Chapter 5
11 мая 2025 г., 07:02
Воскресение вывел его на террасу, где они могли спокойно поесть, укрывшись от лёгкого дождя навесом. Капли мягко стучали по ткани, но Рен был рад глотку свежего воздуха после долгих дней в четырёх стенах.
Священник молчит. Что ж, это неудивительно.
Воскресение почти не притрагивался к еде, лишь перебирал пищу на тарелке и изредка отпивал чай. Его мысли читались без всяких сверхспособностей: он не хотел отпускать Рена, но как мог удержать? Рен старался есть быстрее, чтобы покончить с этим как можно скорее.
Если бы он узнал правду обо мне, он бы ужаснулся. В лучшем случае — попытался бы «спасти». И погубил бы себя. Как и все, кто приближается ко мне.
Чай, как всегда, был идеально заварен. Без сомнения, Воскресение сделал это сам. Рен отвёл взгляд от галоианца, устремив его к хмурому небу.
— Скоро дождь закончится, — тихо произнёс Воскресение, словно не ожидая, что его услышат. — Полагаю, ты отправишься в путь сразу после.
— Мне ещё есть что завершить, — ответил Рен. — Я не могу оставаться здесь вечно.
— Да, — вздохнул священник. — О чём бы ты ни мечтал… я молюсь, чтобы это свершилось. И чтобы в тот день ты обрёл покой, друг мой.
Его слова, как всегда, звучали искренне и чисто. Слишком чисто для таких, как Рен. Слишком чисто, чтобы быть обращёнными к нему. Он опустил взгляд, не в силах смотреть на сияющую фигуру священника.
— Однажды я обрету этот покой, — пробормотал Рен. Элио обещал. — После этого тебе не придётся вспоминать обо мне.
Забыть их встречу было бы лучшим исходом для священника. Рен был опасен, и, если бы Воскресение узнал, что исцелил Охотника за Стелларонами, это разбило бы его сердце.
Хотя… нет. Он не пожалел бы о помощи даже такому опасному преступнику, как я. Он просто… такой.
— Покой для всех — довольно амбициозная цель, не так ли? Почти невозможная… — с террасы донёсся новый голос.
Рен замер. Он знал этот голос.
Нет. Почему она здесь?
Они обернулись и увидели женщину, бесшумно подошедшую под чёрным зонтом. Кафка выглядела как скорбящая прихожанка, идеально вписываясь в атмосферу дождливого утра.
Что ей здесь нужно?
Воскресенbе тоже казался удивлённым. Рен хмуро поднялся.
— Я думал, ты придёшь раньше.
— Я пришла именно тогда, когда нужно, — Кафка с интересом разглядывала Воскресение. — Так ты тот самый священник, который помогал А-Рену… Должна поблагодарить. Он довольно беспокойный, да?
Воскресение насторожился. Его золотые глаза, всегда открытые и чистые, когда он смотрел на Рена, теперь сузились. Он сразу почувствовал что-то неладное в этой женщине.
— Он стоил хлопот, — голос Воскресения стал ледяным, несмотря на вежливость. — Полагаю, вы разыскивали его?
— О, я всегда знала, где он. В безопасности, в твоих заботливых руках, — Кафка внезапно взмахнула рукой. — Но наше знакомство придётся отложить. Будь хорошим мальчиком, зайди внутрь и забудь, что видел меня.
Воскресение вздрогнул, когда шёпоты Кафки опутали его разум. Рен почувствовал укол вины — священник отчаянно сопротивлялся. Он схватил Кафку за руку, но не грубо, пока Воскресение сжимал голову.
— Это действительно необходимо? — голос Рена прозвучал опасно тихо. — Ты обязана ему моим выздоровлением.
— Он не отпустит тебя добровольно. Он защищает тебя, — Кафка говорила уверенно. — Хотя… в нём действительно есть сила. Но он ещё не умеет её использовать.
— Кафка…
— Ты чувствуешь это, да? Его способность… защиту, что над ним.
Теперь, когда она указала на это, Рен ощутил нечто странное. Волны энергии исходили от Воскресения, но это было не похоже на обычные силы галоианца. Они казались подавляющими, доминирующими, почти тираническими. Как шёпоты Кафки, но гораздо более мощные. Энергия боролась с контролем, но постепенно слабела.
Я могу избавить его от дальнейших страданий.
— Кафка, — он снова позвал её. — Сделай ему одолжение. Заставь его забыть, что мы вообще встречались.
