The Nectar Blooms, So Very Sweetly

      Следующие несколько дней Воcкресение помогал Рену освоиться с работой в церкви. Раньше он был лишь раненым гостем, едва избежавшим смерти, теперь же Рен настаивал на том, чтобы зарабатывать своё пребывание, и травмы, казалось, больше не сдерживали его.       Пока Воcкресение исполнял обязанности священника, он поручал Рену простую работу — уборку, уход за садом. Но каждый раз, когда тот протирал пыль с церковных реликвий, на его лице появлялось странное выражение — отстранённое, мрачное. То, которое Воcкресение больше нигде не видел.       Искусство что-то пробуждает в нём. Что за прошлое его преследует? Я хочу помочь ему. Он так страдает.       Рен явно избегал оставаться с ним наедине. Воскресение не был слепцом. Они встречались только в людных местах — коридорах, главном зале. Хотя Воскресение и радовался его возвращению, теперь они почти не общались.       Да и у меня свои обязанности.       Исповеди выматывали, как всегда. Утренние и вечерние проповеди тоже давались нелегко. А по ночам он готовился к ритуалу — дню, когда воцарится истинный покой.       Но до этого ещё недели.       Иногда он получал письма от сестры — Зарянки. Она описывала места, которые видела, концертные залы, где пела. Миры, о которых Воскресение мог только мечтать, запертый в стенах церкви. Он отвечал, умоляя её быть осторожной, но поддерживая её странствия. Помимо мыслей о мечнике, жизнь текла привычно. Но Воскресение часто думал о Рене.       Ему нужно исповедаться. Сбросить этот груз вины.       Но он вряд ли откроется другому священнику. Или вообще кому-либо. И всё же Воскресение надеялся.       «Рад слышать о твоих путешествиях, дорогая сестра», — писал он однажды ночью, отвечая Зарянке. Она рассказывала о концертном зале, где во время её пения по сцене плыли иллюзорные медузы и дельфины.       «Твой голос пробьётся до самых небес, я уверен. Моя жизнь, увы, куда скучнее, но служение и не должно быть ярким», — выводил он пером, когда в дверь постучали.       Воскресение закусил губу. Кто это так поздно?       Открыв дверь, он остолбенел.       Рен.       Я думал, он избегает меня.       Мечник выглядел так, будто и сам не понимал, зачем пришёл. Его глаза бешено метались, а шаг был неуверенным. Воскресение закрыл дверь и попытался его поддержать, несмотря на разницу в силе.       — Рен. Травмы снова беспокоят? Я могу…       — Нет, — резко оборвал его Рен, не глядя в глаза. — Ты… ты целитель.       — В каком-то смысле, да…? — сердце Воскресение бешено колотилось. Зачем он пришёл?       — Мне нужен… — Рен сжал кулак, и Воскресение инстинктивно вздрогнул. Его руки были покрыты шрамами, и оба знали, какую боль они ему причиняли. Не думая, Воскресение взял его ладонь, пытаясь разжать пальцы. Рен не сопротивлялся. — Сон без сновидений. Ты можешь дать мне его?       — Без сновидений?       Сам Воскресение почти не видел снов — только кошмары о будущем или пустоту. Возможно, это был знак — прикосновение богов.       Разве боги видят сны?       Говорят, мы — сны богов…       — Я не могу… Он снится мне… дразнит, издевается… — голос Рена дрожал.       Воскресение медленно притянул его к себе. Одна рука всё ещё держала ладонь Рена, другая обвила его за талию. Он прижался лбом к его спине, чувствуя, как бешено стучит сердце мечника.       Он в ужасе. Я могу его успокоить.       Рен не реагировал на прикосновения — и это пугало ещё больше. Быть так близко к нему… было страшно и успокаивающе одновременно.       — Тот, кто является в твоих снах, не может добраться до тебя здесь, — прошептал Воскресение. — Церковь — святилище. Рен…       — Нет, это он. В моих снах, кошмарах, в душе… — Рен дрожал, сжимая его руку так, что стало больно им обоим. — Можешь ты дать мне покой или нет?       — Я могу приготовить отвар… — Воскресение пытался сохранить хладнокровие. — Кто мучает тебя? Рен, пожалуйста…       Это мог быть кто угодно. Жертва. Тот, кого Рен убил. Но почему-то он пришёл именно к нему, хотя избегал оставаться наедине.       Может, потому что нас что-то тянет друг к другу?       Его сердце… Я слышу, как оно бьётся.       — Я не могу… Тебе не нужно это знать, — Рен наконец вырвался, и Воскресение почувствовал холод от его отсутствия. — Он мёртв. Должен быть. Но продолжает мучить меня…       Рен ударил кулаком по столу. Воскресение схватил его за запястье.       — Не причиняй себе вреда, — умолял он. — Ты… убил этого человека? Это мучает тебя?       Он ожидал гневного отрицания или мрачного признания. Но Рен засмеялся — жутким, надломленным смехом, от которого перья Воскресения встали дыбом. Впервые он испугался этого человека.       — Я должен был, — прошипел Рен. — Должен был убить его. Тысячи смертей не хватит…       Он схватил Воскресение за плечи и прижал к стене. Нимб задрожал, а голова священника ударилась о камень.       Воскресение видел в его глазах боль, вину, страдание. Но сейчас там не было ничего, кроме безумия.       Ад горел в этих глазах.       — Ты точно как он… — голос Рена звучал чуждо, с нотками безумия. — Спокойный, контролирующий, идеальный… И такой же лживый! Ты врёшь мне этим взглядом. Как и он!       — Рен, — несмотря на страх, голос Воскресения был спокоен. Он ошибся. Это не жертва снилась Рену. Это мучитель. — Я не лгу. Клянусь.       — Ты лжёшь с каждым вдохом! — пальцы впились в плечи. — Сулишь прощение, покой… но это обман!       — Прости меня, — прервал его Воскресение. — Я недооценил твою боль. Ты не заслуживаешь таких страданий.       Глаза Рена пылали, как раскалённая лава. Он терял рассудок, возможно, путая его с тем, кто причинил ему зло.       Он не причинит мне вреда… он не в своём уме.       — Лжец! — Рен тряс его. — Надсмехаешься, манипулируешь… Я устал быть марионеткой! Ты говоришь о моих грехах, но твои — непростительны!       Я должен его успокоить. Любой ценой.       Он мог бы использовать силу, дарованную богом, но это сломает Рена.       И тогда Воскресение запел.       Для постороннего это выглядело бы безумием. Но он был галоианцем — и его голос обладал силой.       Он не пел с детства, разве что гимны в церкви. Но сейчас, в панике, он вспомнил колыбельную — ту, что пел сестре после смерти их матери.       Слова лились легко, высокий и нежный голос окутывал Рена. Мечник замер, будто очнувшись от транса.       Странное чувство… Петь для чьего-то спасения.       Но если это принесёт ему покой — хоть на мгновение…       Его голос затих. Рен ещё мгновение смотрел на него, затем разжал руки. Плечи Воскресения ныли от синяков, голова гудела от удара, но это не имело значения.       На лице Рена застыл ужас. Он медленно опустился на пол, вцепившись пальцами в затылок. Его взгляд был пустым, потухшим.       — Я не могу… остаться здесь, — голос Рена звучал сломано, полным ненависти. — Не могу…       — Прости меня, — Воскресение опустился рядом, обняв его за плечи. — Ты просил не успокаивать тебя силой, но я…       — Нет, — дрожь Рена теперь была от раскаяния, а не ярости. — Ты… ты должен был… Я… я…       — Я понимаю, — Воскресение говорил тихо, как будто убаюкивая. — Ты пострадал, Рен. Неважно, что ты думаешь… я понимаю.       Хотя он задавался вопросом: почему он спел, вместо того чтобы использовать силу? Это было бы проще. Но тогда, глядя в эти глаза…       Я знал, что нужно сделать. Возможно, я хотел спеть в последний раз… пока кто-то ещё может услышать.       — Это не оправдание. Ты… ты обманываешь себя, — Рен пытался злиться за него. — Я… причинил тебе боль…       — Ты принял меня за другого, — напомнил Воскресение. — Ты был не в себе.       Он никогда не видел Рена таким по-настоящему яростным. Как тот и предупреждал. Это было страшно. Но ещё и горько.       — Другого, — Рен глубоко вдохнул. — Этого человека… я правда хочу убить, священник. Как ты можешь… просто принять это…       Воскресение закрыл глаза, слушая боль в его голосе. Так много боли…       — Не только его. Других. Тех, кто…       — Кто причинил тебе зло? — Воскресение открыл глаза. — Этот человек ранил тебя… и другие тоже?       Рен молчал, всё ещё дрожа. Воскресение крепче обнял его за плечи, пытаясь собрать его, как разбитую вазу.       — Да, — наконец выдохнул Рен, и в этом признании было облегчение. — Да… и они остаются безнаказанными… как и я…       Воскресение смотрел на него и не мог поверить, что Рен не наказан. Его страдания были слишком очевидны.       — Когда справедливость бессильна, месть — естественная реакция, — сказал Воскресение. — Этот мир жесток. Люди страдают без причины… без искупления.       