Adoratio

Погружаясь в пустоту, которая прожигает своей белизной, Лу Гуан все еще помнил, как обходительно и аккуратно мозолистые руки могли касаться кожи. И до чего этого абстрактное ощущение на фоне всего посмертного, но он ведь и правда чувствует их текстуру, мягкость соприкосновения и легкий тремор, когда близость длится чуть дольше положенного. Как это отзывается повсюду. В голове, в первую очередь. Ущипнуть или ударить эти руки тоже не гнушались, но запомнилось лишь хорошее. Приятный шлейф тянется от шеи до живота, до кончиков пальцев и лодыжек, словно сон. Тот жаркий летний день стал дорогой в никуда, навсегда изменив его восприятие мира и закрепившись во снах. Может быть, это один из них. Может быть, ему недостает той мимолетности. Он действительно вернулся в его объятия после всего. Лу Гуан отталкивал его из собственных соображений о личном пространстве, из нежелания провоцировать свои же мысли к закипанию, но теперь это ушло в забвение. Может он не умел иначе. Больше он не оттолкнет его… Больше… Когда Лу Гуан распахивает глаза, над головой все еще клубятся на все согласные небеса, а тело сводит такой судорогой, что не спасет и прыжок в костер. Сверху плоскими линиями ели, под ним снег впивается в спину, и сам он завален сугробом поверху. Ему не сразу удается рассмотреть поднятую к небу руку, которая тянется к запредельному – тянется за помощью, – пока он не поймает ее взглядом. Ничего не изменилось. Над горлом нависает цепкая паника, толкает к тому, чтобы пытаться сильнее, но ни видеть, ни слышать ничего кроме нечленораздельного шума не выходит, словно голова погружается под воду и каждая попытка приближает его ко дну. Он должен был вернуться к нему… — Чен Сяоши… — если бы у него оставались силы, он бы позвал его громче чем сбивчивым полушепотом. Пальцы ведут по лицу, пытаясь найти что-то кроме боли, посиневшие от холода ноги бесполезно трепещут по промерзшей земле. Никто не отзывается. Дьявол обманул его. Чен Сяоши больше нет, но Лу Гуан все еще здесь. Это просто еще одна ошибка, цена которой – жизни десятков людей. — Вернись. Вернись… пожалуйста, вернись ко мне… — он не знает, как это должно работать, но пытается, пока не охрипнет. Приказывает, предлагает, просит – ищет не то чудодейственное заклинание, не то ключик к успеху. Упирается локтями в землю в беспомощной попытке встать, и не справившись с этим зажмуривается снова и снова, надеясь открыть их и увидеть его. Мечтая, чтобы это было сном или затянувшейся предсмертной галлюцинацией, потому что Лу Гуан не заслужил испытывать счастья перед смертью. В этот раз он сделает все правильно. В этот раз он не научит его ничему плохому. Если бы он мог кричать, он бы закричал, вновь протягивая руки вверх и пытаясь ухватиться за что угодно кроме пустоты над собой. — Лу Гуан! Посмотри на меня, я здесь, — но, когда его ладонь действительно подхватывают в воздухе и крепко сжимают, сюрреалистичность происходящего, за которую ему удавалось держаться, испаряется, окатив осознанием, словно ушатом с ледяной водой, — мой мальчик, как ты выжил? — …Чен Сяоши здесь? — единственное, что его волнует сейчас. Надежда все еще слабо зиждется внутри. Пусть время окажется извращенным механизмом, который создан, чтобы испытывать мирских людей – вернешь на место одну шестеренку, и никто даже не узнает о том, что раньше все работало и без нее. — Все хорошо, все закончилось, — жалость в его глазах говорит об обратном. Ему кажется, словно весь мир перевернулся вверх ногами. Он так и смотрит на отца, не понимая ни единого слова, пока тот не прижмет его к себе, обнимая, наверное, впервые с тех пор, как он родился. — Что ты натворил? Что он натворил?

