Chapter 4
10 мая 2025 г., 23:13
Не забывай, что ты один.
Мысль пульсировала в его сознании снова и снова, словно сердце кровоточащей звезды. Нет, не словно. Он и был той звездой — тысяча глаз на теле, каждый источал слёзы, как кровь.
Плач. Кровотечение.
Ты один. Единственная звезда в небе.
Его тело разрывало в этой пустоте космоса — человек не создан для таких бездн, непостижимых даже в грёзах. Он больше не был человеком. Не был здесь.
Он — одинокая звезда, пронзённая копьями из плоти и ненависти, сияющая во тьме. Но её свет не согревал его самого.
А ещё он был бесконечно и невыносимо одинок.
Люди смотрят на звёзды, мечтая о других мирах. О существах, что, возможно, живут в этой бездне. Но у Воскресенья была тысяча глаз, и все они видели лишь пустоту.
Ничего.
Даже с бесчисленными очами, с могуществом, рождённым энтропией, он не мог разглядеть никого. Ни единого взгляда, устремлённого на него.
Если тебя никто не видит — существуешь ли ты на самом деле?
Может ли реальность быть чем-то большим, чем бред? Чем кошмар?
Кровавые глаза лили слёзы, рассыпаясь по фантасмагоричному космосу, разрывая небо белыми точками. Но вокруг по-прежнему не было ничего.
И не будет.
Воскресение очнулся, едва не свалившись с узкой кровати. Крылья, обычно прижатые к голове, трепетали в беспокойстве. Кожа была липкой от пота, а в горле стоял ком — он едва сдержал крик, когда зрение прояснилось. Точки перед глазами слишком напоминали звёзды.
Я… веду себя как дурак.
Он всегда гордился безупречностью. Таким его воспитали. Таким он должен был быть: идеальным, устойчивым, абсолютно контролирующим себя.
Но сейчас это не так.
Кошмар цеплялся за сознание. Сердце бешено колотилось, нимб за спиной гудел от паники. Он попытался откинуть волосы — пальцы тут же дрогнули, покрытые холодной испариной. Воскресение стиснул запястье второй рукой, почти ломая кости в попытке заставить успокоиться.
Чувство изоляции снова накатило, сжимая грудь ледяными щупальцами. Боль хоть немного отвлекала, но и она не приносила облегчения.
Нижние крылья высвободились из-под пояса, беспомощно повиснув у бёдер. Даже попытка сесть вызвала головокружение. Ладони скользили по простыне.
Жалко.
Дышать ровно не получалось — он, обученный безупречности, задыхался, как утопающий. Стиснув кулаки, он попытался сосредоточиться: сейчас он не в пустоте. Это будущее. Сейчас он в своей комнате — скромной, как подобает служителю.
Тело дёрнулось в судороге. Он ухватился за край кровати, подтягивая себя вверх. Яркая и полная луна висела в небе после долгой бури. Её свет снова пробудил ужас, но Воскресение заставил себя дышать ровнее.
Мне нужно молиться.
Мысль пришла инстинктивно. Ему требовались сила, очищение, отпущение. Он встал, шатаясь. В ушах звенело — знак слабости, слышимый лишь ему. Волосы растрепались, крылья беспорядочно свисали. Серёжки, снятые на ночь, лишь подчёркивали неприглядность вида.
Но сейчас ему нужна была хоть капля чистоты.
Дрожащими пальцами он зажёг свечу. Пламя отразилось в пустых золотых глазах, напомнив о детстве в церкви — о часах молитв, об «очищении» его «недостатков». Огонёк успокаивал.
Я веду себя глупо. Будущее… необходимо. Таков мой долг.
Он вышел в коридор. Ночью церковь была ещё безмолвнее, чем днём. Именно ночью он и нашёл того раненого.
Рену повезло, что Воскресение вообще его заметил.
Священник тогда беспокоился за сад — буря могла уничтожить его. Луна была такой же полной, пока тучи не скрыли её. Он готовился к шторму в одиночку, когда увидел мужчину: тот цеплялся за надгробие, истекая кровью. Чудо, что он ещё дышал.
Даже сейчас Рен жив, поправляется с каждым днём. Отец-настоятель не хотел видеть его здесь, боясь, что Воскресение отвлечётся от «плана». Как будто это возможно.
Помощь другим — его призвание, даже без благодарности. Загадочный мечник иногда рассматривал его слишком пристально — крылья, глаза… Но, несмотря на раны, на слова о «греховности», Воскресение не считал его злом. Рен слишком переживал из-за своего присутствия здесь.
