Adoratio

Его возвращение было нежелательным. Оглядываясь назад, Чен Сяоши все еще помнит, как все замолчали, увидев его следующим утром, и тишина пугала его. Он же сделал все правильно? Никто не пострадал, все пораженные зрелищем присутствующие в один голос утверждали о чистейшем ритуале. Но его не считали спасителем или избранным. Или человеком, достойным внимания большего, чем сухое «можешь идти». Это была проверка. И он провалил ее. Двое спаслись и двое могут лишиться жизни, если неудачный экзорцизм с его стороны обернется удачным для другой. Одна ошибка и одного удара топором будет достаточно, чтобы оборвать его существование. И ноль людей в главном зале, где так душно, что одиночество не ощущается таковым. Станет ли хуже, если его поймают сейчас? Да. Нет, наверное. Здесь ничего не выглядит на то, чем является, и в каждой из сторон света обрыв. Жизнь еще никогда не казалась настолько хрупкой, даже под пылающими обломками был просвет, откуда силой воли можно найти выход, выскребая себе дорогу сквозь завалы и копоть. Это второй раз за тринадцать лет, когда Чен Сяоши собирается молиться. Ему тяжело удержать ладони вместе, когда он складывает их перед собой, поэтому сразу после он жмется к ним лбом, склоняя голову намного ниже привычного или приличного в надежде на милость. Главное искренность, верно? «Пожалуйста, я просто хочу жить». От шороха ткани рядом с собой Чен Сяоши ошеломленно вскидывает голову, с негромким возгласом съезжая на соседнее сидение и наблюдая за тем, как Лу Гуан вздрагивает и почти повторяет за ним. — Подкрадываешься среди дня! — ругая его, в основном, чтобы переложить ответственность за свою реакцию, он и правда замечает приземленность, с которой Лу Гуан меняется в лице и не дает себе ответить. — У тебя бессонница? — и то, как его рука прячется в кармане, но пальцы не перестают нервно стучать. Переживает за него? Готовится к чему-то? — Я не хотел напугать тебя. — Кто сказал, что я испугался? — как минимум, недоверчивый взгляд, которым Лу Гуан молча наградил его, смотрясь совершенно неуместно посреди светового барабана и обтекаемый летними лучами со всех сторон. Днем, в нескольких метрах от алтаря, который чаще обходил стороной. «Словно человек» — подсказывает интуиция. Он в порядке? — Ты уже обедал? — его сморщенный нос и расширенные зрачки сигнализируют об обратном, это не может не давить на нервы, поэтому Чен Сяоши для вида соглашается, не вдаваясь в суть диалога, — в таком случае, поднимайся. Я собираюсь вывести тебя на прогулку. Не в порядке. Совсем не в порядке- — Там много людей! Что если ты обожжешься? — И? Пропустишь фестиваль ради этого? Тебе нужно размяться, — ему нужно отвлечься, но там слишком много суеты для Лу Гуана, много опасности для них обоих. Много всего, чего они обычно избегают, и Чен Сяоши абсолютно не против иногда отойти от установленных порядков. Пока он неуверенно качает головой, понятия не имея, где нужно начинать жаловаться, ладонь накрывает плечо, а взгляд натыкается на мягкую синеву, блестящую слабым отблеском. Полную такой неподдельной привязанности, что его губы сами размыкаются с наиглупейшим вопросом: — Мы сбегаем вместе? Прямо вот так? — от наивности которого, ему хочется дать самому себе затрещину. Несдержанно, так самонадеянно, будто он нуждается в спасении. Не поддаваться. — Если тебе нравится так считать. Это настолько обнадеживающе, что не возразить, и голова идет кругом.