***

Дороги до темницы не упомнить, но сапоги ведут исправно и безошибочно, так же как однажды привели его к заброшенной часовне, хотя от яда ноги отнимались похлеще, чем от любой немощности и болезни. Небо вращается, но краешек синего видно и тени, тянущие спину к слому. Лу Гуан не говорит, натыкаясь на первого стражника, и не может найти места, где должно быть лицо, но без заминок тычет ему в грудь мешком с драгоценностями. Он был готов к этому. Смотрел Чен Сяоши в глаза, засыпая перед ним, в кой-то веки не решившись уйти, хотя совесть была не настолько чиста, чтобы не соскользнуть с постели ближе к полуночи. Если бы он мог предотвратить это, Лу Гуан не искал бы способов смягчить последствия. Если бы… Мешок падает на землю с невыносимым звоном, и грубые пальцы беспощадно сжимают предплечье. Кто мог перекупить его? Зачем? «Мне нет до этого дела», — говорит он себе для заверения. «Это ничего не меняет». Дьявол смешал его карты, чтобы судьба сделала свой оборот. Боль меркнет быстро и вспышкой. Ему нужно одно пересечение взглядов, чтобы получить желанное, укладывая человека перед ним на землю. Сердце заходится. Идти дальше – чистое безумие даже со сверхъестественными способности. Он не уверен, что справится с группой людей, не говоря уже об армии. Не идти – у Чен Сяоши не будет ни единого шанса на выживание. Выхода просто нет. Это нормально. Переступив обмякшее тело, ему приходится наваливаться на дверь, чтобы она открылась, выпасть на каменные плиты и, едва разогнув колени, заставить себя идти дальше. Проскользнуть незамеченным было бы проще, но выйти вдвоем они не смогут. Он должен расчистить путь. Тени мечутся по полу, перед глазами бесцветные силуэты, изворотливые и кружащие. Наощупь использовать способности до тошноты больно, и крики угрожающие от испуганных он не различает так же, как и черные комки от объектов вокруг, как и самого себя во всем этом. Голова почти не соображает, руки немеют и ноги плетутся, мешаясь. Лу Гуан ненадолго щурится, пытаясь сморгнуть пыль с ресниц. О стену в щепки разбивается наконечник стрелы. Следующая царапает со свистом щеку, отклоненная лишь с усилием нечеловеческой воли. Нельзя останавливаться. Только не сейчас. Он будет сопротивляться, как бы низко не пришлось падать. Чем бы Лу Гуан ни стал, он больше не тот человек, которым был. Но люди отступают, последовательно и скоординировано, и это заставляет его опасаться большего. Не подконтрольного. Лу Гуан заставляет себя оттолкнуться за ними, но задыхаясь поворачивается в сторону подземных темниц. Шаг за шагом – идти не так сложно, просто спина открытая. Просто это еще один способ умереть, если кто-то выстрелит, или он упадет, не удержавшись на скользких ступенях. — Ты сошел с ума. Посмотри, как тебя корежит, — красный по черно-белому бьет сильнее, чем голос по ушам, врезаясь куда глубже, — все еще собираешься продолжать? Он должен помочь ему. До казни еще есть время. Иначе все это будет зря. — Бедное создание. Рука скользит по каменистой крошке, скорее царапая ногти о монолитную стену, чем наоборот. Чен Сяоши. Не стоит волноваться ни о чем кроме него. Лу Гуан задыхается в сырости, тоскуя по бескровному сердцу и неразвернутым легким. Наверное, чувствовать холод – внутри и снаружи, – хуже жара. Земля холодная, если лежать на ней плашмя, снег жалит и кусается, бессмертие не греет. Ему давно не было настолько холодно, чтобы кровь, стекавшая по коже, сворачивалась и остывала прямо на нем, словно изморозь на стекле. Ему нельзя умирать. Камень шероховатым краем упирается в подошву, выскакивая из-под нее под давлением, сокрушая баланс отнимающихся конечностей. Сдирая колени об пол, он поднимается и идет дальше. Процесс бесхитростный, разруха и ничто вокруг, если бы не тот, кто выходил к нему навстречу, вызывая такое же загнанное напряжение, как и прилив спокойствия. Меч громко клацает, падая, и Чен Сяоши опускается к земле рядом с ним так же стремительно, но лишенный любых звуков, кроме тихого и парадоксально счастливого вздоха. Его губы едва шевелятся, открываясь лишь с дыханием, пока он не начинает бормотать, все еще размытый и непостоянный. Яркий, словно светило в небе, во всей смутности. — Ты пришел… я думал, извини, — и он улыбается, черт возьми, — ты пришел, — вкладывает эмоции, которые он сам не смог бы передать. — Пойдем, — горло скрипит от напряжения, от сухости, когда Лу Гуан сжимает его плечи. Он не замечает потухшего взгляда, и к нему в руки Чен Сяоши падает от разлуки – он всегда был таким, слишком ручным, чтобы противиться этому. Нет ничего такого в том, что он бросился к нему в объятья, выбравшись с того света. Его пальцы медленно опускаются вниз, чтобы помочь ему подняться, пока не задевают свежей раны на животе.