Увы, это значило, что он скоро уйдёт. Священник оставил бы его под защитой храма, но Рена удерживали лишь травмы. И хотя они заживали медленно, процесс шёл.
Если он уйдёт… мне останется лишь молиться за его грехи.
Он нашёл алтарь для уединённой молитвы — истинная молитва, по его мнению, рождалась в тишине. Воскресение опустил занавес, поставил свечу и преклонил колени.
Сердце всё ещё бешено стучало. Тишина обволакивала, одновременно утешая и изолируя.
— Прости… я слаб, — прошептал он, склонив голову. — Мною правят греховные желания… жажда связи…
Голос дрожал так же, как пальцы. Видения будущего снова вспыхнули перед ним — одиночество, ужас, пустота.
Но я должен быть сильным.
— Дай мне сил исполнить мой долг… — он замолчал, потом добавил тише. — Чтобы моя кровь… не страдала в бесконечном кошмаре.
Чтобы его сестра, его единственная семья, жила в мире и счастье. Чтобы все могли смеяться без страха.
Ради этого я готов на всё. Меня забудут среди звёзд… но они будут счастливы.
Неожиданно в мыслях возник Рен — мечник, которого он выхаживал эти недели. Если и был человек, обременённый страданиями, заслуживающий освобождения…
Он — символ боли, что длится снова и снова…
Его ритуал положит конец таким страданиям. От этой мысли на сердце стало чуть легче.
Я буду как этот огонь… несущий свет другим.
Внезапно занавес шевельнулся. Воскресение резко обернулся.
В проёме стоял Рен. Пламя свечи отражалось в его глазах, не выдававших ни мысли, ни эмоций.
— …Священники молятся в странное время, — тихо сказал мечник.
Воскресение покраснел. В голосе Рена слышалась жалость — и немудрено: священник всё ещё был бледен, в поту, с растрёпанными крыльями. Он попытался встать, придать себе вид, но тщетно — пальцы снова задрожали.
— Молитва требует уединения, — голос Воскресение дрогнул, несмотря на все попытки сохранить привычную мягкость. — Я не ожидал встретить тебя ночью. Разве ходьба не причиняет боли?
Фраза прозвучала резче, чем обычно. Он отвел взгляд от изучающих глаз Рена. Каждый фибр его существа требовал захлопнуть занавес и спрятать этот жалкий, человеческий облик. Но это лишь подтвердило бы слабость. А Рен, несомненно, умел её чуять.
Слышал ли он мои молитвы? Надеюсь, мне ещё не настолько не повезло. Почему он вообще не спит?
— Боль терпима… да и ты сам говорил, что ноги нужно разрабатывать, — после паузы ответил Рен. — Ночью здесь… тише. Меньше суеты.
Когда мечник только появился в церкви, она была пустынна. Теперь, с возвращением священников, тишина исчезла. Воскресение нахмурился, но Рену, видимо, приходилось мириться с этим.
Как и всем.
Хотя ненадолго.
— Тебе стоит отдыхать, а не бродить по храму, — сказал священник. — Я могу проводить тебя обратно в кровать, если…
— Ты ранен, — перебил Рен.
Воскресение замер, не успев придумать оправдание. За мгновение мечник схватил его за руку и резко поднял — так быстро, что у священника перехватило дыхание.
Почти перехватило.
На бледной коже явственно проступал синяк. Он оставил его сам, в приступе паники, сжимая запястье так, будто хотел сломать кости. К счастью, сил не хватило. Но достаточно, чтобы повредить кожу и привлечь внимание Рена.
— Это… не твоя забота, — Воскресение отвернулся, вырывая руку. Он вышел из-за занавеса, тщетно пытаясь привести себя в порядок.
— Не корми меня жалкой ложью, — голос Рена неожиданно заострился. Священник замолчал. — Ты здесь, в таком виде, умоляешь о прощении… Думаешь, я слеп, священник?
Священник. Он всё ещё называет меня по титулу.
— Я думаю, ты достаточно вежлив, чтобы не лезть в чужие дела, — Воскресение говорил ровно, насколько сейчас мог. — Ты ещё не оправился. Не стоит так беспокоиться обо мне.
Ответ явно не понравился Рену. Впервые священник увидел в его глазах нечто опасное — не слепую ярость, а холодную, сфокусированную злость. И осознал: он злится за меня.
— Странное представление у тебя обо мне. Я никогда не был вежлив, — Рен усмехнулся. — Кто это сделал?
Я сам.