***

Сегодня. Это случится сегодня. “Мы не можем идти, как есть”. По многим причинам, Лу Гуан с уверенностью именует этот день поворотным или особенным для них обоих, хотя единственный поворот на данный момент ведет к складской пристройке вместо главного сквера. Даже со двора слышится запах свежеиспеченного хлеба и пряностей, где-то трещат листьями, на которые выкладывают дары для ищущих благодати, заполнивших все скверы и узкие улочки. И они должны быть там, а не здесь. На свободе, даже если это место не является клеткой для него лично. С каждой неделей в запахе благовоний все больше крови и стали, его инстинкты трепещат перед этим, но восприятие истончается и рвется под каждым взглядом или шорохом. Сегодня он заберет его отсюда. Расскажет обо всем. — Помоги мне, я не справлюсь сам, — Чен Сяоши оборачивает себя ярким поясом с золотой вышивкой и тянет к нему руки, озаряя ярче солнца, которое и без того притекает макушку даже сквозь ткань. Это несомненно лучшее, что у него есть. Единственное, не понять к чему столько официальности, если из них двоих Чен Сяоши тот, кто не ведает о важности происходящего. Руки, на секунду потеряв хватку, с большим упорством продевают ленту сквозь ткань и, затягивая ее, пропускают несколько оборотов для узла. Он видит, как Чен Сяоши делает маленький шаг назад, к комоду, но опускается ниже, придерживая его за бедро и просовывая пальцы под пояс, чтобы ослабить натяжение ткани. Лучше сконцентрироваться на этом. Не на тепле, которое просачивается сквозь тонкую парадную форму. Не на руке, которая добродушно, – но раздражающе, – гладит волосы. — Держи. Благодарность, — пред лицом появляется до боли знакомый фамильный перстень. Он носил его почти всю прошлую жизнь, так что подкинуть его обратно Чен Сяоши было естественным решением. Просто Лу Гуан не ожидал увидеть его снова, — для- Или услышать это. Снова. — Я еще ничего не сделал. Наверное, если бы не перчатки на руках, перстень скользнул бы с пальца в ту же секунду, как был надет. Если бы не обезоруживающий лучезарный взгляд Чен Сяоши, Лу Гуан не дал бы оторвать свою руку от его бедра и потянуть ее вверх ради этого. Это же не просто безделушка. Это его прошлое… — Мне не нужно многого, — с этими словами «прошлое» окончательно увенчало его палец и замкнулось. Один день. Лу Гуан может подарить ему один день. Самый обычный, самый счастливый. У них еще есть время. Лу Гуан нашел дорогу обратно, и вечером Чен Сяоши тоже вернется туда, где его ждут. Вернется домой, хотя символ их семьи теперь украшает не ту руку, которую должен по изначальной задумке. Нужно лишь подождать до вечера. Все будет, как раньше. Этот день будет для него. Последнее подношение. Его ладони четко и музыкально, хлопают над головой, отбивая ритм, как и небольшой практически незаметный каблук, который хлопает о плитку с каждым ударом пяткой, когда он делает оборот вокруг своей оси, поддевая рукой и заплаканную девочку и побуждая сделать то же самое. Подол вьется, раздуваемый ветром. Один пестрый, второй темнее ночи. Так непривычно и доподлинно знакомо. Ее смех смущенный и по-детскому звонкий, его намного мягче, но все еще не лишенный искренности. Лу Гуан, отказываясь от танцев, про себя думает — «он так повзрослел», — и доля счастья в этом не умаляет светлой грусти, потому что Чен Сяоши делал это без него. Невдалеке заигрывает лютня, через сквер гремит парадный оркестр, а внутри и того громче. Лу Гуан теряет свою чувствительность к людям среди толпы, но все еще ощущает его среди людей. Полного жизни, неизменного, словно смятый лист его памяти вновь развернулся и в узорах начали узнаваться знакомые орнаменты. Словно он снова слышит родной язык в чужой стране. На голову падает цветочный венок, Чен Сяоши и сам почти падает в его руки, выходя к нему и сразу утягивая за собой за запястья, удачно пользуясь импульсом. — Я не умею танцевать. — Ничего. Нам еще столько предстоит сделать вместе. К лицу прилегает маска из глины и размоченной бумаги. Текстура влажная, липкая и отвратительно холодная. То опуская ее, то меняя ракурс, Чен Сяоши маячит перед ним, опаляя дыханием лицо. — Тебе идет. Красиво. Красивее видеть его перед собой. Аксессуар такой себе, Чен Сяоши сделал бы лучше. Он не замечает, как губы растягиваются в улыбке, пока Чен Сяоши не улыбнется в ответ. Парады переходят в публичные ритуальные игры в покаяние и освобождение от оков, колпаки, чертовы дудки. Чен Сяоши отвлекается, засматривается на пышную браваду, но Лу Гуан видит, что ему тревожно. Это читается в том, как близко он держится, сразу отступая к нему и смаргивая огненные вспышки, хотя жар даже не коснулся его лица. Было бы лучше, если бы он продолжал улыбаться, как у шатров с гадалками – хотя судьба никогда не давала ему добрых знаков – или умыкнув откуда-то трубу, используя свой почетный статус. Ему нравится видеть его беззаботным, а не таким. Как помочь ему? Как вести себя рядом с ним? Чен Сяоши всегда наслаждался близостью, даже не врываясь в его личное пространство напрямую. Будет ли он счастливее, если он прикоснется к нему первым? — Мне нужно поговорить с тобой… Все начинается с оклика и неловкого полуоборота. Лу Гуан сводит шум в голове к минимуму и протягивает руку, но Чен Сяоши тянут за рукав быстрее, чем он успевает коснуться его. Одна мольба о благословении на предстоящий год от бедно одетой женщины, и тема становится неактуальной; еще трое благоволящих прикасается к темным полам, и даже голос в голове замолкает, оставляя его в полном одиночестве впервые за двенадцать лет; с два десятка просящих, и это становится невыносимым настолько, что он дергает его на себя, заставляя его выйти из круга. — Он принадлежит мне, поэтому не может работать с населением, — Лу Гуан скашивает взгляд, смотря за тем, как лицо Чен Сяоши странно меняется, когда тот теряется в мыслях. Он признает про себя, что это далеко не самый гладкий выход из ситуации и, будь у них время и стальные нервы, можно было бы придумать что-нибудь адекватное и менее унизительное. В целом, ему следовало обдумать это дважды вместо того, чтобы бросаться на помощь, сломя голову. — Мне жаль, что так вышло, — он не уверен, кому это предназначается, но что еще ему остается? Лу Гуан сам затащил его в этот ад.

