The Nectar Blooms, So Very Sweetly

      Дождь стихал, но боль оставалась. Рана от копья заживала подозрительно медленно. Рен начал подозревать, что проклятый кот сам подбросил его к этим надгробиям, предварительно отравив.       Эта рана… намеренно удерживает меня здесь.       Если бы он только знал зачем… но он уже смирился, что ответа не получит. Не сейчас. Был ли он здесь ради Воскресения? Ради самой церкви? Ради таинственного настоятеля? Или церковь была просто местом встречи?       Я прошу лишь ясности… но даже здесь её нет.       Судьба упрямо сталкивала его со священником. Тот смотрел на него с нескончаемым состраданием, но Рена интересовало лишь одно: его роль в этом плане.       — Вы пролежали здесь шесть дней, — Воскресение поставил поднос с завтраком. — Седьмой день предназначен для отдыха, но дальнейшая неподвижность может навредить вам.       Рен не видел больше того мимолётного беспокойства, что заметил однажды. Иногда он сомневался, было ли оно вообще. Воскресение идеально поддерживал образ спокойного, собранного служителя. Никто бы не догадался, что за этим взглядом скрываются какие-либо сомнения.       И снова Рен не знал, хорошо это или плохо. Не то чтобы он хотел, чтобы священник открылся ему. Совсем нет.       — Ты сомневаешься, любимый? — в сознании всплыл насмешливый шёпот. — Твой разум лжёт даже самому себе.       Он покачал головой. Хоть и был терпеливым человеком, привыкшим к медитации, прикованность к кровати, казалось, сводила с ума. Или делала ещё безумнее. Рен давно уже не считал себя полностью вменяемым.       — Вам нужно встать, — священник коснулся его плеча. — Это будет больно… но иначе мышцы атрофируются.       Рен резко сел — волна боли пронзила живот. Он привык к страданиям, но не к такой беспомощности. Раны обычно заживали быстро. В очередной раз он мысленно проклял кота, задаваясь вопросом, не отравил ли тот его намеренно.       Он говорил, что может предложить мне спасение и конец. Возможно, он заранее отравил мои способности к исцелению.       Воскресение мгновенно оказался рядом, обхватив его за плечи и талию. В его глазах читалась искренняя тревога, будто он физически не мог вынести чужой боли.       — Я сам, — буркнул Рен.       — Нет, — ответ был твёрдым. — Опирайтесь на меня. Я не сломаюсь.       Рен глубоко вдохнул, готовясь к боли, которая не исчезнет мгновенно, и поднялся, обхватив плечи хрупкого священника для опоры. Перед глазами взорвались звёзды, но он стиснул зубы, позволяя Воскресению помочь ему встать.       Как я мог скатиться до такого? Они заплатят за это…       Новая волна гнева нахлынула на него, и он сжал плечи Воскресения сильнее, пальцы впились в кости, но священник решил, что это просто реакция на боль. Он не выражал никаких эмоций, хотя это наверняка причиняло боль. Каким бы стойким ни был, он всё равно оставался хрупким, как птенец.       — Всего несколько шагов, — его голос пробивался сквозь боль.       — Боль… привычное дело, — прошипел Рен.       Воскресение ничего не ответил, лишь сделал шаг вместе с ним. Это была агония — он снова чувствовал, как копьё вонзается в бок, отголоски удара кружили голову.       Но он не позволит боли победить себя. У него были травмы и хуже. Гнев внутри беспокоил куда больше.       Хотя священник и раздражал, Рен не хотел причинять ему вреда. Несмотря на всю его глупость, преданность церкви, он не желал ему зла. И, несмотря на все заверения, он оставался хрупким. Рен удивился, что до сих пор не сломал ему запястье, не раздробил кости, как делал со многими другими.       Боль грозила снова вызвать приступ ярости. Каждый шаг — новое копьё в живот. Каждый удар напоминал ему то лицо, каждый удар разжигал в нём новую волну слепого гнева, который он с трудом сдерживал. Часть его задавалась вопросом — а стоит ли вообще сдерживаться? Он дрожал, и не только от боли.       Терпи. Ты не животное. Не сейчас.       — Хватит и того, чтобы дойти до двери, — шепнул священник, когда они пошатнулись.       Воскресение был опасно близко. Его серебристые пряди касались щеки Рена, невыносимо мягкие. Всё в нём такое… хрупкое. Чистое. Как будто не от мира сего. Голос, крылья, нимб — всё словно создано, чтобы раздражать своей неестественностью. Голос выделялся больше всего — настолько мягкий и ангельский, что, казалось, он может принадлежать только небожителю. То, с чем Рен никогда не сталкивался раньше.       — Я же сказал… это необходимо, — пробормотал Рен, и в голосе проскользнула дрожь от боли, что уже было большей откровенностью, чем он обычно позволял. Чёртова рана и чёртов кот…       — Да… к сожалению…       Рен сделал ещё шаг, и ещё. Боль не становилась слабее, по телу разлился холодный пот. Дело было не только в ране — его тело отвыкло от движения, ослабло за дни в постели, под присмотром заботливого священника.       Наконец они добрались до двери, Рен потянулся к ручке, но Воскресение остановил его, накрыв его руку своей.       — Вы не хотите продолжать это наказание, — прошептал Воскресение, мягко, но с оттенком отчаяния. Рен услышал это по тону — он действительно ненавидел видеть страдания других. До степени, которую Рен не понимал.       Его прикосновение… такое хрупкое.       — Это не… наказание, — зрение помутнело, волна головокружения накрыла его. Эта слабость, это ощущение неустойчивости… он не привык к такому. Хотя он хотел пройти через это, как и через всю боль и страдания, он едва не рухнул.       Воскресение тихо ахнул, пробормотав что-то на лёгком, высоком, безмятежном языке — Рен не понял ни слова. Позже он, возможно, задумался, не был ли это язык галоианцев, этих ангельских существ, ближе к небесам, чем людям, но сейчас голова кружилась слишком сильно.       Слабость… моё тело продолжает предавать меня.       Он почти рухнул на хрупкого священника; его колени подкосились, и он всей тяжестью тела обрушился на него. Каким-то образом священник устоял, хотя дышал тяжело от усилия. Головокружение. Дезориентация. Близость. Очень, очень близко.       — Скоро вам станет лучше, — прошептал Воскресение своим характерно мягким голосом, лишь слегка напряжённым от усилия. Рен пробормотал что-то на мёртвом языке своей родины, пока священник пытался поднять его. — На сегодня хватит, друг мой. Не наказывайте себя дальше.       Рен попытался возразить, но сейчас это было бы бесполезно и лишь причинило бы священнику больше вреда. Его кожа была влажной от пота, дыхание сбивалось — то, от чего он так хотел избавиться. Эти признаки напряжения, признаки жизни, бешено бьющееся сердце, отчаянно качающее кровь, чтобы сохранить ему жизнь — как он ненавидел это напоминание.       В последнее время он вообще ничего не чувствовал.       Воскресение наполовину повёл, наполовину понёс его обратно к кровати-тюрьме. Несмотря на то, как это должно было истощать священника, как должно было напрягать его хрупкое тело, Воскресение оставался нежным, помогая ему сесть, а затем лечь. Боль всё ещё пульсировала в теле Рена, всё от того же фантомного копья в животе. Оно скручивалось и скручивалось, так жестоко, без передышки.       Что они со мной сделали?       Даже гнев казался потерянным в его отчаянной попытке найти хоть немного сил. Его мысли остановились на одной возможности. Это должно было быть запланировано. Он, застрявший в этой кровати, застрявший с этими ранами, которые отказывались заживать.       Элио, должно быть, спланировал это. Но зачем…? Этот кот… я никогда не понимаю его намерений. Он даёт мне больше боли, чтобы насмехаться надо мной в этом плане?       Воскресение ненадолго вышел, пока Рен переворачивался на спину, ошеломлённый, уставившись в потолок. Он был грозным мечником, с наградой в миллиарды за голову, опасным преступником и безжалостным убийцей. А теперь его сломила единственная отравленная рана.       Сломила. Даже не убила. Какая бесполезная трата.       