***

Выждав до конца зимы, он отправился в импровизированное странствие от одного угла страны к другому под предлогом восстановления и поиска отпущения для души. Маленькая детская ложь стала большим обманом, но они оба по-прежнему знали правду, просто Лу Гуан выбрал настаивать, а его отец – верить, даже прощаясь с ним так, словно они больше не увидятся. Повозка качается и стучит колесами. Ночи в дороге самые долгие в году, и все существо склоняется ко сну, ища спокойствия, присущего людям. Рассматривая скрытые перчатками ладони, сожженые на дневном свету, Лу Гуан держит глаза открытыми, пока капилляры не начнет покалывать. Он нуждается во отдыхе не меньше, чем раньше, но это стало непозволительной роскошью. За два года Лу Гуан привыкает не есть и не выходить на солнце, почти сразу приучает себя спрашивать разрешения перед тем, как куда-то войти. Разве что спать опасается после полугодовой спячки в чулане. Сложно уследить за временем, рассыпаясь в пыль и наполняя собой какой-нибудь проем. Особенно в первый раз. Странствие затягивается. Позади мириады храмов и постоялых дворов, десятки поселений, впереди еще тысячи таких же. От одного клочка земли до другого, каждый город и деревня, которые можно рассмотреть на картах или отыскать по слухам. Лу Гуан искал его повсюду, но за два года не обнаружил ни следа Чен Сяоши. Его не было на выжженном поле, оставшемся от деревни. Не было ни в часовне, ни в ближайших городах. Иногда создается впечатление, словно его больше не существует. Пугающее до тошноты и непременно загоняющее в паутину из опасений. Раньше он мог чувствовать его. Тягу к живому и скорбь к ушедшему, но не отрешенность оборванной связи. Чернила размазываются по верхней строке. Он поправляет себя, переписывает слова и продолжает выводить символы. Нельзя предаваться жалости к себе, пока он где-то там в полном одиночестве. Каждое посещенное место, каждый прожитый год и история позади этого – Лу Гуан собирается сохранить для него все, что сможет найти, начиная с их детства. Однажды он расскажет ему обо всем и подарит целый мир. Однажды он передаст ему свою жизнь так же, как Чен Сяоши отдал свою. А до того момента, он должен быть готов.

***

“Ха-ха, меня немного задело, пока я пытался сбежать. Не хочу нагнетать, но это был не обычный клинок”, — Чен Сяоши напоминает ему о себе, не в состоянии и глаз разлепить, хотя нужно бы оторваться от чужого плеча и продолжить не самый удачный побег. Он смеется искренне и на манер «глупый я, бывает», но держится за Лу Гуана так, будто они были в порознь не меньше десятка лет. Он не ожидал, что Лу Гуан вернется за ним. “Возьмешь меня на руки?” — и все же отчасти избаловано ждал, пока его вынесут отсюда, как принцессу, раз уж они уже начали, но вместо этого Лу Гуан сначала уронил его на землю в попытке поднять, а потом вынудил идти на своих ногах, перекинув его руку через плечо. И теперь Чен Сяоши каждой унцией усилий облокачивается на него боком и растягивает дорогой кафтан незанятой рукой, не желая выпускать. Неприятно и тяжело. И тела трутся, заставляя его морщится от боли на каждом шаге. Просто смотря за тем, как он хромает и хмурится – в принципе в хаосе находя глазами только его, – Чен Сяоши думает, что при наличие выбора, отказался бы от его участия самостоятельно. Лишь бы он не страдал вот так, не заставлял беспокоиться о себе. Разве все, что он может дать, действительно стоит этого? Развить эту идею ему не получается от встречи с плиткой и песком, который мелкой крошкой въедается в предплечье. Чен Сяоши сгибается пополам, оборачивая вокруг себя руку, но встать ему не дает вспышка стали, когда в шею Лу Гуана упирается клинок. Он старался держать ее в безопасности. Почему земля из под ног ушла так внезапно? “В последнее время я встречаю тебя подозрительно часто”. “Цяо Лин”. Почему двое самых дорогих ему людей ссорятся? “Сколько из этого подстроено тобой? Ты не можешь украсть его и запереть в своем замке”. В голове так вязко, что Чен Сяоши не разбирает и половины, пока лопатки Лу Гуана не ударятся о стену, и закатное солнце не накроет его лица и ладоней, испепеляя до блеклой красноты и серой дымки пепла, видной на дорожке из света. Он не уверен, удается ли ему поднять голос или отскрести себя от земли, но разговор стихает. — Отпусти его, это была моя идея, — никто не отзывается. “Пожалуйста, позволь мне пройти. Я не смогу вернуть его к жизни во второй раз”, — вместо этого звучит только нежный и тихий голос Лу Гуана, полностью перекрывая речь.

***

— Надеюсь, мы больше не увидимся, — говорит он не со злости, но не может скрыть утробного звучания в голосе от внутреннего насыщения, которое затмевает все остальное. Они будут счастливее, если их пути не пересекутся – в ином случае, оба будут проиграют в своей игре.

“Торжествуй, благодари. Мы всегда будем бороться за наше существование, даже если ты противишься этому”.