***

Лу Гуан почти незаметно склоняет голову к нему и просит подыграть ему. Мгновением ему кажется, что самое время блеснуть еще одной пафосной речью и показать всем насколько не зря он чалился все это время в стенах храма, но неожиданное внимание заставляет его почти расшибиться от землю, спускаясь обратно в реальный мир. Забудь о них. Ухо ласкает шепот, который твердит: «Пожалуйста». А в голове все еще гуляет: «принадлежит мне». И искушение перевешивает. Чен Сяоши растягивает губы в улыбке, представляя себя по меньшей мере величайшим притворщиком из всех. — Прошу прощения, — учтиво кивнув людям, он перехватывает его ладонь правой рукой и смещает рукав выше левой, скрывая кожу под собственными пальцами. Это зрелище только для него. Остальным не обязательно видеть больше, Лу Гуан же не просто так носит столько одежды. Слышно вздохи со всех сторон. Поражены этим зрелищем? Пусть будут. Больше всего он ждет, как Лу Гуан среагирует. Тоже вздохнет? Сдержанно одернет руку? Чен Сяоши обходительно спасает их от утомительного вечера, а мог бы поднять шум и неизвестно, чем бы все кончилось. «Посмотри на меня», – он сам опускает голову, не зная дошло ментальное послание или нет. Уже догадался, что будет дальше? Хочется поймать его взгляд вместо горящих очей всех остальных. Они осуждают его? Не могут оторваться? Ему все равно. Уверенности в себе, как не было, так и нет, но к косым и странным знакам в свою сторону он привык. — Не сердитесь на них. Не всем так повезло, как вам, — так фамильярно, аж горло сводит. Губы невесомо касаются пальцев, облаченных в перчатку, и только после этого ему удается взглянуть вверх. «Тебе понравилось? Я хорошо сыграл?» — наконец-то шанс спросить об этом хотя бы безмолвно, на уровне мимики и намека. «Ты научил меня этому». По предплечью скользит касание, дергая рукой, Чен Сяоши параллельно вытягивает Лу Гуана за собой, пяться сквозь толпу, даже когда наступает кому-то на ноги. Не думая об этом контакте, обо всей ситуации и своих должностных обязанностях, о том насколько ему не хочется быть среди них. Ни о ком кроме Лу Гуана, который неловко выбегает за ним, будто не сразу перехватывает контроль над ногами. Думает о том, как слетает венок с его белоснежных волос и краснеет лицо в спешке. Как огонь жонглеров лижет спину, но не оставляет на ней ни следа, и собственный смех глушит волнение. Потому что действительно ничего не существует, пока пыль не осядет за ними, скрывая их тени в закутке между домами, где ничего и нет – только заросший фонтан и выход в проулок, который вмещает не больше одного человека в ширину, но Чен Сяоши все равно не отпускает его руки, сводя, насколько возможно, плечи и протискиваясь между домами. — Как ты можешь отставать от меня так сильно? — единственное, что он успевает сказать перед тем, как стена позади него проваливается.