Надо было внести в контракт пункт… чтобы этот кот объяснял свои планы. Чёрт.       Всё, вероятно, шло так, как предсказал этот загадочный тип. Но Элио смотрел только на общую картину. Не на отдельных людей. То, что Рен застрял здесь, с этим священником, могло быть лишь маленькой сноской в чьей-то истории. Обычный человек не мог понять его долгой жизни полной боли, бессмертия и жажды вечного сна. И так же, как они не могли понять эту жизнь, Рен не мог понять жизнь раба судьбы, его выводы и действия.       Обычно он был готов следовать нитям судьбы. Такова была их сделка, и ради конца, ради справедливости, ради прекращения всего, что он презирал и ненавидел, даже себя… он танцевал бы под эту дудку.       Боль снова пронзила его, затуманивая зрение. Боль всегда грозилась вернуть его в состояние ярости и ненависти, в котором он терял себя. Попытки сосредоточиться на чём-то другом, особенно в одиночестве, были бесполезны.       К счастью, он оставался один ненадолго.       — Возможно, было слишком рано просить вас пройтись, — священник внезапно снова оказался рядом, проводя прохладной тряпкой по лбу Рена. Снова тепло его тела. Это ощущение было так приятно, что он невольно вздохнул с облегчением. Облегчение. Чувство, которое он испытывал нечасто. — Простите мою недальновидность.       Пальцы дрогнули у его лба, и он открыл янтарные глаза, чтобы взглянуть на галоианца. Разочарование и сожаление преследовали его взгляд, золотой, как нектар, капающий с цветка. Рен не думал, что кто-то когда-либо так переживал за него. Из сочувствия и сострадания.       Странно… странно…       — Это необходимо, — прошептал Рен, ощущая, как боль постепенно отступает. — Повторим завтра.       В золотых глазах священника вспыхнуло что-то неожиданное — сложная смесь эмоций, которую затуманенное сознание Рена не могло расшифровать. Но он различил в этом взгляде отчаяние, отвращение, разочарование и резкость. Совершенно не галоианское выражение.       — … Настоятель этой церкви скоро вернётся, — снова заговорил Воскресенье после мгновения молчания. — Возможно, он найдёт способ облегчить эти страдания. Я могу предложить лишь то, что в моих силах…       Рену не нравилась идея встречи с настоятелем, но, возможно, именно для этого он здесь и оказался. Сейчас он действительно мало что мог поделать с обстоятельствами. Фантомное копьё снова скрутилось, и он содрогнулся.       — Пожалуйста, попробуйте отдохнуть сейчас, — как обычно, Воскресение нарушил тишину. — Вы и так сделали достаточно на сегодня.       Дождь стучал в окно, струйки текли по стеклу, как падающие слёзы. Головокружение снова накрыло его, когда он закрыл глаза. Холодная рука коснулась его щеки, затем отстранилась. Какая жалость. Это прикосновение, даже холодное, заставляло его жаждать большего.

***

      Следующая попытка ходить увенчалась успехом.       Благодаря какому-то чуду рана наконец начала заживать — достаточно, чтобы он мог вставать, хоть и медленно, и делать несколько шагов перед тем, как силы покидали его. Ноги дрожали, но с каждым днём становились крепче.       Достаточно крепкими, чтобы покинуть эту затхлую комнату, ставшую ему домом на неделю.       Воскресение по-прежнему позволял ему опираться на своё хрупкое тело, хотя Рен считал это плохой затеей. Галоианец явно не смог бы удержать его, если бы тот рухнул, но упорно помогал вопреки здравому смыслу. Воскресение был, пожалуй, самым навязчиво-заботливым человеком из всех, кого Рен встречал.       Быть священником — худшее и лучшее призвание для такого.       Когда Воскресение впервые вывел его в главный зал храма, глаза Рена наконец отвлеклись от священника. Храм… был подавляюще величественным.       Как насмешка, в памяти всплыли образы: годы планирования, каторжный труд, вложенный в это место. Религия не имела над ним власти, но для других она значила всё. Нигде больше не было столь потрясающих, продуманных до мелочей творений, в которые верующие вкладывали душу.       