Кровь вяло тянется от вен вниз и размазывается по чужим губам багровым полотном, пальцы болят от того, как сильно они впиваются в тонкий подбородок юноши, чтобы тот не сорвался. В его золотых глазах испуг и благодарность, он даже не пытается отстраниться. Неудавшийся утопленник, искавший Дьявола, который спас его. Все еще в поисках той стороны и на полпути к успеху. — Спасибо, друг, — свет в его глазах истончается и меркнет, силы к хватке прибавляется. Он может не пережить обращения или воззвать к покровителю в новом теле и разбиться о его жестокость. Может стать еще одним человеком, который умрет из-за него. Это конец. Его мутит от заката до полуночи. Потряхивает от власти, и захлестывает слабостью от попыток отречься от нее. Чтобы занять место экипаже, нужно волочить себя по земле. Пешком до утра не управится, а на дороге как на зло остается кровавый след от раны, которую не берет даже регенерация.

“Когда наше паломничество подойдет к концу?”

За следующие года за ним разливается река чужих жизней, трагичных, всегда конфликтных, непостоянных, на самом деле прекрасных – раньше Лу Гуан не задумывался о мире, в котором живет. Теперь мимо проходят расставания, встречи, жертвы и борьба за счастливые воссоединения. И он наблюдает, он помнит, но оставляет их нетронутыми. Мир всегда в хаосе, но Лу Гуан беспристрастен. С тех пор прошло уже восемь или десять лет, но в один день его разум перестал вовлекаться. Сон стал дольше, занимающим все время между путешествиями и иногда заполняющим целые сезоны, сопереживание притупилось, боль оставалась прежней, но давила так тихо, что стала незаметной. Почему эта жизнь значит больше остальных? Потому что он похож на Чен Сяоши?

“Ты устал, ты даже не знаешь, что искать”.

— Заткнись. Уговоры никогда не работали. Голос внутри не смолкает, не знает пощады…

“Разве ты не хочешь увидеть его?”

…отравляет его своими речами и рисует образы, когда у него нет сил бороться с этим. Вытягивает самое ужасное из глубин подсознания. Когда золотое свечение задевает плечо, Лу Гуан зажмуривается и отворачивается к окну так быстро, что позвонки тянет. Это все не по-настоящему. Его здесь нет. Соблазн повернуться сильнее здравого смысла, но видеть его живым, а затем сразу упускать или терять в море красного слишком тяжело, чтобы поддаваться. Нельзя, не так, не снова…

“Будем считать это даром”.

Он переводит дыхание, насильно надевает на себя покой на вдохе и отгораживается на выдохе. Все темнеет, затихает. Обернувшись, Лу Гуан понимает, что больше не на что смотреть, и это все еще неприятно задевает. Перед ним тишина с самой темной ночью, за ней застывшая вечность, но он все еще держится за самонадеянность, потому что больше ничего не остается. На вере держится мир, на вере крепнут обреченные. Мужчины, в которых верили жены, вернулись с войны, которую Лу Гуан едва ли помнит, потому что был слишком мал. Верующие находят свой рай так или иначе. Он тоже верит. В то, что найдет Чен Сяоши. В то, что мир всегда столкнет их вместе – так заведено судьбой. Горькая концовка все еще конец. Их конец, и ничто не сможет пошатнуть этого. Лу Гуан может изменить траекторию его жизни, ему просто нужен еще один шанс. Он узнает его в любом теле, в любой форме. Маленького, старого, разбитого или абсолютно неизменного. Узнает и… Извечно холодные щеки горячеют от нижнего века до края скул. Рука сжимается в кулак и запоздало растирает глаза, снимая с них неконтролируемую влагу. Иногда организм все еще подает признаки жизни и поднимет воспоминания – отголоски пения, игривые прикосновения, внешность. Как он живет без него все это время? — Пожалуйста, если ты слышишь меня… — плечи слабо дрожат и опускаются, когда лицо неподвижно застывает, и ладони складываются вместе. Лу Гуан не знает, кому это предназначается. Он не делал так с тех пор, как был подростком, — позволь мне попробовать еще раз. Это будет последняя просьба. Все остальное для Чен Сяоши. Ему еще столько предстоит сделать ради него… — Прошлое не повторится. «Неважно сколько времени пройдет, я буду ждать тебя».