Эти слова дались ему неожиданно тяжело. Он вспомнил, как Воскресение смотрел на него — тепло, открыто, с обожанием. Никто раньше не смотрел на него так.
И именно это обожание погубит священника. Рен должен положить конец этому сейчас, стереть себя из его памяти, чтобы не было искушения вернуться. Чтобы не поддаться этой несбыточной мечте, которая принесёт лишь боль.
— О? — Кафка усмехнулась. — Боюсь, это невозможно… Хотя интересно, что ты просишь об этом.
Рен нахмурился. Почему она не может? Разве его защита так сильна? Он оглянулся — энергия пульсировала вокруг Воскресения психоделическими волнами. Рен отступил.
Что за дьявольщина…
Внезапно контроль сработал. Глаза Воскресения расширились, затем потухли. Он опустил руки и безвольно направился обратно в церковь. Лицо Кафки выражало напряжение, несвойственное ей.
— Хорошо, что он не знает, на что способен, — она опустила руку. — Это могло бы стать проблемой.
Рен снова почувствовал гнев. Но это было бессмысленно. Кафка просто следовала сценарию.
— Неважно, — он отвернулся. — Ты здесь, чтобы забрать меня, да?
— Ты так думаешь? — Кафка улыбнулась, прислонившись к колонне. — Всё наоборот. Элио сказал, что ты собираешься уйти сегодня… и он не может этого допустить. Ещё нет.
Что?
Лёд пробежал по жилам Рена. Элио знал, что он попытается уйти, и хотел помешать этому?
Он хочет, чтобы я остался? До сих пор?
— У меня нет сценария, — сказал Рен. — Значит, это не так важно. Кто-то другой может разобраться с этим местом.
— Боюсь, нет, — голос Кафки звучал легко, но в нём не было места возражениям. — Элио хочет, чтобы ты остался. Это важно.
Важно? Ничего в этом не было ни капли смысла! Рен сжал кулаки.
— Я заключил сделку с Элио. Я следую сценариям в обмен на его обещание, — напомнил он. — Но я не соглашался на эту игру в угадайку.
— Ситуация и правда странная, — Кафка, казалось, сочувствовала ему. — Тебе захочется уйти, но ты должен остаться… без сценария.
Без сценария? Рен понял бы, если бы она принесла его. Неужели Элио хочет, чтобы он продолжал этот танец вслепую?
Нет, этого не может быть.
— Я не могу остаться.
Рен снова вспомнил, как священник смотрел на него — мягко, с теплотой. Он должен был положить этому конец сейчас, пока не стало слишком поздно.
— Что бы там ни думал Элио — я больше не останусь. Ты, Сэм или даже Серебряный Волк…
— Ты правда считаешь, что Серебряный Волк справится с миссией в церкви? — Кафка прикрыла глаза. — Элио предупредил, что тебя будет сложно убедить. Но не сказал почему. Церкви напоминают тебе о чём-то болезненном?
— У меня нет претензий к церквям, — Рен резко покачал головой. — Но я не могу остаться. Элио… ошибается.
— Если он ошибается в этом, что мешает ему ошибаться во всём остальном? — голос Кафки стал резче. — Ты следовал за ним долгие годы, А-Рен. Неужели именно здесь ты решишь сойти с пути?
Рен знал: Элио почти никогда не ошибался. Все они верили ему. Но это… это было слишком. Невозможно, чтобы Элио предвидел те мерзкие чувства, что роились в его душе.
Неужели?
— Он сказал, что ты будешь упрямиться, — Кафка устремила взгляд в дверь церкви. — Он велел передать: если ты уйдёшь… этот священник исчезнет.
Рен замер, резко повернувшись к ней. Кафка, как всегда, казалась невозмутимой.
— Исчезнет? Говори яснее.
— Если ты покинешь эту церковь навсегда… его поглотит то, что здесь происходит, — Кафка продолжила. — Он не просто умрёт. Он станет… чем-то другим. Нечеловеческим.
Сердце Рена болезненно сжалось. Это что, шутка? Он вцепился в перила террасы, пальцы сжались, как стальные тиски.
— Что я такое? Не могу истечь кровью, не вижу, как время оставляет следы на моём лице, не способен достичь вечного покоя, уготованного душам… Что ты со мной сделал? Я больше даже не человек!
— Разве это делает тебя менее достойным моей преданности, возлюбленный? Ничто не изменит моих чувств. И теперь — тем более…
— Элио насмехается надо мной! — прошипел Рен, сверкая глазами. Ему хотелось выхватить клинок, рубить, крушить — особенно его, с этими идеальными зелёными глазами. — Он издевается, заставляя меня метаться!