Но признаться в слабости было нельзя. Воскресение снова отвел взгляд. Внезапно он с новой силой ощутил, как жалко и беспомощно выглядит. Грудь сжалась, он отступил на шаг.
— Ты спрашиваешь, чтобы найти и убить их? — Воскресение покачал головой. — В тебе живёт печальная, но упорная злость, друг мой. Я не хочу, чтобы её направляли на мою защиту.
И повернулся, чтобы уйти.
Он не думал о последствиях. Просто хотел сбежать — в комнату, где можно поправить крылья, пригладить волосы, привести в порядок рясу… И выражение лица, чтобы скрыть эту постыдную слабость.
Поэтому не удивительно, что Рен поступил непредсказуемо.
Воскресение вздрогнул, когда рука мечника резко упёрлась в стену перед ним. Он обернулся — и оказался лицом к лицу с Реном, не в силах отвести взгляд или убежать.
Глаза мечника горели, как сердцевина звезды…
— Я слышал слишком много историй, чтобы закрыть на это глаза, священник, — твёрдо сказал Рен. — Такие, как ты, готовые отдать себя другим… молча терпят боль, прощая грешников.
Воскресение замер. Никто — ни отец, ни сестра — никогда не проявлял подобного рвения за него. Взгляд Рена сжимал грудь, но совсем иначе, чем привычный страх.
— … Мне не за кого мстить или прощать, — попытался отвернуться Воскресение, но Рен снова привлёк его внимание.
Говорили, что глаза галоианцев завораживают. Но взгляд Рена был куда сильнее.
Не колдовство ли это?..
— Я… проснулся не в себе, — неожиданно для себя признался Воскресение, хотя разум кричал молчать. — Не мог отличить сон от реальности. Сжал запястье, чтобы прийти в себя.
Это была правда, хоть и неосознанная. Он хотел отвести взгляд, но пальцы Рена всё ещё сжимали его подбородок. В глазах мечника читалось удивление.
Он знает о моей слабости. Но скоро уйдёт — и не успеет никому рассказать до того, как я исполню свой долг.
— … Правда?
Воскресение кивнул — как мог, с захваченным подбородком. Сердце бешено колотилось, и он чувствовал: вот-вот случится что-то, что изменит всё. И, возможно, не хотел избегать этого.
Но момент прошёл. Рен выругался на незнакомом языке и отпустил его. Воскресение вздрогнул от облегчения… и странного разочарования.
— Будь осторожнее, священник, — закрыл глаза Рен. — Хрупок ты или нет — но можешь навредить даже себе.
— Конечно, — Воскресение попытался вернуть себе привычное спокойствие, но безуспешно. Сердце всё ещё бешено стучало, но не от страха. — Благодарю за заботу. Но она излишня… Не понимаю, почему ты так переживаешь за меня, Рен. Тебе стоит отпустить эту злость.
Он говорил искренне, не ради себя. Гнев действительно жил в Рене — глубокий, всепоглощающий. Воскресение прощал такие грехи… но молился, чтобы кто-то смягчил эту бурю в его душе.
Успокой его…
Воскресение заметил, что Рен снова дрожит. Взгляд скользнул вниз — и он понял почему. Удар о стену потревожил старые раны на руках. Священник вздохнул и отвернулся.
Ещё боль — и из-за меня.
— Ты… совсем не чувствуешь гнева, — пробормотал Рен. — Но ты не видел меня по-настоящему яростным, священник. Молюсь, тебе не доведётся.
Воскресение поднял глаза, но теперь уже Рен избегал его взгляда. Мечник и раньше показывал злость, но лишь вспышками. Сердце священника всё ещё бешено стучало, но теперь он боялся за Рена, а не за себя.
— Я буду молиться о твоём спасении, друг мой, — тихо сказал Воскресение. — И о том, чтобы ты нашёл покой, который ищешь.
Рен издал странный звук. Прошло мгновение, прежде чем священник понял: это смех. Горький, надломленный, едва слышный. Смеялся ли он над ним, над собой или над миром — Воскресение не знал.
— Единственное спасение, что ждёт меня — смерть, — наконец проговорил Рен, словно это объясняло смех. — Это единственный рай… о котором я могу мечтать.
Смерть. Конец.
Воскресение вдруг забыл о своём виде — растрёпанных волосах, помятой одежде, неприемлемой слабости. Он шагнул вперёд и взял Рена за запястье.
— Ты можешь стремиться к той стороне… но я рад, что ещё не достиг её, — прошептал он. — И верю… что покой всё ещё может вернуться в твоё сердце, Рен.