***

— Твои ладони такие нежные. Маленькие. Черт… — комментарий приходит из ниоткуда и по всему уходит в никуда, когда Чен Сяоши в бреду накрывает его запястье и теребит его на месте, побуждая лишь прикладывать больше сил к тому, чтобы держать влажную тряпку ровно. Хотя это нисколько не умаляет настойчивости, — скольких они уже касались? — слова западают с болезненным стоном, и его голова откидывается на подушку, когда Лу Гуан собирает пот с его шеи, ненамеренно заставив его вздрогнуть. — Потерпи. — Не заговаривай меня. Лу Гуан определенно не знает, что делать с ним наедине в огромной городской резиденции, где уже не осталось за ними ни прошлого, ни будущего, ни людей с их помощью, будто и весь мир перестал существовать. Они просто здесь и просто есть. Без возможности помочь друг другу, но недостаточно мертвые, чтобы не не впадать в тупую зависимость. Свободной рукой он уже промакивает шелк, собирая как можно больше влаги, и протягивает ткань к лицу. Это должно быть сделано, но взгляд Чен Сяоши мутнеет и откровенно следует за его движениями, словно инициатива не к месту. Лу Гуан и сам чувствует себя не к месту в комнате, пока не приложит пальцы к его губам, притираясь и нажимая лишь для того, чтобы смочить их и не больше. Его дыхание льнет к коже, губы размыкаются и накрывают кончики пальцев. Обветренные. Мягкие. Кадык выразительно подпрыгивает, опускаясь. И внизу, ниже ключиц и линии ребер, марево красного. Он все еще в себе, не ослабляет напряжения, но все же накрывает рукой его щеку, измеряя температуру прежде, чем продолжить: — Так легче? Чен Сяоши красноречиво краснеет и сомнительно соглашается, отворачиваясь и, по какой-то причине, заливаясь сильнее прежнего. От него веет так ощутимо, что становится жарко даже с расстояния вытянутой руки, поэтому единственным правильным решением будет продолжить на том, на чем остановились до того, как он начал получать смешанные сигналы. На то, чтобы примериться и сесть поудобнее уходит время. Время вообще всегда в расход летит, когда пытаешься преодолеть то, до чего голова еще не дошла немного. Чен Сяоши здесь, больше не обнимает его так беспомощно, как на площади, и раны на нем не доводят его до шока. Пока что. И ноги у него теплые, когда он пропускает одну из них через себя так же непроницаемо, как делал все остальное, а потом нависает над Чен Сяоши сверху. — Такой серьезный, — он вяло смеется ему, все еще смущающе концентрируя внимание за каждым движением. Лу Гуан вновь перехватывает тряпку, почти роняя. Греет ее в ладонях, не ощущает температуры воды, отчасти где-то в прострации, но опасается ошибиться. Потом, таки приловчившись с прошлого раза, придерживает его за плечо, прежде чем провести по обратной стороне шеи и затылку. Не торопясь. Взглядом оставаясь на его лице, когда он хватает воздух и смотрит на него в ответ. — Расскажешь мне? Кто был до меня? — поймав его взгляд, Чен Сяоши возвращает игривые нотки к своей интонации. Никого не было. Ничего вообще не было за те двенадцать лет и в таком темпе его тоже не станет очень скоро. — Ты мешаешь мне. Можно считать, что он не возражает, поэтому Лу Гуан медленно добирается до верхних пуговиц рубашки, уверенно расстегивая их; спускается тканью по ключицам и груди, не тревожа слишком больших участков кожи разом, не понимая до конца пытали его или Чен Сяоши просто извалялся, пытаясь вырваться; оценивает, подмечает, сглаживает там, где нет царапин и синяков, надеясь принести ему утешение. Он не уверен, как ему себя вести и что испытывать, но слыша облегченный вдох, расценивает это, как верное направление, и тянется к животу. Пока пальцы не сожмутся поверх ладони, вынуждая остановиться. Отказаться от отрешенности, с которой он делал все остальное, чтобы выяснить, чего именно от него требуется помимо медицинской помощи. — Пожалуйста, — как бы жалобно это ни звучало, он понимает, — Лу Гуан. Я не хочу смотреть, не хочу знать, что там. Пожалуйста… Есть вещи, которые должны произойти, он сам изрек эту мудрость. И жалость ни разу не приводила его ни к чему положительному – лишь служила подножкой для большего провала. Учитывая то, насколько он опьянен болью, даже способность просить из разряда благожелательных показателей. Ничего