руку, имитируя полет. — Серьезно? — Очень серьезно, открывай рот. Какое ребячество. На предложение он отвечает полным отказом. Отворачиваясь, пока конфета не упрется в щеку, и Чен Сяоши не обернет его подбородок свободной рукой, вынуждая склонить голову к нему и разомкнуть губы. Язык постепенно затягивает сахарной массой с кофейными нотками. Торговка не солгала – шоколад, достойный своего громкого имени «первого при дворе», но мурашки пробегают от того, как медленно пальцы скользят по щеке, мягко нажимая на кожу, хотя в этом нет никакой необходимости. — Нравится? Что нравится? Сглатывая, он почти закашливается. — Сладко. Так сладко, что внутри все тает.

***

Задаваться вопросом, чем он теперь является, излишне. Очевидно, это был единственный безвозмездный способ продлить ему жизнь, чтобы Лу Гуан мог исполнить условия сделки. Единственное, что беспокоит сейчас – насколько условно его бессмертие. Если он понимает правильно, счетчик погибших – плата за возвращение Чен Сяоши. Какова цена возможности, самого жалкого шанса на то, чтобы изменить установленный порядок жизни и смерти? Ему еще предстоит выяснить. Однако на данный момент его жизнь находится в стабильном состоянии, потому по аллее из темного клена он идет в приподнятом духе, качая головой и кивая, когда Чен Сяоши тянет его за руку и говорит о чем-то отвлеченном. — Ты меня слушаешь? Всегда. Большую часть времени. Но сейчас Лу Гуан скорее с гордостью оценивает свою работу, присматриваясь к посвежевшему лицу, которое потеряло зеленоватую «застойную» блеклость и с каждым днем становилось немного круглее. Чен Сяоши явно пошло на пользу сопровождение дворян на охоте и посещение частных усадеб зажиточных граждан, хотя он сам жалуется на участившиеся поездки. Участились они с небольшой помощью темных сил, не без этого, но он не намерен сознаваться. Еще пару лет в таком темпе и они выплатят долг за его воспитание. Смогут переехать. Нужно налечь на бумажную волокиту. Этот процесс можно ускорить. — Мне не сложно съездить с тобой, если тебе нужна няня. Затылок обдает слабым шлепком, которого не избежать без применения вампирских способностей. Из вариантов: недовольно вздохнуть. Так он и делает, что по его мнению является наиболее нейтральной реакцией, но Чен Сяоши ставится все более возмущенным. — Няня понадобится тебе! Не боишься увидеть невинного младенца и сорваться? — С чего бы? Он практически чувствует на себе, как выгибается его бровь, когда Чен Сяоши останавливается и разворачивается к нему, так и не раскрыв рта. Боится обидеть даже в шутку? Вряд ли он сможет сказать о нем что-то, чего Лу Гуан не знает о своем нынешнем положении. — Просто вырвалось. Когда Чен Сяоши пятится, он ободряюще пожимает плечами, пытаясь облегчить его ношу. Никто не говорит об этом, никто не указывает пальцем, но разговор о его природе иногда зависает на поверхности вот так. Он отдает себе отчет в том, что они должны поговорить об этом. Набирается смелости, но не может озвучить. — О! Смотри, она уже здесь! Идем скорее, — Чен Сяоши сжимает его ладонь, вырывая из мыслей, и дергает на себя, указывая перед собой пальцем. Такой счастливый и звонкий, что впервые ему становится любопытно, как в прошлой жизни он представлял его перед остальными, когда Лу Гуан не видел этого, — я же говорил, что познакомлю тебя с семьей! Семья. — Где вас носит? Я… — невысокая девушка запинается, встречаясь с ним взглядами. Лу Гуан тут же пропускает шаг, выдавая нервное напряжение, несвойственное первому знакомству, — я устала ждать, — она поправляет себя и улыбается, но он едва находит равновесие, хотя человеческий глаз не сможет уловить такой короткой заминки. — Знаешь, как сложно вытащить его из дома раньше шести вечера? — Не думала, что ты разгуливаешь с наследником знатного рода. Чем ты заманил его к себе? Или это тот самый «привлекательный вампир», который тебя спас? Слова проходят мимо ушей. Дело не в том, что он уже видел ее. В этом нет ничего удивительного. Лу Гуан приглядывал за Чен Сяоши некоторое время, пока судьба не столкнула их во всех фигуральных и не очень смыслах. Дело в ее глазах. Она помнит их встречу. Помнит, как задела его плечом на площади. Возможно, даже видела, как он обернулся вслед за ними, что на первый взгляд могла счесть за случайность. Лу Гуан перебирает в голове все рассказы, связанные с ней, строит из них характеристику. Воспитание, образованность, даже прямая осанка – все говорит о том, что Цяо Лин не составит труда сделать того же. Ей останется сопоставить простые факты, и она поймет, что каждая из их встреч кроме первый подстроена им. Начнет искать мотив. И тогда… — Это Цяо Лин. Мы выросли вместе. Цяо Лин, это Лу Гуан – мой… — Чен Сяоши улыбается самой очаровательной улыбкой из всех, словно подчеркивая следующее слово, — партнер, — вкладывая в него больше смысла, чем могут понять все присутствующие, не считая него. Наверное, за всю новую жизнь это второй раз, когда Лу Гуан может лицезреть мягкую рябь на его лице. Первый был после обещания на мизинцах, хотя в прошлом многое из того, что он делал, было таким, греющим сердце. Что бы это ни вызывало в нем, любые ощущения смазываются, когда Цяо Лин удивлено размыкает губы, словно собираясь поправить его, но останавливается. — Приятно познакомиться. В ее напряженном виде, спрятанным за легкостью, ее ускоренном сердцебиении и влажных ладонях, которые Цяо Лин прячет за складками не самой пышной – по меркам городской девушки – юбки читается подозрение. Она знает. В каждом брошенном невзначай взгляде, который мрачнеет, только падая на него, словно Лу Гуан единственное темное пятно, даже облаченный во все белое. Она видит его насквозь. Еще одна ошибка. Поддался эмоциям. Был слишком неосторожен, и это не прошло мимо. Он не может обмануть ее. Что теперь делать?