Это была странная искренность. Не то чтобы Воскресение часто лгал, но сейчас его слова лились из самой глубины души, наполненные состраданием.
Стремиться к смерти, к пустоте… Нет ничего трагичнее. Что бы ни говорил этот человек со шрамами.
***
— Тебе не хватает самоконтроля, не так ли, возлюбленный? Инсин вздрогнул. Во сне он всегда был прикован к дракону. Здесь его воспоминания кристально ясны, а в отражении осколков — белые, как снег, волосы и цепь на запястье. Навеки скованный с Дань Фэном. — Странное зрелище, — заметил Дань Фэн, пока Инсин старался не смотреть на него. Стыд? Отвращение? Страх? Он и сам не знал. Чем больше «он» возвращался, тем сложнее было разобрать эти чувства. Он не настоящий. Дань Фэн, каким он его помнил, не существовал. Хотя, если копнуть глубже… то и Инсин тоже был лишь тенью. — Ты мог бы взять его так легко, — прошептал Дань Фэн на ухо, пока Инсин пытался успокоиться. Он закрыл глаза, надеясь, что видение исчезнет, а с ним и предательские мысли. — Не лги мне… и себе, — призрачное прикосновение скользнуло по щеке. — Признайся. Дань Фэн редко называл его по имени, предпочитая «возлюбленный». Было ли это плодом его безумия — Инсин не знал. И, возможно, не хотел знать. Но призрак был прав. В памяти всплыл вчерашний день: золотые глаза священника, столь чистые, что такому, как он, даже смотреть на них было дерзостью. Грехи тяжёлые, а у Инсина их хватило бы, чтобы запятнать тысячу душ. И всё же желать священника — даже для него было слишком. Того, кто принял его, исцелил, пытался спасти. Редко кто делал это без выгоды. Но за этот месяц Воскресение показал себя самоотверженным, преданным, чистым. Рен всё ещё считал, что тот поклоняется недостойному богу. Но его преданность была… искренней. А я оскверню это. Втащу его в грех. Когда он увидел синяк на запястье священника — ярость затмила разум. Он не хотел, чтобы тот видел его гнев. Хотя, казалось, Воскресение и так всё понимал. — Желание мимолётно и неосязаемо, — пробормотал Инсин в своё оправдание, но слова звучали жалко. — Твоё желание? Оно всегда пламенеет, — Дань Фэн скользнул ногой за его бедро и опрокинул Инсина на землю. Тот открыл глаза и беспомощно уставился вверх — точно как тогда. — Признай свою измену и прими последствия, — чёрные волосы коснулись щеки. Глаза Дань Фэна сияли неестественно ярко. То ли он таким запомнил его, то ли дракон и правда был слишком совершенен. — Разве не этого ты ищешь для других? Когда-то он любил Дань Фэна всем сердцем. Желал лишь радовать его. В юности им двигала месть — он ковал оружие, чтобы пролить кровь тех, кто убил его народ. Но любовь дракона изменила его. Он снова начал творить — не оружие, а искусство. Гордость, радость, экстаз наполняли его. Те дни… так давно. Но Дань Фэн предал его. Предал всё, во что они верили. И любовь превратилась в ненависть. Инсин перестал быть оружейником. Он стал оружием. «Инсин» умер. Остался лишь «Рен» — живой клинок, сеющий смерть в надежде на собственный конец. — И вот ты снова подпускаешь желание в своё сердце, возлюбленный, — Дань Фэн, казалось, читал его мысли. Дракон всегда знал его лучше всех. — Как ты предашь этого, интересно? Он так доверчив… Так легко сломать, взять для утехи… Инсин резко открыл глаза, не в силах игнорировать ядовитые слова. Он сел, но Дань Фэн оставался на его коленях, устойчивый, как всегда. Поза, знакомая до боли. — Нет, — голос Рена прозвучал низко, глаза вспыхнули алым. — Нет. Я уйду отсюда. — Думаешь, у тебя получится? — дракон прикоснулся к его лицу изящными пальцами, губы скользнули по уху. Руки обвили спину, пальцы вцепились в волосы. Инсин почувствовал клыки на своей коже. — О, возлюбленный… Ты не можешь уйти даже от меня. Как ты уйдёшь от кого-то ещё? Рен проснулся резко, дыхание сбилось. Бок горел от боли фантомного копья — резкие движения усугубили рану. Он выругался на мёртвом языке своей родины, схватился за бок, пока мир плыл перед глазами. Часть воспоминаний стёрлась — и слава богу, иначе он бы разнёс церковь в ярости. Но он помнил вчерашнюю ночь. Помнил