— А-Рен. Успокойся, — Кафка подняла руку, и шёпоты, как ранее с Воскресением, опутали его разум. Рен пошатнулся. — Ты теряешь себя в прошлом, которое больше не имеет значения. Вспомни, что важно.
Кафка часто усмиряла его, когда ярость Мары захлёстывала разум. Когда в сердце оставалась только злоба. Когда он, как предупреждал Воскресения, становился по-настоящему опасным.
Постепенно воспоминания теряли резкость. Рен выдохнул, прислонившись к колонне. Голова кружилась, он закрыл глаза, пытаясь прийти в себя. Гнев отступал, а с ним — и образ того, кого он называл «возлюбленным».
— Элио не насмехается. Он просто знает, как на тебя воздействовать, — Кафка продолжила. — Если ты уйдёшь, с тем мальчиком случится нечто необратимое. Не знаю, почему тебя это волнует… но Элио уверен: это удержит тебя здесь.
Рен сжал кулак. Гнев вернулся, но теперь он был приглушённым, сломленным. Логика и шёпоты Кафки сделали своё дело.
Элио редко ошибался. Если он уйдёт, Воскресение падёт жертвой какой-то силы. Только его присутствие может это предотвратить.
В этом не было никакого смысла, но Элио не действовал без причины. В этом Рен был уверен. Должен был быть уверен. Иначе ради чего всё это?
— О какой силе идёт речь? — Рен приоткрыл глаза. — Что здесь происходит? Ты говорила о его силе.
— Не знаю. Элио не объяснил, — Кафка опустила руку. — Он считает, что чем меньше ты знаешь, тем лучше. Не могу представить почему… но так он сказал.
Меньше информации. Кафка куда лучше подошла бы для этой миссии — какой бы ни была её цель. Рен не верил, что Элио движет альтруизм. Здесь что-то ещё.
Кафка верила в Элио больше всех. Сэм был первым из Охотников, но не самым преданным. Кафка же верила — в судьбу, в спасение вселенной, в жертвы ради великой цели.
Рен не разделял её веры. Он верил только в одно обещание Элио — вечный покой и конец его мучений.
— Почему я? — спросил он. — В этом нет смысла, Кафка.
— Мне кажется, я понимаю почему, — Кафка сделала шаг назад. — Теперь я вижу, почему это должен быть ты. И почему Элио решил, что тебе не нужен сценарий…
— Опять загадки? — Рен фыркнул. — Я не марионетка, Кафка. Говори прямо.
— Боюсь, не могу, — в её глазах мелькнуло что-то, похожее на жалость. — Но теперь я уверена: ты справишься. Добьёшься… именно того, что нужно.
И дело было не в вере в Элио. Его поведение убедило её. Рен махнул рукой.
Он вспомнил Воскресения — его светлый взгляд, чистоту. Но также и тень, что временами омрачала его лицо.
По какой-то причине… это должен сделать именно я.
— И кроме того… — Кафка склонила голову. — Ты получишь кое-что для себя, А-Рен. В этом можешь не сомневаться.
— Для меня? — Рен нахмурился. — Ты имеешь в виду — для Элио.
— Нет, для тебя, — Кафка мягко улыбнулась. — Элио послал тебя лично, потому что награда… тебя обрадует.
Обрадует. Но она не скажет что.
Что он мог получить в церкви? Спасение? Прощение? Чушь. Но по выражению лица Кафки было ясно: большего он не добьётся.
— Я не рад. Передай это Элио, — Рен сдался. — Я останусь. Но пусть он выполнит своё обещание. Напомни ему.
— Ему не нужно напоминать, — Кафка коснулась его руки. — Рада видеть тебя в порядке, А-Рен. Даже таким угрюмым.
— Тц, — он не отстранился, но и не ответил на жест. — Я всегда восстанавливаюсь. Таково моё проклятие.
— Твоё проклятие… но наше благословение, — Кафка отошла. — Мы ещё встретимся. И не забудь, что я сказала.
Рен не смотрел ей вслед. Раздражение снова заполнило его.
Я не марионетка… но иногда чувствую себя ей.
Остаться здесь было ошибкой. Но если он уйдёт…
Воскресение станет чем-то нечеловеческим.
Он и раньше чувствовал, что с этой церковью что-то не так. Но что именно — предстояло выяснить.
И он сомневался, что священник ему расскажет.