***

Лу Гуан всегда выглядит напряженно и тревожно, но в последнее время он особенно собранный, даже в дневной полудреме выглядит так, будто готов сорваться в любую секунду. Чен Сяоши проводит кистью по его руке, мягко подтягивая ее поближе к себе вместе с ним. «Так точно никто не узнает», — инициатива странная, но интригующая, особенно из уст того, кто в целом не проявляет себя лишний раз. Впрочем, назвавшись холстом, Лу Гуан не ошибся. Никогда не ошибался и в этот раз тоже не смог, хотя и не знает об этом. Чен Сяоши ценит его не меньше них. Раньше он не спал с ним вот так. Даже не ложился рядом, занимая кровать лишь в дневное время и то по необходимости. Пока не привык. Не забылся, расслабившись в его руках, и не уснул на рассеянном сквозь витраж свету. Самое близкое к солнцу, что они смогли найти. И сейчас он ценит его даже чуточку сильнее. Выгнутая линия краски уходит от запястья к локтю, улыбка на губах вторит ей. Наконец-то открывается. Доверяет ему. Со смешком задвинув под кровать художественные принадлежности, Чен Сяоши отводит его волосы в сторону и распускает шейный платок. Выдыхая, проводит по коже пальцами, невесомо гладя. Сон – это не разрешение и не приглашение к вольностям, но он и не собирается делать ничего недопустимого. Всего лишь пытается понять, как его обратили – есть ли на закрытой шее страшные увечья от того дня, с рытвинами от зубов и рваными шрамами, или все ужасы обращения ограничились аккуратным проколом. Всматривается внимательно. Поддерживает рукой под щеку и отводит голову в сторону, чтобы заглянуть за затылок, а затем с трудом перекладывает его голову обратно на себя – сделать это после того, как лицо Лу Гуана беззащитно растеклось по ладони, особенно сложно. Ждет, пока он осядет и утонет в его объятьях, чтобы не разбудить ненароком. В нетерпении чуть-чуть помогает ему в этом, съезжая вниз и полностью принимая свою роль подушки или лежанки, когда рука Лу Гуана ложится поверх его талии, реагируя на смену позиций. Успокаивает себя. Снова с удовольствием проводит по гладкой шее, находя только венки под кожей, а на ней по-прежнему ничего. Если не считать за находку то, что сам Чен Сяоши получает удовольствие от неторопливых прикосновений к нему на каком-то неясном идейном уровне. Добравшись до ключицы, он переходит к более смелому подходу – подцепляет край рубашки указательным пальцем и смотрит во все глаза, взглядом ощупывая тень. Плечи нетронутые. Может быть, его укусили за бедро? Нет. Вряд ли Лу Гуан, самый тихий и скромный человек в этом месте – а речь идет о храме, полном невинных душ! – пошел бы на такое по собственному желанию. Посему ему явно не прельщает мысль о том, при каких обстоятельствах мог происходить данный «покус», если метка стоит там, где он думает. Просто Чен Сяоши подводит зрение после столь кропотливого художества, поэтому он не видит очевидного. Остальное совершенно недопустимо. В легком порыве тревожности он не может не задуматься о том, каким человеком Лу Гуан был до того, как стал вампиром. Какую жизнь вел? Была ли у него семья? Наверное, Цяо Лин права, и он был каким-нибудь чистокровным аристократом с надушенной книжкой мемуаров и милой невесткой. Выглядит точно как один из этих. Мысль странно тянет в груди. Чен Сяоши… красивее… ну, по крайней мере, в отличие от всех, кто сочетается браками по расчету, он действительно хочет быть с ним. Хотя кто не захотел бы? Он спокойный, вежливый и беспроблемный. Конечно, она была без ума от него. Это неправильное направление мыслей. Даже несмотря на то, что ему нечего предложить взамен, Лу Гуан уже пообещал провести с ним жизнь. Для него это будет капля в вечности, но для Чен Сяоши это и есть вечность. Целая жизнь с тем, кто не жалуется на его характер и смеется над его