взгляд Воскресения, когда прижал его к стене. Греховные мысли. Греховные желания. Разве мне мало? Я проливаю кровь снова и снова. Разве этого недостаточно? Такие низменные желания недостойны меня. У меня даже нет человеческого тела, чтобы кто-то мог прикоснуться. Я что, хочу сойти с ума окончательно? Втянуть невинного в своё падение? Мысль об уходе снова ударила его. Ситуация выходила из-под контроля. Рен знал: с этой церковью что-то нечисто. Слова её главы всё ещё звучали в голове. Что-то подозрительное, настолько важное, что Элио наверняка подстроил его попадание сюда. Но это не имело значения. Даже для того кота случилось нечто непредвиденное, и Рен не собирался сидеть сложа руки, рискуя запятнать кого-то своим эгоизмом. Кафка, Серебряный Волк, даже Светлячок — кто-то из них разберётся с тайнами церкви. Но не я. Воскресение грозил разрушить всё, что осталось от его хрупкого равновесия. Я сделал себя пустой оболочкой, но его взгляд зажёг во мне искру. Я не хочу, чтобы ещё кто-то пал из-за меня. Раны ещё не зажили — спасибо коварству кота. Но этого хватит. Воскресение, конечно, будет протестовать, но… отпустит. Если Рен скроет боль достаточно хорошо. Мысль о том, что может случиться в этой подозрительной церкви, ненадолго остановила его, но Элио уже обратил на неё внимание. Кто-то другой придёт, чтобы остановить их планы. У Рена даже не было сценария. Значит, его присутствие не так уж важно. Так он убеждал себя, чтобы оправдать бегство. Хотя знал — всё идёт по плану. Но он предпочитал верить в обратное. За окном снова пошёл дождь — тихий, спокойный, не то, что ливни прошлых дней. Рен встал и посмотрел на струйки воды. Они напоминали слёзы — последние отголоски чьих-то рыданий. Но для него — просто повод уйти. — Доброе утро, друг мой. Как всегда, точь-в-точь в привычное время, Воскресение вошёл с подносом еды. Как и каждое утро. Несмотря на вчерашнее, священник делал вид, будто ничего не произошло. Но сегодня всё было иначе. Рен стоял у окна. Обычно он либо спал, либо корчился в кошмарах — и тогда Воскресение будил его. Сегодня же он был на ногах, и священник сразу понял: что-то не так. Искусственная улыбка соскользнула с его лица. — Я ухожу сегодня, — сказал Рен, не глядя на него. — Раны зажили. Я уже достаточно обременял тебя. Тишина. Только дождь стучал по стеклу. Рен предпочёл смотреть на него, а не на Воскресение. — … Понимаю, — наконец ответил священник. — Ты уверен? Твои травмы… — Прошёл уже месяц, а ты искусный целитель, — Рен коснулся стекла. Холодное. — Мне нужно вернуться к своей жизни. Есть дела… — Месть и справедливость? — тихо спросил Воскресение. Рен наконец повернулся. Священник поставил поднос на стол. Золотые глаза были опущены. — Ты… спешишь навстречу смерти, Рен? Он редко называл его по имени — только «друг мой» или «странник». Но иногда — просто Рен. Даже если подозревал, что это не настоящее имя. И произносил его так нежно. У него мягкий голос. Но я не должен думать об этом. — Все мы на пути, который заканчивается смертью, — резко ответил Рен. — Такова природа жизни. — Возможно… но мы не должны спешить к ней слепо, — Воскресение смотрел на него долго. — Неужели я не могу тебя переубедить? Наверное, могли бы найтись слова. В грешном сердце Рена точно. Но он должен уйти. Пока не добавил ещё одно сожаление в свою коллекцию. На его руке ещё синяк. Я не вынесу, если… — Нет, — солгал он удивительно легко. — Ничего не изменишь. Я ухожу. Ложь, но необходимая. Эта церковь была слишком мирным местом для его проклятой души. Прошлой ночью я был слишком близок к безумию. — Понимаю, — голос Воскресения звучал так, будто он правда верил ему. И почему-то это больно сжало грудь Рена. Глупо. Всё, что я чувствую к нему — это желание. А желание не должно причинять боль. — Тогда… хотя бы поешь перед дорогой, — попросил священник. Рен хотел уйти сейчас же. Но эти золотые глаза смотрели на него так умоляюще, что он не смог отказать. Всего один приём пищи. И тогда я свободен. А с тем котом… у нас будет разговор. Вне зависимости от контракта.