***

Встреча с полом радует тем, что ему больше не нужно задыхаться и волочить ноги, но глухая боль от ушиба смазывает передышку. Удар пришелся по коленям, руки растерянно шарятся перед собой, и именно благодаря этому до него доходит, что от полноценного падения его спас Чен Сяоши, который в настоящее время растирает копчик. — Сюда ты так торопился? Он едва перехватывает его локоть, откидывая от себя, но не успевает избежать легкого хлопка по плечу. Помимо этого Лу Гуан теряет любые ориентиры: вокруг темно, пол натерт чем-то странным и помещение явно предварительно растоплено, причем до того сильно, что ему приходится скидывать с себя плащ, поднимаясь на ноги. Оценка поверхностная и не самая конкретная. В глазах темнеет, это не мешает протянуть Чен Сяоши руку. Боком задев столик, он с рассеянным звуком погружается в белесую дымку и, наткнувшись спиной на кого-то стороннего, замирает, где стоит, вынуждая его остановиться прямо перед собой и затаиться. Пространство сужается, он наклоняется к нему и шепчет: — Почему ты не сказал, что здесь есть другие люди, — словно пытается не попасться маньяку или прожорливой гуще из темного угла. — А ты? — Лу Гуан не утруждает себя такой скрытностью, но голос все же снижает, полагаясь на чутье Чен Сяоши вместо своего, потому что не до конца улавливает и те импульсы, которые подает его тело. — Ударился головой при падении, — это прозвучало отчасти даже смущенно, но объясняет многое. Наспех сорвав перчатку, он всецело погружается в процесс, аккуратно проводя пальцами по его затылку, опасаясь нащупать горячие следы от крови, но из предельного сосредоточения его вышибают неожиданная вспышка света по привыкшим к мраку глазам и железный раскат, с которым в узел свернулись плотные шторы, являя скромную сцену. Рука останавливается, когда Чен Сяоши испускает легкое: «ох», — и он понимает, насколько они близко друг к другу. На фоне льется приглашающая мелодия, с трудом прорываясь сквозь прилив шума к вискам. Все еще находясь отчасти в своем сознании, Лу Гуан чувствует, как он берет его за руку и подводит к рядам, правда слух отчетливее не становится. — Давай останемся? Мне интересно, — даже то, что его голос все еще держится на границе шепота, само по себе олицетворяет его желание задержаться здесь. В деревне лишь однажды были менестрели и один раз приезжий караван устраивал кукольное представление, на которое они не попали, потому что Чен Сяоши был наказан. Еще никогда раньше они не были в настоящем театре. Разве он может отказать ему? “О дикий мир, о мир чудной, творение Бога!” Что это? Какая-то мистерия? У них определенно нет денег на квалифицированных музыкантов, которые мучили бы струны менее натужно. Даже рассказчик вещает в обычной надежде, ухмыляясь неуместно и напыщенно, пока зал заговорчески молчит. — Эй, я думал, тебе нравится такое, — вероятно, его лицо отражает сомнения, потому что это не проходит незамеченным. Пожимая плечами, Лу Гуан оглядывается. Запах терпкий, здесь чем-то надушено, возможно, то что они сбили у входа, было резервуаром аромата. А свет приглушенный создает атмосферу таинственности, прячет лица и скрывает рукава, дает глубокую тень. Людей так много, что они занимают все места, а совсем молодые парни, даже моложе их, облюбовали рамы под окнами, смеясь от предвкушения. Что-то не к месту. У него дурное предчувствие. “Печальный демон, так смилуйся над нами! Блистал в жилище света ты однажды, так что за пустота в глазах твоих теперь?” Темные ткани волочатся по полу, и дамы пунцовеют от смущения, заговорчески пряча лица за веерами и хватаясь за своих сопроводителей, когда распахивая унылый плащ, высокий мужчина склоняется к залу, давая возможность оценить его мрачный грим и постное лицо. Это все-таки сатира? В чем смысл такого театра, если попасть в него можно только тайной дверью в грязном переулке? — Смотри, как точно они передали твой образ. Один в один, — Чен Сяоши ухмыляется, потянув его за рукав, но лишний раз не отвлекается, абсолютно зачарованный происходящим, поэтому Лу Гуан пропускает его слова мимо ушей, проваливаясь. Девушка на сцене плачет, умоляя судьбу о милости. Люди оглядываются друг на друга, отстегивая не самые лестные комментарии о ее игре. Лу Гуан теряет повествование, выпадая из действий, но видит, как с неподдельным интересом и с горящим любопытством Чен Сяоши смотрит на сцену, в отличие от него не отрываясь от процесса. Даже его пальцы слегка дрожат от сдержанного восторга. Лишь в редкие дни его можно наблюдать таким, и он не может насмотреться. Это так неразумно, и кажется, что не остановиться, начав. «Мы слепо верим тем, кого любим» — мудрость, за которую он никогда не выкажет благодарности, но по всей видимости, припиской должно быть и то, что мы не видим никого кроме тех, кого любим, потому что либо постановка пресная, либо вся эта темень вводит его в транс, не давая отвести взгляда. “Пошли мне чудо, о Всевышний! Смилуйся надо мной, ибо я сгину в этой одинокой келье!” — Похоже, тебя тоже не обделили, — навряд ли это было услышано. Его брови хмурятся, взгляд тяжелеет. «Ему жалко ее», — Лу Гуан заключает за неимением собеседника. Ему вообще всегда и всех было жалко, от мала до велика. Он не мог спросить об этом, но, вероятно, Чен Сяоши простил бы и всех жителей деревни за совершенное над ним, просто потому что они были доведены до отчаяния. Всегда сочувствующий, всегда… Плечи склоняются, и весь он выглядит меньше. Хочется взять его за руку. Просто подержать – ладонь к ладони. Лу Гуан выносит это к размышлению, знает, что Чен Сяоши не заметит, но не может отделаться от ощущения, словно это будет иметь не тот смысл, если он предложит это первым. Будет слишком лично, слишком рано. Или нет? “Так не томи меня мукой ожидания! Испей, возьми, закончи пытку!” Наигранный вскрик и оживленные овации невольно перетягивают внимание к сцене. Вампир зажимает ладонями ее лицо, размазывая по нему искусственные слезы, о чем свидетельствует промелькнувшая на ее лице улыбка, слишком выразительная для скромной вдовы. Темные кудри спадают с плеч, сжатые в кулак, голова запрокинута и губы мнут тонкую шею вместо укуса. Хочется провалиться еще куда-нибудь, например, под пол, лишь бы не быть здесь.

“Это могло бы быть правдой“.

Его тошнит, и взгляд не опускается, прикованный внутренним давлением.