Какой бы секрет здесь ни скрывался… мне придётся раскрыть его самому.
И чем скорее — тем лучше.
П ока эти никчёмные желания не поглотили его окончательно.
***
Значит, он ушел. Воскресение методично убирал комнату, где жил Рен. Менял простыни, одеяла, наволочки — всё. Это не входило в обязанности, но Рен был его гостем. Даже если он ушёл, этот факт никуда не делся. Он аккуратно сложил одеяло, отнёс его в корзину для стирки. Заправляя кровать, он подумал, что словно стирает следы странного мечника. Не самая приятная мысль. Он не мог остаться здесь навсегда. А сегодня утром даже не посмотрел на меня. Должно быть, я его оскорбил. Нетрудно было догадаться чем. Рен объявил о своём уходе после того, как увидел Воскресение в таком… жалком, беспомощном состоянии. Глупость. Чистейшая глупость. Он всегда гордился своей безупречностью, полным самоконтролем. Именно так и должен вести себя служитель церкви. Неудивительно, что Рен, увидев его слабость, захотел поскорее уйти. Если даже такой человек, столько страдавший за стенами храма, не вынес его вида… это действительно позор. Он и так хотел уйти, — напомнил себе Воскресение. Рен считал, что его присутствие вредит святилищу, да и Отец-Настоятель желал его отъезда. Чтобы я не отвлекался. Воскресение прекрасно справлялся и с обязанностями священника, и с заботой о раненом, но глава церкви сомневался в его преданности. Возможно, это был его провал. Нужно стараться лучше. Скоро наступит обещанный день. Он взглянул в окно. Дождь наконец прекратился, и сквозь тучи пробилось солнце. Ливни питали землю, но последние дни... их было слишком много. Нужно проверить сад, убедиться, что растения уцелели. Но мысли снова вернулись к Рену. Скорее всего, он больше не увидит этого мечника с его странными ранами и ещё более странными взглядами. Так лучше, — сказал бы сам Рен. Воскресение бы не согласился. Ему будет не хватать их утренних бесед, разговоров… возможности дать тому хотя бы временное убежище. Всё кончено. Нужно думать о будущем. О кульминации наших планов. Он вздохнул и продолжил уборку, стараясь не думать о мечнике. Резкий звук открывающейся двери заставил его вздрогнуть. — Уже стираешь следы моего пребывания? — раздался насмешливый голос. — Это на тебя похоже, священник. Воскресение замер. На пороге стоял тот самый человек, о котором он только что думал. Он же видел, как тот ушёл… Разве не видел? Резкая боль пронзила виски, и он пошатнулся, пытаясь вспомнить. Голова закружилась. Он вроде бы видел, как Рен уходит, но… почему это воспоминание такое смутное? Почему… Воскресение зажмурился. Провалы в памяти, расплывчатые образы… всё это было ожидаемыми последствиями ритуала. Пугающими, но не критичными. Пока что. — … Я не думал, что ты вернёшься, друг мой, — быстро оправился он, стараясь не показать смятения. — Ты ничего не забыл… — Не в этом дело, — Рен по-прежнему избегал его взгляда. — Ты говорил, что я могу остаться, даже когда поправлюсь. Что это место… убежище. Нимб за спиной Воскресенья дрогнул, выдавая вспыхнувшую в груди надежду. Он поспешил успокоиться, и колебания прекратились. Но чувство в сердце — нет. — Так и есть. Церковь должна быть пристанищем для всех, — он тоже не смотрел на Рена, ведь тот упорно отводил глаза. — Ты решил принять это гостеприимство? Рен замешкался — в каждом его движении читалось напряжение. За последние недели Воскресение научился понимать его язык тела. Сейчас тот явно был не в своей тарелке. Может, стеснялся просить об этом? Сложно было представить этого сильного, молчаливого мужчину смущённым. Какой странный гость… человек, полный страданий и тайн. — … Я не хочу создавать тебе проблемы. — Это не проблема, — Воскресение сделал шаг вперёд. — Церковь всегда открыта для тебя. Тебе не нужно объясняться. Если это место даёт тебе покой — я не стану отнимать его, Рен. Это была правда. Вытолкнуть этого человека обратно в мир, где его ждали лишь страдания… Возможно, для него это новый начало. — Твой… настоятель, — Рен тщательно подбирал слова. Воскресение гадал, колебался ли он между «настоятель» и «отцом», прежде чем выбрать