страшного не случится. — Закрой глаза, — почти закрывая свои, чтобы набраться смелости, он замечает то, как Чен Сяоши жмурится и слабо качает головой. — Не могу. Не знаю как без тебя, — он опасается того, что не справится, если перестанет мысленно уходить подальше от происходящего, — я сойду с ума, — это преувеличение. Чен Сяоши уже не сделал этого в худших условиях. Но Лу Гуан тоже видел большее, возможно, его желания это то, чем можно поступиться. — Тогда оставайся со мной. Продолжать говорить, о чем думаешь, — в голове становится туманнее от этого предложения. Если не приступать к наболевшему сразу, тогда что? Какой план теперь? Чем бы ни был смазан тот мизерикорд, он явно не создан для нанесения смертельных ран, иначе они бы не дошли до стадии перевязок. Но и совсем откладывать нельзя… — Хорошо, — он дает согласие, тяжело сглатывая и хмурясь, почти отодвигаясь, что вполне могло бы удасться, если бы Лу Гуан ни придерживал его за ногу. Наклоняясь к нему, он ловит его руки в сантиметрах от себя и перекладывает к себе на плечи, пытаясь занимать больше пространства. Это не так сложно учитывая, то что дальше стены, на которую он опирается, Чен Сяоши не уйдет. Этого должно быть достаточно. Ему сложно представить, как изображать якорь иначе. Ткань откинута обратно в чашу за ненадобностью. Он начнет медленно, посмотрит и потом решит, что делать дальше. — Ты мне нравишься, — скомканная фраза дополняется тем, что его пальцы сползают к спине, почти оставляя белые следы, — очень, — даже так, это не самая откровенная вещь из сказанного. Все еще неловко, но они вернулись к пути меньших осложнений. Пока это работает – это работает. — Я знаю. — Правда? — иначе они бы не жили под одной крышей. Было бы неожиданно узнать, что он на дух его не переносит. Соглашаясь, Лу Гуан придвигает его к себе и запускает обе руки под рубашку, проводя по спине на предмет повреждений, считывает кончиками пальцев незаметные и маленькие ранки, которых не замечал раньше, запоминает места, где нужно нанести бальзам, пока Чен Сяоши вдыхает так близко к коже, что она покрывается мурашками. — А еще от тебя всегда пахнет цветами. Это парфюм? — все еще непонятно, почему ему хватало смелости предлагать себя в качестве ужина, что предполагает определенные повреждения, но смотреть на свои раны – нет. Возможно, только столкнувшись с реальными последствиями своей жертвенности, к нему пришло осознание того, что произошло. — Напоминает о детстве… С его точки зрения, напоминает о Чен Сяоши, но тут не до споров. Все, что было им, теперь стало его. Отстраняясь, Лу Гуан многим медленнее расстегивает оставшиеся несколько пуговиц, прижимая рубашку рукой сверху за свободный край, и опускает ладони, которые потихоньку начинают пачкаться в крови, сверху: одну на неповрежденный участок живота и одну на грудь, не рискуя сразу распахивать ее. Прислушивается к ощущениям, пока он молчит. Сердце все еще бьется, однако слабее, чем обычно. Сердце, которые он почти не слышит за своим собственным. Что еще он может продать в худшем? Что у него осталось? — Погладишь меня? — вопрос отвлекает. И снова это запутанное ощущение притяжения, напоминающее веревку, за которую его дергают, но не путы, откуда не выбраться. Чен Сяоши нуждается в этом сильнее, чем Лу Гуан в нем и рана в уходе, поэтому он должен сфокусироваться на том, чтобы оторвать руку от его груди и погладить бок и ребра, как хотел когда-то давно. С облегчением ловя довольное хмыканье и расслабляясь хотя бы немного. И лишь сквозь самообман пробивается то, что он сам активно избегает продолжения, поэтому в последний раз выведя полукруг большом пальцем, невпопад, где-то внизу живота, Лу Гуан поднимает рубашку за край, оставляя кожу открытой. Сперва он замечает то, как Чен Сяоши меняется в лице и отворачивается. Потом боль в желудке. И только после этого осматривает общую область поражения. Маленькую, даже ровную, – если это уместно в описании колотых ран, – но глубокую. Темнеющую. — Лу Гуан… — его кулаки неуемно дрожат, сжимаясь поверх одеяла. Лу Гуан накрывает их ладонями, сжимая, чтобы он не навредил себе, — ты же уже делал это раньше? Ты спасешь меня. Ты уже знаешь, что делать, — «раньше» было, когда он думал, что