“Это то, кто ты есть. Это то, чего жаждет твое тело“.

Лу Гуан знает, что это не происходит так, помнит механику процесса и общий характер, кисловатый привкус на зубах. В укусах нет ничего особенного, они никому не доставляют удовольствия.

“Суть вкушения в омовении кровью, его живой сутью”.

Несправедливая и нервная борьба ломается о безвкусную грубость, слишком медленная для вампира и слишком безвольная для загнанной в ловушку женщины, растянутая на потеху публики. “Ты сама нарекла это на себя – мой голод не утолить, пока ты не начнешь кричать от боли и удовольствия”. Дешево, вульгарно и неуважительно. Все силы уходят на то, чтобы не смотреть на ее обнаженные плечи или расхристанное декольте, куда медленно проскальзывает рука, грубо сжимая мягкую округлость и намеренно распахивая рубашку перед залом, демонстрируя девичью гордость всем собравшимся так откровенного, что ему приходится до черных точек вглядываться в доски под ногами.

***

Чен Сяоши вздрагивает от прикосновения к плечу, не сразу приходя в себя. — Давай уйдем, — он слышит перед тем, как Лу Гуан оторвано от него двигается в сторону бокового прохода. «Давай уйдем», — крутится на языке уже некоторое время, потому что это до слез смущает, продолжает оставаться там на каждом шагу, теперь осмотрительном и выверенным, наученным прошлыми столкновениями, и становится особенно громким и наполняющим, когда их оттесняют к нише в стене, вопреки его стараниям. Лопатки ударяются о камень, и они неизбежно сталкиваются друг с другом, не лбами, но деваться некуда. По крайней мере, на этот раз рука Лу Гуана спасает его голову от повторного повреждения. Но не спасает от волны жары и напряжения, пробивающего все тело, когда он не преднамеренно бережно опускает ее к шее. «Чтобы не навредить, чтобы не сделать больно во второй раз» — себя нужно уговаривать, чтобы не выдать этого. Чен Сяоши и сам подставил под него руку перед падением, из-за чего теперь он оказался вписанным в его грудь, потому что отпустить он забыл. — Извини, думаю, нам придется немного подождать… — нет ни зазора, ни кислорода – одни спины и пышные прически. Пока он страдательно отодвигается, фокус липнет к наиболее освещенному участку. Это лишь естественная реакция. У него нет другого выхода. Он еще не видел ничего, настолько лишенного сокровенности. Девушка развернута к залу, прикосновения все еще поверхностные, хвала затяжному сценарию, ее тело демонстрируется со всех сторон. Бесспорно красивое и обтекаемое, но это было понятно еще двадцать минут назад. Дело не в этом… Дыхание тяжелеет, когда Лу Гуан упирается в стену позади него, и его колено проскальзывает между ног, чтобы относительно стабилизировать их положение и не притираться друг к другу. Чен Сяоши напоминает себе, что это имеет смысл, но его шея горит даже под воротником от того, насколько прижатым к стене он себя чувствует. Вампир сжимает ее горло и рывком разворачивает к столу, кусая загривок. Отсюда не разобрать, что он нашептывает ей на ухо, пока задирает юбку к животу, но Чен Сяоши не упускает того, как сминая ее бедро поверх чулок, он оставляет еще несколько укусов по линии шеи и плеча, пока девушка трепыхается и умоляет остановиться. Реалистично, как жаркое утро, когда путаешься в простынях. Как тяжелый грех, о котором и говорить запрещено под печатями. Как прикосновение к тому, что скрыто от людей во благо и отпускается им лишь за закрытой ширмой. Как то, что ему предстоит пережить. Он готов к этому?

***

“Ах!” — шлепок звонко разносится по комнате, от чего замолкают даже самые распаленные зрители. Взгляд блуждает сквозь толпу, не находя опоры, пока не останавливается на той самой точке, которую прежде так не хотелось отпускать – только теперь он видит, как Чен Сяоши медленно накрывает рот рукой, пока его лицо густо краснеет, и это сродни ушату ледяной воды. И как белый день ясно то, что ассоциация пришла не к нему одному. Может ли он пообещать, что никогда не укусит его? Сколько контроля над собой у него останется, когда их время подойдет к концу? А если выбора не будет вовсе? Если инстинкты возьмут верх, возобладая над сознанием? Захочет ли он остаться с ним, узнав всю правду?