шутками. Больше нет необходимости скрывать что-то. Его всегда поддержат, всегда примут. Внутри от этого щекотно, призывает к чему-то, о чем он сам не догадывается, но бороться с этим не получается. Чен Сяоши накрывает ладонями его плечи, надеясь, что этого будет достаточно, но не выдержав, склоняется над ним и окольцовывает руками шею, почти съезжая вниз по стенке, когда Лу Гуан утыкается лицом в его грудь. Улыбка нарастает с каждой секундой. Без семьи. Без дома. Без вещей. Он так счастлив иметь что-то свое… Мечты рушатся с хлопком дверной ручки о стену, от которого голова стынет вместе с душой. Рассыпчатая тень утекает сквозь щель между стеной и кроватью так стремительно, словно взаправду обернулась песком, но это не спасает от сурового выражения лица, обращенного к нему. — Чем ты здесь занят? Чен Сяоши подрывается с места, выпрямляясь и сжимая одеяло под собой, буквально обмазанный теплом, как воском. Своим или чужим непонятно, но оно повсюду. От всей его одежды веет, его кожа горит в тех местах, где Лу Гуан прикасался к нему и источает жар там, где облегало его дыхание, даже щеки предательски горячит от взгляда на настоятеля, будто его поймали за чем-то непотребным или застукали в обнимку с любовником. — Ничем! Сегодня мой выходной, поэтому я решил не выходить и… — слова запинаются об неискреннюю улыбку на его лице. Успокаивает лишь то, что это не впервые, когда он оказывается в критически неловком положении. Замков же на дверях нет, а глаз полно, особенно прикованных к подросткам. Все страдали подобным, верно? Сначала всю жизнь слушаешь о таинстве соитий, а потом случайно услышишь первые подробности о личных жизнях постояльцев и лежишь представляешь к своему стыду, покраснев с ног до головы, или рассказываешь соседу по комнате во всех красках. — Не стоит так беспокоиться, я всего-лишь хотел попросить тебя об одолжении. — Одолжении? Конечно! — вставая, он откидывает одеяло к стене, надеясь скрыть зазор, но с ужасом замечает, что это не прошло мимо него. — Что я могу сделать? Он не хочет ничего делать. Он не может отказаться, не тогда, когда твердая рука удерживает его на месте, по-отечески хлопая по плечу, словно заключая прошлую ошибку. — Нам не хватает людей для работы в нижнем городе. Не хочешь попробовать выйти за старшего? Нижний город приравнивался к трущобам. С чего бы вдруг? — Что мне нужно сделать? — Местные просят об экзорцизме. Придумай что-нибудь, у тебя никогда не было проблем с обманом, верно? У него кружится голова. В виске стучит и стучит до исступления, до глухого ужаса перед разоблачением, пока Чен Сяоши ведет плечом, но не может уйти от прикосновения. Пытаясь собраться, но выдает себя нервной улыбкой, все еще чувствуя повсеместное давление. Физическое, эмоциональное. Не вздохнуть. Не подавать виду- — Предоставьте это мне, — безнадежная уверенность не спасает от колебаний в голосе. Что его выдало? Рисование и связь с потусторонним не просто нарушение установленных правил – это предательство. И то, и другое запрещено. Непозволительно. Наказуемо. — Постарайся на славу. В каждом слоге угроза, покрытая слоем мягкости и нарочитого добродушия. И его поймали. Рука падает с плеча, но след от нее продолжает жечь, словно клеймо. Он смотрит перед собой и не видит ничего, пока дверь не закроется, и только тогда вновь начинает дышать, сокрушаясь от дрожи в руках. Это ведь не просто так. Проверка? На что? Попытка избавиться? Почему так? — Я ничего не делал… — Я знаю, — спокойный голос Лу Гуана врывается в голову внезапно и, так стремительно остужая, что он вздрагивает. После этого его силуэт вырастает из половицы уже без эффекта неожиданности, но взгляд цепляется за него так, словно в комнате больше ничего не осталось, — мы разберемся с этим. Я буду рядом.