более нейтральный вариант, — не рад моему присутствию. — Я справлюсь. Я ещё не сообщал ему о твоём отъезде, — признался Воскресение. Может, в глубине души он и правда надеялся на возвращение. — У Отца-Настоятеля куда более важные заботы, чем один постоялец. Да и моё слово здесь имеет вес. Тебе нечего бояться. — Хм, — Рен окинул комнату взглядом. — …Ты действительно задаёшь очень мало вопросов. — Не вижу в них нужды, — закрыл глаза Воскресение. — Мне любопытно, почему ты вернулся… но я просто рад, что это случилось. Здесь ты в безопасности. И это была правда. Он знал, для чего задуман ритуал, для чего готовят его тело. Но это не должно затронуть Рена, даже если тот останется. Церковь куда безопаснее, чем то место, откуда он пришёл. Я просто рад, что он образумился… — Ты всё ещё испытываешь боль, хоть и отрицаешь это, — он указал на бок Рена. — Несколько дней отдыха пойдут тебе на пользу. Рен фыркнул, упорно глядя в окно на пробивающееся сквозь тучи солнце. Воскресение недоумевал: почему он не смотрит на меня? После прошлой ночи… это неудивительно. Он по-прежнему считал, что именно его слабость заставила Рена уйти. Он поклялся себе больше никогда не проявлять слабости. Особенно перед ним. Мысль, что он чуть не прогнал его своим малодушием… Лето, которое никогда не кончится, уже близко. Мне нет оправдания слабости. Я должен быть твёрд, уверен, непоколебим. — … Я достаточно здоров, чтобы работать, — наконец произнёс Рен. — Я говорил, что не люблю подачки. Воскресение одобрительно кивнул. В служении была ценность — в помощи чему-то большему, чем ты сам. Простота, которую Рен, вероятно, никогда не знал. — Что ж, дел всегда хватает… сад, уход за могилами, уборка. Работа простая, но важная. Хотя перегружать Рена не стоило. Как бы тот ни упрямился, ему всё ещё нужен отдых. Да и шрамы на его теле ясно говорили, сколько он уже вынес. Сколько их… даже после всех перевязок я не смог сосчитать. — Я не гнушаюсь такой работы, — согласился Рен. — … Она поможет занять мысли. — Занять мысли? — Воскресение нахмурился. — Ты хочешь отвлечься от чего-то? Он колебался секунду, затем осторожно коснулся руки Рена. Как всегда бережно. Он всегда был осторожен с ним. Рен всё равно напрягся. Наконец он посмотрел на Воскресения, и в его янтарных глазах бушевала буря эмоций. Но помимо этого… У него действительно красивые глаза. Он замечал это и раньше. Но сейчас, так близко, это было очевидно. Глубокие, как пламя свечи. То самое пламя, что согревало его во время долгих молитв. Огонь… но не всепожирающий, а тёплый. Уютный. И завораживающий. Невероятно завораживающий. Воскресение не мог разобрать всех эмоций в этом взгляде. Слишком много. Слишком глубоко. О чём ты думаешь, глядя на меня? Мгновение оборвалось, когда Рен отстранился. Он сделал это с опозданием, словно тоже засмотрелся на Воскресения. Неужели мои глаза так притягательны? Он не мог в это поверить. Нет. Конечно нет. — Прости. Я переступил границы. Воскресение понял это по реакции Рена. И словами, и прикосновением — он явно зашел слишком далеко. — Прости меня. — То, что я выбираю забыть, не твоя забота, священник, — Рен потер руку в том месте, где коснулся его Воскресение. — И мои причины работать тебя тоже не касаются. Ты хочешь оставить эти мысли при себе. Такую боль, друг мой… Ты мучаешь себя. Воскресение выслушал сотни исповедей, и единственное, что их объединяло — облегчение, которое приносило проговаривание грехов. Но Рен упорно отвергал эту идею. Даже перед ним. — Я понимаю, — сказал Воскресенье. — Но я всегда готов выслушать. Надеюсь, ты помнишь это. На мгновение в глазах мечника мелькнула боль или нечто более мрачное. Боль и ярость. Снова Воскресение попытался заглянуть в его душу. И снова Рен резко отреагировал. Неожиданно он прижал Воскресение к стене. Но даже сейчас его касание было бережным, будто он боялся раздавить хрупкую птицу. Для него я, наверное, и правда кажусь хрупким. Движение должно было испугать его, но страх не пришел. Рен смотрел на него с тем же смятением, той же мукой. Прижатый к стене, Воскресение мог только смотреть в ответ, излучая