***

— Спасибо за прогулку. Это было неожиданно мило, — его речь легче перышка, и южный ночной ветер обволакивает кожу совсем мягко, словно лепестки потерянной цветочной короны, но Лу Гуан не может отделаться от того, насколько холодно и тесно внутри. — Будто раньше я не водил тебя на прогулки, — нервы превалируют, не так бурно, как в начале дня, но усталость не дает им потерять натяжения, даже если никаких сил на борьбу не осталось. — Ты не делал этого так. Он должен сделать это сейчас, пока они все еще на улице. Ни цепких глаз, ни ушей, алчухчих до слухов, даже дворик соседнего строения ухоженный и до слез романтичный – с какой стороны ни посмотри, это идеальная возможность. — Мне нужно было обсудить с тобой одну вещь, но ты уже был подавлен с утра, — он замедляется, пропуская Чен Сяоши вперед, но тот оборачивается, не оставляя ему шанса сфокусироваться, — я хотел сделать это правильно, — сама формулировку уже неправильная, не влекущая ничего хорошего, и они оба это чувствуют, отводя взгляды от напряжения к суете перед ними. Это один из тех немногих праздников, когда вся святость выносится с алтаря в мир. Почему здесь так людно? — Это важно? — Чен Сяоши отвлекается лишь на миг. Это не вопрос о развитии их отношений. Его жизнь зависит от Лу Гуана. Он не может рисковать. — Нет.

***

“Завтра тебя здесь не будет”, — настоятель никогда не был для него родителем, даже отец Цяо Лин не смог им стать. Его слова вызывали страх, ранили, заставляли задуматься и ходить по кругу в поисках похвалы, но не задевали на той грани сознания, которая отбивает любой самоконтроль. Его рука не дрогнула, когда Чен Сяоши прятал греховные объекты под носом у человека, который его вырастил. Его голос не дрогнул, когда он врал ему в лицо. Ничто в нем не дрогнуло, когда настоятель заподозрил его в предательстве. Потому что он всегда боролся тем, что жизнь бросала в него. Но четыре емких слова, простое: “готовься покинуть эти стены”, — в котором даже не было угрозы, сломало в нем что-то, и теперь его колотит. Когда он поднимается к себе и захлопывает дверь, когда хватается за стену, едва оставаясь на ногах. Нужно вернуться к Лу Гуану, и все наладится. Все будет хорошо. Он не один. — Лу Гуан… Он думал, что больше не настанет дня, когда придется умолять, чтобы увидеть кого-то, лишь бы не оставаться наедине с собой. — Лу Гуан! — его даже не заботит, скольким еще случится слышать это. Чен Сяоши со свистом вдыхает, чувствуя прикосновение к плечу, пробирающее до кончиков пальцев, и гложущее беспокойство. Лицо кривится вслед за сведенными бровями, изображение расплывается. — Я же сделал все правильно? Я сделал, как меня просили… Он и сам не понимает, о чем говорит. Просто говорит и все, не слыша самого себя. Возможно, поэтому Лу Гуан не отвечает ему. Не разобрал речи или не увидел смысла. Его и не было. Он просто пытался убедиться, что Лу Гуан здесь. Что он не разочаровался, не пытался попрощаться с ним, не исчез, как в тот раз. — Ты сделал все правильно. — Я не попадался, — кого он пытается убедить? — Нет. — Холсты должны быть на месте. Никто не знает о них, никто не знает о тебе. Мы так усердно работали, все должно быть в порядке. Почему? «Что я сделал не так?» — хотел добавить он, но не смог, когда ладони обхватили его щеки и мягко потянули его голову в сторону, вынуждая развернуться всем корпусом. Ледяные. Отрезвляющие. — Смотри на меня. Только на меня, не отворачивайся, — такая четкая команда исправно приводит к тому, чтобы удивленно поднять взгляд к его лицу, едва не подняв руки. Глаза у него сосредоточенные, губы строго сжаты в одну полоску, брови неподвижны. Даже зрачки сузились во мраке, оставляя светлые ореолы. — Зачем все это было, если он с самого начала не собирался давать мне шанса? — Есть вещи, которые должны произойти, независимо от нас, — щеки касается дыхание. Что бы он ни говорил, Чен Сяоши всегда не может оторваться от него в такие моменты – вот и вся истина. Час хотелось дистанции, теперь замечает только то, как Лу Гуан хмурится, словно сожалея о том, насколько неутешительны его руки, даже когда их холод медленно перенимают жгучее тепло кожи, — мы не властны над судьбой или волей других людей. — Я знаю. — Они считают это грехом, потому что боятся лишиться контроля над тем, что у них есть. Это не значит, что ты совершил что-то плохое, — слова закрадываются глубоко, отпечатываются, и он знает, что навсегда. Чен Сяоши беззвучно соглашается, отрывая взгляд и склоняя голову набок, тем самым прерывая разговор. Ему нечего ответить, но порыву обхватить его запястья он сопротивляться не может. — Это как-то связано с твоим прошлым? — картина мира по кусочкам возвращается на места, когда Лу Гуан выпускает его из рук и ночная прохлада остужает кожу. Терять контакт так сразу грустно, но больше не вызывает тоски. Не вызывает, потому что выглядит он отчужденно, а его рука ведет вверх по предплечью с осторожностью. Есть много вещей, которые Чен Сяоши не может принять, но он хочет принимать то, что ему дают сейчас. Когда с него будет достаточно недосказанности, он остановится. Лу Гуан все еще не открывается ему, и это нормально. Чен Сяоши уже привычно цепляется за его плечи, наклоняясь ближе, и он дает держаться за себя с такой говорящей заботой, что большего не нужно. — Ты никогда не расскажешь мне, да? В нем вообще есть нечто настолько глубоко испорченное – или просто сломанное, – чего Чен Сяоши не может понять, но он и не пытается раскрыть его, даже выложив свою душу на стол. Правда в том, что ему уже известно многое. Все же он жил в одиночестве до Лу Гуана. Он научился защищать себя до того, как они встретились. Хотя сама формулировка «до Лу Гуана» создает впечатление, будто раньше у него не было совсем ничего. Возможно, так и есть. — Расскажу, просто мне нужно время, — его лицо остается по смешному непроницаемым, даже приобретая очаровательную неуверенность, потому что он волнуется из-за него, — это же ничего? Нехотя выпуская ткань, – необходимость в опоре и поддержке уже уходит на второй план, – Чен Сяоши ведет руками выше, пока не положит их поверх его плеч. Не сгибая, не пытаясь заключить его в объятья, хотя в памяти поднимается то, что он задолжал ему танец. Просто пытается остановить то мгновение, пока Лу Гуан ждет от него ответа. — Придурок, думаешь, ты один тут такой? Я подожду. Он притягивает его. Он ощущается так, будто они знакомы большую часть жизни. Ему пришлось познакомиться с ним и приручить его, но он не препятствовал этому. Он уже был привыкшим к этому, просто Чен Сяоши добился своего. И теперь может с уверенность сказать, что Лу Гуан и все его тело не могут скрыть узнавания и сердечности, только его рот остается на замке. И сейчас, и в самом начале, и в моменты помутнений. — Это не самая счастливая история… Он и сам не может сдержаться, смотря на него. Хорошо, что он Лу Гуан уде в его руках, иначе еще немного и ему захочется ударить его. — У меня уже есть опыт, могу прилично выслушать. — Ты уже отпустил мне все грехи. — Тогда я помогу тебе собраться. Поэтому Чен Сяоши так уверенно тянет его на себя, не давая высказаться, садясь на кровать и откидываясь на подушки, поэтому смеется, открывая шею, когда он хватается одной рукой за раму и другой пытаясь удержать его от полного падения, пока сам едва удерживает равновесие. Это выходит легко и естественно, потому что тело помнит. В этом есть завершенность, будто все обретает смысл, когда Лу Гуан рядом, когда случайно гладит его бок, будто делал это сотни раз, когда не отодвигается, позволяя держаться за себя, хотя Чен Сяоши может сидеть и без опоры, чего не скажешь о не самом.