***

Пазухи закладывает от запаха отходов и чего-то скисшего, но булькающая и пузырящаяся грязь под ногами, в которой то и дело попадаются комки и осколки, не дает забыть о том, где они находятся. Трущобы. Чен Сяоши оглядывается, ища прореху в нависших над головой сырых тряпках, но по итогу лишь кривится от желания зажать нос рукой. Он не считает себя избалованным или брезгливым, но нахождение здесь выше его сил. Лу Гуан настоял на том, что нужно идти обходным путем, а не по прямой, чтобы избежать посторонних. Тех, кто может нашептать новости об их приходе тем, кому надо. Осмотрительность его лучшая черта, но выглядит он так, будто жалеет о своем решении, особенно когда морщится и одергивает себя, хотя явно хочет держаться ближе. — Сворачивай налево. Слева дебри из гнилых досок, напоминающие пристройки, им явно в другую сторону. Слух цепляет обрывистый шорох, Чен Сяоши оборачивается, полностью готовый к тому, чтобы защищаться от бандитов, распутных людей или самих происков преисподней, но когда перед ним падает заслонка из досок, его глаза накрывают чужие ладони, обрывая контакт с миром и утягивая на шаг назад. Щелкает напряжение. Рука инстинктивно сцепляется на чужом запястье, рывком дергая его в сторону. Нога уходит дальше, ища, куда упереться и ударить, но Лу Гуан шикает на него, толкая вперед: — Это все еще я. Сердце успокаивается. Прислушиваясь, он различает только то, как Лу Гуан подступает ближе, вместе с тем расслабляя руки, но не отпуская его до конца, поэтому Чен Сяоши слабо поддевает его ладонь, все еще чувствуя легкий укол паники. — Что я увижу, если открою глаза? — Людей. Мы почти на месте. Он ничего не заметил. Неужели никто из них не движется и не разговаривает? Даже голову на шум повернуть не могут? Видимо, это то место, куда попадают неприкаянные и несчастные. — Демон тоже здесь? — он спрашивает, полный разочарования, даже не пытаясь освободиться больше. Если так подумать, между ними не такая уж большая разница. Точнее, она настолько несущественная, что ее попросту нет. Без поддержки семьи Цяо Лин Чен Сяоши закончил бы среди них. — Нет, не думаю, что мы найдем повод для экзорцизма. Просто это не самое приятное зрелище. Не время для конфликтов, но в отвлечение хочется возразить на тему того, что он, Чен Сяоши, видел и не такое по долгу службы, и Лу Гуан глубоко заблуждается, считая его впечатлительным, но обрывает себя на полуслове, когда его лоб прижимается к шее, а руки плотнее прилегают к векам. — А ты? Как ты себя чувствуешь? — Бессильно. Человеком. Наверное, он чувствует себя человеком. — Хочешь уйти? — Мы попробуем помочь им, не ища виновных. Лу Гуан даже не представляет, насколько много это значит.