Статуи, вырезанные с ювелирной точностью. Роспись, чьи мазки дышали фанатичной преданностью. Витражи, создававшиеся годами. Даже изгибы скамей, узоры на колоннах — всё кричало о слепой одержимости. Когда он поднял взгляд к потолку, то увидел лишь бесконечные спирали красок, гипнотизирующие, как безумие. В груди заныло странное, давно забытое чувство.       — Прекрасно, не правда ли? — Воскресение заметил его поглощённость и подвёл к скамье. Рен скривился от боли, но она меркла на фоне потрясения.       Он провёл пальцами по краю скамьи, ощущая идеальную гладкость дерева. Даже такая мелочь в храме была сделана с исступлённой страстью. Грудь сжало сильнее.       — …Музеи рядом не стояли, — пробормотал он.       В пальцах вспыхнули воспоминания: он когда-то творил так же. Оружие, шедевры, в которые вкладывал душу — сперва ради мести, потом ради справедливости, потом… ради любви, столь же слепой, как вера здешних мастеров. Любви, экстаза, безумия. Столько безумия…       — Возможно, это преувеличение… — Воскресение смотрел на витражи, и радужный свет играл в его глазах. — Но эти творения — плоды страсти. Жаль, я не могу добавить к ним ничего.       Рен вспомнил, какими мягкими были руки священника. Ни шрамов, ни мозолей — лишь лёгкие следы на кончиках пальцев, как у Кафки…       — Ты… музыкант, а не художник, — сказал Рен.       Воскресение удивлённо взглянул на него.       — Большинство галоианцев живут пением, но я… не из их числа.       — Не пение, — поправил Рен (хотя голос у священника, несомненно, был ангельским). — Твои пальцы. Ты играешь на скрипке.       Воскресение смутился. Заметить такое было странно… но Рен узнал эти следы. Он чувствовал их каждый раз, когда те касались его.       — …Моя сестра… она певица, — признался священник. — В детстве я взял скрипку, чтобы аккомпанировать ей. Позже это стало… привычкой.       Сестра. Воскресенье прежде не упоминал о ней. Её не было в церкви — возможно, из-за бури.       Отдалились друг от друга…       — Многие служат церкви через искусство, — продолжил Воскресение, глядя на витражи. — Через песни, картины… Но я недостоин такого.       — …Поэтому ты служишь иначе.       — Да, — он повернулся к Рену. — Для таких, как я, это честь. Спасать других… лучшее, на что я могу надеяться.       Отдать себя ради «высшей цели»… Рен вспомнил потухший взгляд священника, когда тот говорил о страданиях прихожан. Возможно, его самоуничижение было закономерным.       Я слишком много об этом думаю. Но…       Он оказался здесь не просто так. Воскресение был единственной зацепкой.       Как будто в ответ на его мысли, дверь храма скрипнула.       Воскресение вздрогнул. Рен тоже обернулся на звук. Дождь за окнами стихал. На пороге стояли трое в таких же рясах, как у священника.       Члены церкви.       Воскресение говорил, что глава церкви скоро вернётся, но явно не ожидал его сегодня. Рен привык видеть священника безупречным — собранным, спокойным, излучающим абсолютный контроль.       Но когда в дверях появился тот человек, все эти качества усилились вдесятеро. Безукоризненная осанка, точные движения, незаметное исправление складок на рясе, которых не было. Воскресение скрестил одну руку на груди, другую отвёл за спину — жест абсолютного почтения.       — Отец-настоятель, — голос его был ровен, но Рен уловил мимолётный всплеск напряжения. — Простите, я полагал, вы вернётесь утром.       — Планы изменчивы, — холодно ответил мужчина. Его взгляд скользнул по Рену — без тени тепла, лишь с подозрением. — Как и ситуация здесь. Я не знал, что у нас гость.       — Он — заблудшая душа, ищущая спасения, — без паузы ответил Воскресение. — Церковь даёт приют всем, и боги привели его сюда неспроста.       — Хм, — настоятель фыркнул, явно не одобряя. Воскресение не дрогнул, но в глазах мелькнула искра. — Буря, видимо, приносит нам таких. Ты опекал его? Не забросил ли другие обязанности?       — Конечно, отец-настоятель. Я никогда не пренебрегаю служением.       Рен прищурился, изучая нового персонажа. Если священники вроде Воскресение были редкостью — живым воплощением милосердия — то такие, как этот, встречались ему слишком часто.       Высокомерные. Надменные. Смотрящие на других свысока.       Шея Рена напряглась — инстинкт, которому он давно научился доверять.       — Это мой приёмный отец, Гофер Вуд, настоятель нашей церкви, — пояснил Воскресение. — А это Рен, человек, всё ещё нуждающийся в нашей помощи.       — Подобранные щенки — твоя забота, Воскресение, — Вуд махнул рукой. — Главное, чтобы основные обязанности не страдали. Хотя надеюсь, он ценит наше гостеприимство.       — …Воскресение — искусный целитель, — неожиданно для себя вступился Рен. — Вам повезло иметь такого служителя.       — В этом ты прав, — Вуд усмехнулся. — Мне нужно поговорить с Воскресение наедине. Надеюсь, твой гость не против помириться с богами в одиночестве.       — Конечно, — священник поклонился Рену. — Простите. Я скоро вернусь. Долг прежде всего.       Рен кивнул, но не сводил глаз с настоятеля. Когда те скрылись в кабинете, а остальные священники разошлись, он с трудом поднялся.       Боль уже не была такой невыносимой, как раньше. Благодаря заботам Воскресение ноги вновь обрели силу, хоть и дрожали, напоминая о проклятом копье в боку. Но…       Мне нужно услышать их разговор. Этот человек… что-то нечисто.       Кабинет оказался недалеко. Прислонившись к стене у двери, Рен закрыл глаза, прислушиваясь сквозь шум дождя.       — Планы идут хорошо. Но твоя сестра до сих пор не вернулась… — голос Вуда звучал резко. — Успеет ли она к решающему моменту?       Пауза. Затяжная, как нож в ране.       — Зарянка… ценит свою свободу, — наконец ответил Воскресение. — Я не уверен, что смогу её уговорить. Но я готов заменить её. Меня обучали для этого.       — Обучали. Да, — Вуд пренебрежительно хмыкнул. — Вы с сестрой… самые перспективные ученики, которых я встречал. Но ты отвлекаешься.       — …Бремя моей работы тяжко, — голос Воскресение прозвучал неестественно ровно. — Но это не повлияет на результат. С Зарянкой или без — мы добьёмся цели.       — Посмотрим. Этот парень, которого ты подобрал… он не выглядит человеком веры.       — Многие таковыми не являются, — парировал священник. — Но это не лишает их права на помощь. Он всё ещё страдает. Я могу совмещать заботу о нём и подготовку к нашему часу.       — Мне не нравятся такие отвлечения накануне триумфа, — в голосе Вуда зазвучало презрение. — Но ладно. Ты всё так же не можешь отпустить птицу, да?       — Если птица умрёт… то полёт для неё — лишь проклятие.       Голос Воскресения изменился. В нём слышалась боль, которую он тщетно пытался скрыть.       — Я не забыл. И… никогда не смогу забыть.       — Делай, как знаешь. Заботься о своём… подопечном. Но помни о нашей цели, Воскресение. Мы так близки. Годы, вложенные в вас с сестрой… не должны пропасть даром.       — Не пропадут, — тихо пообещал священник. — Благодарю вас, отец-настоятель.       Рен отошёл от двери, делая вид, что изучает статую слепой женщины в экстазе. Но мысли его бушевали.       Тут что-то нечисто. Даже если бы я не был в ловушке, я бы почувствовал.       Что они замышляют?       Фанатики, ослеплённые верой, часто плели опасные планы. Когда Воскресение вышел, Рен встретился с ним взглядом — и увидел в тех золотых глазах лёгкий испуг.       — Ах… тебе ещё рано ходить, друг мой, — священник поспешил поддержать его. — Ты ещё не оправился… Тебе больно?       Рен хмыкнул, но позволил галоианцу взять себя под руку. Мягкие пальцы, чистые, без единого шрама…       Ничего не бывает просто, да?       «Годы, вложенные в вас»…       Воскресение говорил, что его взяли в церковь ребёнком. Но он не называл Вуда отцом. Желудок Рена сжался.       Нет. Здесь пахнет чем-то куда худшим, чем спасение.