***

— Отпусти меня. Предположив, что вырываться бесполезно, Лу Гуан прищипывает его за влажную щеку, по-домашнему, прямо как в детстве, зная, что он будет возмущаться его действиям. И он действительно отбрасывает его руку, наспех перехватывая ладонь и стискивая ее. Он жалеет о том, что не смог заговорить до того, как это произошло с ним.

«Ты довел его и даже не собираешься помогать».

Когда Чен Сяоши упадет, он собирается поймать его и никогда больше не отпускать. Ну, Чен Сяоши тоже явно не намерен отпускать его, заваливая на себя и подтягивая ближе. Целуя за ухом, прижимаясь. Это сводит с ума. Это вышло за рамки утешений. Ему правда пора отпустить. — Лу Гуан, ты хочешь этого? — опять этот вопрос. Им больше не шестнадцать, они даже не пьяные, и Чен Сяоши не хватает смелости высказаться напрямую, — ты говорил, что не планируешь идти до конца, но я беспокоюсь о том, почему ты ничего не ешь. Разве тебя не мучает голод? Ты слабеешь.

«Смотри, как он верит тебе, как цепляется за тебя,

как предлагает себя нам – остается только взять».

И теперь все закончилось этим. Следовало скрываться лучше, вести себя иначе. Но больше Лу Гуана беспокоит то, что он видит, как дрожит его кадык, и волосы прилипают ко лбу – весь этот комок беспокойства под его пальцами. — Да, хочу, — ему страшно задумываться о том, насколько сильно ему этого хочется. Особенно рядом с Чен Сяоши. Только рядом с ним. Он не может осквернить его тело вот так. Не простит себе, если проклятие оставит на нем след. Хуже этого будет осознать, что он сам смотрит на него так же, как остальные в тот день. Лу Гуан обещал себе, что ему больше не придется сталкиваться с жестокостью. С наслаждением, которое приносит чужая боль. Со свободой, которую это дарит. — Пожалуйста, — с нотками сомнения в голосе Чен Сяоши довольно решительно обнажает плечо вместе с шеей, даже излишне, Лу Гуан избегает этого зрелища, подобно всему, что происходило на сцене, но все равно замечает, как его грудь краснеет и дыхание сбивается, — я никогда не пытался избежать этого. Просто… постарайся не испачкать простыни подо мной.

«Его тоже можно извратить, ты уже сделал первый шаг».