искренность победит. У него не было другого опыта, у мира – других историй. Все либо умирают, либо путь, выложенный на чистом желании, приводит к счастью. — Двенадцать лет назад я был человеком. Я не имею никакого отношения к твоему спасению. Я не могу помочь тебе, — это одна из вещей, которая остается с ним навсегда. — Ты справишься, — но Чен Сяоши улыбается ему, — ты такой умный, красивый. Тебе все дается легко, — и неоправданной веры в его глазах хватит на весь мир. Так много, что Лу Гуан сам возлагает на себя ложную надежду, будто спасет, — если не получится, сделаешь меня вампиром. Регенерация – возможно, единственное, что способно излечить это. Его жизнь будет обречена на вечность утрат и прощаний, которые он ненавидит. Его душа будет гнить в этом теле, пока не погубит его, потому что Чен Сяоши никогда не сможет стать тем, кто будет потакать ее голоду. Даже Лу Гуан не смог. Не смог спасти себя, не смог спасти его. Пока что только выиграл несколько дней агонии для них обоих. Он даже не дожил до двадцати одного, как в прошлый раз. — Меня не обращали. Это проклятие, оно убьет тебя… — момент, когда его голос поднимается непривычно высоко, чужие ладони сжимают его щеки и притягивают ближе, оказывая успокаивающее действие. Ну, как минимум заставляют его замолчать. Поэтому он не говорит так уж много, когда нервничает. Поэтому он не хотел задумываться об этом. — Твоя слюна имеет исцеляющие способности? Может просто залижешь рану, как собака? — Я так не думаю. Не сильнее, чем обычная. — Что насчет других телесных жидкостей? — Отвратительно, — тактично отклонив его ладони, Лу Гуан садится на колени напротив него, рассматривая эту возможность. И не он один, потому что Чен Сяоши старательно ищет что-то на столе, не поднимая шума, пока не вложит клинок в его руки. Все знают о неуязвимости вампиров, которая приходит изнутри. — Режь, — одно слово. С его языка оно звучит так легко, будто Чен Сяоши подносит к нему буханку с хлебом. Хотя вопроса о том, нужно ли испытывать судьбу, не стоит. От крови к крови. Одна суть к другой. Он либо примет это, либо погибнет. Все жертвы, все года между ними. Разве не ради этого шанса Лу Гуан заключал ту сделку? Перехватывая рукоятку одной рукой, он сжимает тупую сторону лезвия другой. Ему едва удается удержать клинок в руках, даже речи не идет о том, чтобы сделать безболезненный и правильный надрез – для этого нужно прицелиться, не дрожать от плеч до костяшек пальцев. Это же живот, как он может… — Лу Гуан. Очень сексуально, — Чен Сяоши качает ногой, намеренно задевая его коленкой. До того абсурдно, что невольно выбивает из него кривой смешок, — я уже говорил, что ты мне нравишься? — Где ты слов таких нахватался? — Ты знаешь где. Пальцы накрывают ладонь и прижимают лезвие к животу. Кончики губ слабо поднимаются по причинам настолько далеким от его понимания, что Лу Гуан готов списать это на случайность, на нервы, на все, что не зависит от него напрямую, но не может ни глаз отвести, куда стоило бы, ни выкинуть из головы его образа, когда он так доверяет ему. Чен Сяоши всегда делает с ним невообразимые вещи. За легкое движение в сторону Лу Гуан оставляет не самый устрашающий порез на мягких тканях и, пока он сдавленно выдыхает, безжалостно режет поперек нерабочей руки, почти сразу избавляясь от злополучного острого предмета и пытаясь нацедить из себя как можно больше крови. Зажимает кожу, массирует, смотрит только за тем, как она становится гуще и темнее, венознее, и совсем упускает то, как он оглаживает край свежей раны на животе, пока Чен Сяоши не выпрямится, сжимая его затылок и поднося окровавленные пальцы к губам. Дыхание обрывается некстати, Чен Сяоши не позволяет ему даже возмутиться, проталкивая пальцы в рот вместе с покалывающим жаром к щекам. Руки слишком отвлечены тем, чтобы скинуться вниз и начать втирать в него кровь из страха, что она пересохнет и потеряет свою живительную силу. Вкус расползается настолько сладкий, что отдается на языке болью, втирается в нёбо, как масляная краска в холст и пальцы в раны. Как бы упорно Лу Гуана ни пытался удержать челюсть, как бы далеко ни были клыки, это обволакивает до мандража. Чен Сяоши и правда погубит его. Наверное, это будет счастьем.