***

— Трепещи перед посланником света! Во рту металлический привкус застревает вместе с пухом и перьями, когда плащ распахивается, раздувая худые занавески и освещая живучего, но чрезвычайно упрямого ребенка. Лу Гуан оступается, обходя прямые лучи. Под покровом невидимости беспокоиться не о чем, но зажать рот все-таки приходится, чтобы кашлем не отвлечь Чен Сяоши от его представления. — Отвали от меня! — мальчик, как загнанный зверек, цепляется за свою сестру-близняшку, неприлично размахивая руками, словно отбиваясь от роя саранчи. Движения дерганные, истощение дает о себе знать, но такие упорные, что любой поверит в яростного одержимого. Чен Сяоши выбрал отличную жертву для ритуала. — Молчать, отродье! — он также обладал исключительным актерским талантом. Под возгласы толпы Лу Гуан дергает за дверцу шкафа. Та трещит и ломается в щепки, отрываясь и повисая в пространстве, пока он намеренно не уронит ее на пол. К сожалению, у него такого таланта не наблюдается. Чен Сяоши молча смотрит в угол вместе со всеми, но собирается и выкрикивает, отвлекая внимание: — Тебе не сбежать от кары! Оставь мальчика! Лу Гуан прикладывает все силы сверх человеческих к тому, чтобы опрокинуть оставшийся кусок мебели сверху. На боковине даже остается след от когтей, которые почти сразу обломались. По горлу скребется сухость. Плохо. Нужно ускоряться. Дав Чен Сяоши немного времени на то, чтобы грозно помахать серебряными символами и книжкой, он аккуратно заходит ребенку за спину, искренне надеясь на то, что он не догадается брызгать на него святой водой. — Давай! Идиот. Какое еще «давай»? Стискивая его плечи, Лу Гуан осторожно приподнимает несчастного и трясет его воздухе для пущей убедительности, благо весит он не более мешка с зерном, причем довольно скромных размеров. Суставы сводит, все силы уходят на безболезненную посадку, но мальчик все равно падает на пол, ударяясь коленями. Теперь, когда все, включая Чен Сяоши, так и застывшего с протянутой рукой, окончательно теряют дар речи, ему остается только стать дымкой и выйти в окно к спасительному одиночеству. Этого должно быть достаточно. Приобретение формы выбивает из легких весь воздух, прибивая его к грязной земле, руки уходят под слой грязи, это так отвратительно, что его передергивает, но подняться не получается.

“Ты теряешь силы. Снова становишься человеком”.

Кровь стекает от губ к подбородку, и он наклоняется чуть ниже, просто позволяя ей покинуть тело вместо того, чтобы закашляться. Все еще опасаясь создать лишний шум. Осталось совсем немного. События уже вернулись к установленному порядку. Независимо от того, что ждет их в ближайшем будущем, Лу Гуан готов к этому. — Ты в порядке!? — Чен Сяоши опускается рядом с ним так быстро, что он не успевает возразить, как на его плечах оказывается накидка из темной шерсти. — Задело шкафом. Не нужно так беспокоиться. — Не нужно было стараться так сильно! Неужели в тебе столько гнева, что захотелось мебелью кидаться? В тихом омуте, да? — Это не так… — Ты дрожишь! — все старания сошли на нет. Встряхивая его за плечи, Чен Сяоши не успокаивается до тех пор, пока не опустит его голову к себе, вынуждая опираться на него в положении, где Лу Гуан даже не может возразить, потому что тогда придется оставить грязные отпечатки рук на его одежде. Как он будет объясняться потом? — Давай я отнесу тебя домой? Его укачивает от голода. Убаюкивает от близости. Парадокс и ошибка выживания. Люди, как существо почти не изучены, вампиры и того меньше. Он лишь делает вывод, что для всего ночного свет притягательнее жизни, поэтому мотыльки бросаются в языки пламени, путники к полярной звезде, куда бы она их не вела, а он сам куда-то в пекло просто ради Чен Сяоши. Но даже так Лу Гуан готов поклясться, что его сердце звучит, как музыка, независимо от того, какое из начал кричит ему об этом. Скоро он расскажет ему обо всем. Скоро…