Недостаток сил сказывается на том, что он не может оторваться от постели. Губы прикасаются к коже, и они едва шевелятся от желания сомкнуть зубы. Желудок скручивает от тяжелой жажды. Он жалеет о том, что не нашел другого способа вернуть его к жизни.

«Испей его, пока он бьется в болезненном удовольствии».

Видит, как Чен Сяоши целенаправленно смотрит в потолок, похоже, упорно пересчитывая засечки на досках, чтобы отвлечься, чувствует, насколько неустойчиво и шатко его колени прижимаются к бокам, пока ладони наоборот захватывают шею, заставляя опустить голову ниже, потому что он боится передумать. Он жалеет о том, что не смог уберечь его еще в первый раз. — Останутся метки. Если кто-то увидит, будут последствия, — голос приглушен, но исходя из того, что Чен Сяоши вздрагивает, сжимая его волосы между пальцами, он услышал хотя бы половину. — Знаешь, год назад меня попросили провести исповедь в этот день, — его шея становится влажной и горячей от дыхания, чувствительной, Лу Гуан вынужден замереть, чтобы не доставлять неудобств. Это либо худшее время, чтобы заговорить, либо лучшее, и он даже не представляет, к чему из этого склоняется больше, — все разошлись, никакой срочности не было, но просили так настойчиво, что нам пришлось уступить. Я ожидал приветствия, но зайдя за ширму, с порога услышал признание в том, что он убил своего лучшего друга бездействием. Остается надеяться, что Чен Сяоши не обратил внимание на то, как пальцы сжались поверх его кожи, прежде чем Лу Гуан сместил руку на постель. — Трагедия уже произошла, какая разница? — Это твое мнение. Сможешь угадать, что я сказал тогда? “Но вы все еще помните о нем. Даже короткая жизнь с тем, кто заботится о тебе так сильно – счастье”. — … — Я сказал, что завидую. — Чему здесь завидовать? — Не знаю, мне было немного одиноко в тот день. Но сейчас я начинаю понимать его, поэтому хочу сделать это для тебя. Хочу защитить тебя. Просто скажи мне от чего. Что я должен сделать для этого? Он опускает голову, носом касаясь впадинки между шеей и плечом, и пропускает руки под ему спине, полностью прилегая щекой к обнаженной коже. Они никогда не обнимались вот так. Охватывая плечи по-дружески и оставляя одну руку свободной, да. Сжимая в шутку или на эмоциях, отдыхая друг на друге, но никогда не пытаясь слиться вот так. Ему не хватало этого.

***

Возможно, Лу Гуан тоже не знает, что он делает с ним. С самим собой. Это страшнее укуса. Близость странная и волнующая, особенно после увиденного. Но ощущать кого-то рядом с собой упоительно. Конечно, Чен Сяоши ловил себя на этом раньше. Однако теперь, когда постепенно приходит осознанность, это еще более притягательно. Это не просто касание, которое хочется задержать на себе. Это другой человек, который дышит, у которого бьется сердце и даже нет ни единой метки на коже. Среди всех этих стылых стен и одиночества. Человек, который нуждается в нем так же сильно. Разве он может сопротивляться чему-то настолько интенсивному? — Лу Гуан, — его маленькая интимная тайна, рукотворная и затягивающая, — не нужно прощаться со мной, — Чен Сяоши не знает, отчего так хрипнет горло, почему руки не слушаются, обнимая его в ответ, пока он пытается безобидно пошутить, — художника каждый может обидеть, знаешь ли. Могу и не пережить. — Это не прощание. — Тише, — голос опускается до вкрадчивого шепота, — я знаю. Но ты можешь похвалить меня, если тебе так угодно, — в голове все рвется и звенит, как пестрый аромат цветущих кустарников. Благоухает, пышет, с трелью уходит вглубь души, когда Лу Гуан отпускает его обратно на постель, видимо, готовясь отступить, и задевает его руку, теряя равновесие, чем Чен Сяоши подло пользуется, соединяя их пальцы. Его маленькое интимное таинство. Это все еще игра с огнем. Стоит ли она свеч? Этого не предсказать. Знает только – чем глубже, тем горячее на душе, и Чен Сяоши привязывается к этому чувству после стольких лет пустоты. Ему страшно потерять его, страшно даже приобрести, потому что обладая можно лишаться, но пока оно происходит само по себе, он просто не может остановиться. Пусть прижимает его к кровати, к стене, к земле. Уже без разницы, что это будет, пока он не отпускает. Прямо сейчас он верит тому, как близко их губы, почти соприкасаясь друг с другом. Тому как сумрак опускается на комнату, и это не кажется пошлым, и тому как рука сжимает талию, и он не чувствует себя в опасности. Это темный мир, в котором Чен Сяоши желает видеть лучшее. Это мрачное место, но у него есть свет, сокрытый плотными шторами. Кто бы мог подумать, что это был последний раз, когда они виделись, потому что на следующий вечер его приговорили к смерти? Он заигрался. Или им играли все это время. Как бы то ни было, Чен Сяоши проиграл. Ни Бог, ни Дьявол никогда не слышали его молитв.