***

Пока кровь смешивается и его ладонь уже даже не размазывает, а просто гладит по сколькой коже, то спускаясь, то поднимаясь беспорядочно, на ум приходит только одно слово – блаженство. Бесспорно это побочный эффект облегчения, но Лу Гуан больше тянет на виновника со своим краснеющим лицом и прикосновениями, которые отдаются в солнечном сплетении, особенно, когда его язык ненамеренно проводит по пальцам. Хотя казалось бы, где рука и где все остальное? Голова тяжелая, тело изнывает, пока Чен Сяоши не начнет ерзать на месте, удерживая его ладонь на себе и смещаясь ближе, пока не упрется в его ноги. Жалея о том, что у него нет третьей руки, проводит по его языку подушечками, сквозь поволоку наблюдая за тем, какое влияние это оказывает. Пытаясь проникнуть так, чтобы приесться, наполнить, передать все, что они из себя представляют друг в друга, потому что больше у них ничего нет. Лу Гуан болезненно шатается, уходя от него и безнадежно стирая влажный след окровавленной рукой, полный сдержанности даже с расширенными до кратера зрачками, но он притягивает его ближе, пока они не столкнуться лбами до неприятного стука, и его нос не уткнется в щеку. Шею ошпаривает горячим вздохом, когда он шепчет о том, чего не смог спросить раньше: — Проклятие убивает тебя? Поэтому ты такой, — каким бы он ни был, Чен Сяоши не может не вздрогнуть, когда его рука ложится поверх ребер, гладя выступающие косточки, — хочешь разделить это со мной? — он давится звуками, даже предлагая это. Грязный. Развращенный. Пропащий, блудный, искушаемый дьяволом. За последние несколько дней он услышал о себе больше, чем за все свое короткое существование. Может быть, они правы. — А должен? — все сводит от сквозной и случайной ласки, с которой Лу Гуан наклоняет голову, опираясь на него щекой и почти соприкасаясь с ним губами. Мысленно Чен Сяоши вспоминает театр, насколько вовлеченными все были. Цепляется за опасения, пока абсолютно бессильно не улыбнется ему, потому что собирается по-настоящему окунуться во что-то запрещенное. Может быть, все это время ему не хватало того, кто будет любить его, чтобы полностью посвятить этому свою жизнь. — Должен? — переспрашивает он, подтягивая его к себе за локоть, хотя ближе уже некуда, и заключая поцелуй. Неуверенный, быстрый, невозможно будоражащий, поэтому ловя вздох Лу Гуана, сразу срывает второй, обхватывая его губы более отчаянно, вжимаясь в него, полностью перетягивая на себя в том числе и руками, сомкнутыми на шее, пока он не ответит тем же. Чувство опасности притупляется, перекрытое чем-то смешанным. Нежным, болезненным. Чен Сяоши не может дать этому названия, не может отличить сухого трения от смазанного удовольствия, которое оно приносит. Что он знает о близости с другими людьми? Лишь крайности: между развратом, одержимостью другим и невинной любовью с браком и детишками. Прямо сейчас к его щекам приливает отек, глаза зудят вместе с сердцем, ему страшно, и Лу Гуан совершенно не в порядке, потому что его губы дрожат даже под легкими прикосновениями, но он чувствует себя счастливым. — Какое облегчение, — даже шептать в поцелуй приятно от колебаний воздуха между ними. — Твоя рана…— Лу Гуан остро сводит брови, выглядя как никогда растерянно и побито, и в то же время противореча себе пальцами, которые сжимают его воротник так крепко, будто Чен Сяоши собирается провалиться в бездну. Взгляд темнеет, сгущается, не отрываясь от его подбородка. Ему жалко его. Ему самому не лучше. — Шшш, — перед тем, как они снова соединятся, с горячим выдохом падает смешок, хотя смеяться совсем не хочется. Увлеченно сминая его губы, Чен Сяоши на пробу проводит по ним кончиком языка, пока Лу Гуан не приоткроет рта, впуская его внутрь. Он все еще улавливает свой вкус, когда их языки сплетаются, когда едва не теряет способность продолжить начатое от трепета, который рождается с каждым медленным движением навстречу. Где бы он ни касался, ощущается слишком. Хочется отклониться, но заставляет его замереть и откликаться, не дыша. Чен Сяоши гладит его по обожженным щекам одревесневшими пальцами, со смущающим неконтролируемым всхлипом опускается ниже, поверхностно задевая незаживающие ссадины на его бессмертном теле, пока его рука накрывает затянувшуюся рану, которая даже не болит. Пробует дотянуться до того, что внутри, гладит, хватается, пока в награду не вытянет тихий грудной стон, которой звучит настолько изумительно, что в чувствах он смещается назад и прикусывает его губы, сразу зацеловывая сверху. Ему нравится исследовать интимность с ним. Нравится иметь одинаковые надрезы на коже и растирать по нему свою кровь, будто это закрепляет за ним право на Лу Гуана, будто все, что он испытывает к нему, теперь будет похоронено в нем, в его венах, в его губах. Безвозмездное, вечное. Бескорыстное, хотя к нему все еще не пришло значение этого слова. Ему просто нравится Лу Гуан. Так сильно, что все остальное не имеет значения.

***

И мир светает однажды. Когда теплый бриз распускает его волосы и играет с темными рукавами; когда тонкая линия губ складывается в открытую улыбку, и пышные белые лепестки вновь ложатся на темную макушку. К телу приходит узнавание, мягко растекаясь вместе с теплотой, которую не смогли остудить смерть и мерзлота. — …Чен Сяоши, подожди меня, — между кашлем распускается то трепетное, что с новой силой подбивает вслед за ним, и даже великое внутри молчит и внимает, утопая за всем этим, хотя через площадь до него не дотянуться. Вся тяготы кратковременны. Его бессмертие подходит к концу, и он смог уберечь для него так много.