спокойствие. — Ты слишком много слушаешь, священник, — прошипел Рен. — Но это помогает не всем. Для некоторых это лишь болезненные напоминания, как шрамы. Тебе нравится на них смотреть? Воскресение замолчал, наконец получив возможность заглянуть в эти глаза. Полные боли и ненависти к себе. Шрамы… по всему его телу. Я видел их. Те же ли рубцы покрывают его память? — Если они твои — да, — его голос был тихим и мягким. Какой-то инстинкт заставил его поднять руку и коснуться щеки Рена. Тот замер, будто его окатили ледяной водой. — Они показывают, через что ты прошел. Если не скажешь мне — я буду читать их, как благословение. Тишина. Все, что слышал Воскресение — это собственное сердцебиение, ровное и спокойное. Я ненавижу этот мир за то, что он сделал с тобой. Но я не ненавижу тебя за эту боль. — … Ты издеваешься, — Рен схватил его запястье, будто собираясь оттолкнуть. Но не сделал этого. Его пальцы дрожали, но так и остались прижатыми к его же щеке. — Я считал тебя лучше. — Приму это за комплимент, — мягко улыбнулся Воскресение. — Но я не смеюсь над тобой, Рен. Я просто говорю правду. Ты можешь не доверять мне настолько, чтобы говорить вслух… но эти шрамы расскажут историю без слов. И если позволишь — я буду рад её прочесть. Рен смотрел на него с недоверием. Воскресение выдерживал этот взгляд, не отводя руку. Если бы он только поделился этой болью… но он прячет её слишком глубоко. И она никогда не заживёт. — Ты не виноват в том, что с тобой случилось, — тихо сказал Воскресение, когда тишина затянулась. — Эти шрамы… ты не ответственен за жестокость этого мира. — Ты не знаешь меня, священник, — Рен наконец отступил на шаг. Но Воскресение поймал его запястье. Какая-то смелость, которую не могли подавить ни молитвы, ни ритуалы, переполняла его. Рен вернулся. И я не позволю ему сбежать. Не снова. — Тогда расскажи мне, — настоял он. — Рен, я не стану думать о тебе хуже. Что бы ты ни сказал. Воскресение слышал много исповедей. Самые страшные грехи — убийства, предательства, насилие… но он не мог представить, чтобы этот человек совершил нечто подобное. Я знаю, он грешен. Как и все. Возможно, в его гневе есть жестокость… Рен замер, затем резко дернул запястье — так сильно, что Воскресение едва не упал. Мечник отвернулся, снова не позволяя ему смотреть на себя. — Ты и так слышал слишком много, — наконец прорычал Рен. — Сколько исповедей ты принял? Сотни? — Возможно, тысячи, — закрыл глаза Воскресение. — Но все они обретают покой после. Это единственное, в чём я уверен. — Я не верю, — голос Рена был полон горечи. — Они используют тебя, священник, чтобы получить прощение, которого не заслуживают. Ты слышал слишком много. Но от меня ты не услышишь ничего. «Слышал слишком много». Эти слова пронзили его, как нож. В них была доля правды. Многие кающиеся искали не искупления, а спасения для своей души. Воскресение слышал ужасные вещи с самого детства. Он видел, насколько жесток мир. И сейчас казалось, будто Рен защищает его от правды своей жизни. — Я не буду заставлять тебя, — сдался Воскресение. — Но даже если ты так чувствуешь… я рад, что ты остался. — «Остался». Разве у нас есть выбор? — снова горечь и ненависть. — Судьба предопределена, священник. Я всего лишь актёр в этой пьесе. Воскресение нахмурился. Странные слова для человека, который ненавидит себя за грехи. Верить, что воля — иллюзия, и при этом винить себя… Он хотел ответить, но в этот момент зазвонили колокола — начало утренней службы. — Прости… у меня есть обязанности. — Делай, что должен, — Рен прошел мимо, даже не взглянув на него. — Но ты тоже в ловушке, даже если не понимаешь этого. Воскресение задержался на мгновение, но ничего не мог поделать. Церковь была на первом месте. Он видел, как Рен садится на кровать и закрывает глаза, словно входя в медитацию. Часть гнева, казалось, покинула его — но Воскресение сомневался, что надолго. Даже с тяжестью на сердце он вышел из комнаты. Рен вернулся. Но казалось, он ненавидел это. Воскресение тихо вздохнул, не понимая, что творится в его голове. Но он был полон решимости однажды узнать.