Мир погрузился в хаос, далёкий от изначального замысла. Воскресение знал это слишком хорошо.       — С тобой поступили ужасно. Я верю тебе, — его слова звучали слишком искренне. — Желать им возмездия… это естественно.       Его рука скользнула вниз, к вечным бинтам на руке Рена. Столько шрамов. Как он может говорить, что не наказан? Он расплачивался каждый день.       — Но эта ярость сжигает тебя, Рен, — осторожно продолжил Воскресение. — Ты становишься тем, кого я не узнаю.       — Нет. Ты ошибаешься, — перебил Рен. — Тот человек… которого ты видел… это и есть настоящий я. Гневный, мстительный…       — Не тот, кого я знал все эти недели, — поправил Воскресение. — Я вижу тебя. Твоё раскаяние, страх перед самим собой… Ты не эта ярость.       Это был зверь, которого Рен пытался укротить. Что-то, чего он боялся… но что, возможно, помогало ему в бою. Воскресение почувствовал ноющую боль в плечах — синяки уже формировались.       Может, поэтому он не может отпустить её совсем…       — Если бы те другие пришли сюда… — Рен внезапно поднял глаза. — Ты должен был бы дать им прощение. Это твоя работа. Твои слова… ничего не значат.       Воскресение замер. В словах Рена была горечь, но больше — примирение. Как будто он смирился с тем, что их простят… но не его.       Мир жесток ко всем нам, — напомнил он себе. Мы все в ловушке страданий.       — … Если бы они искренне раскаялись, — не мог отрицать Воскресение. — Но ты веришь, что они способны на это?       Молчание Рена было ответом.       — Я тоже злюсь, когда вижу, что с тобой сделали, — продолжил Воскресение. — За всё время здесь… я не видел в тебе зла. Не могу представить, как кто-то мог так ранить тебя. Кто-то, кому ты верил…       Человечество… Полное противоречий. Воскресение вспомнил свою судьбу — исчезнуть, чтобы они стали лучше.       — Но я не верю, что поддаваться гневу — правильный выбор, — он посмотрел Рену в глаза. — Но я понимаю.       — Понимаешь? — Рен усмехнулся. — Не может быть…       Воскресение замолчал. Конечно, почему бы этому человеку думать иначе? Его взгляд упал на забытое письмо.       — … У меня есть сестра, — тихо сказал он. — Она любит путешествовать… прекрасная певица. Она ездит по миру, пытаясь помочь людям своим голосом…       Он запнулся. Странное чувство. Он никогда не говорил о себе. Зачем? Он выслушивал других. Но сейчас…       — Но в одной из поездок её подстрелили, — пальцы Воскресения непроизвольно сжались. — Мы потеряли мать в детстве. Я боялся потерять и её.       Даже воспоминание сжимало грудь — страх… и да, даже сейчас, ярость.       — Но ей повезло — она выжила, — продолжил он. — Однако я ненавидел тех, кто сделал это с ней. Пытался помочь, и это в ответ…       — Прости… — голос Рена смягчился. — Я не думал…       — Эта ярость была естественна. Но если бы я поддался ей… я не был бы здесь сейчас, — Воскресение говорил тихо, как будто боялся разбудить что-то в Рене. — Мне повезло. У меня есть сестра. А мог бы… стать таким же, как ты.       Рен молчал. Оба молчали. Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как церковный колокол. Воскресение чувствовал себя странно. Он никогда не говорил о себе.       Зачем? Когда я вознесусь… всё это исчезнет. Даже память.       — Тебе не нужно было рассказывать это… чтобы оправдаться.       — Я не против, — Воскресение покачал головой, хотя и сам не понимал, почему сказал это. — … Я не смог бы простить тех, кто сделал это с тобой, Рен. Даже если бы они раскаялись. Я всего лишь человек… а церковь требует от меня совершенства.       Совершенства. Безупречного контроля. Даже сейчас его голос звучал ровно. Но, зная своё будущее, он понимал: это скорее отрешённость.       Всё, чем я являюсь, будет стёрто. Ради общего блага.       — Ты дрожишь, — заметил Рен. И правда — пальцы Воскресения дрожали на его плечах. — Ты боишься меня. И не без причины…       — Нет, — Воскресение отстранился. — Прости. Воспоминания о сестре… пугают меня. Но ты — нет. Я верю, что ты сможешь укротить эту ярость.       Он хотел верить в это.       Но что ещё сказать?       — Ты просил снотворное, — Воскресение поднялся. — Я приготовлю его. Ты заслуживаешь покоя.       Рен посмотрел на него, и в его глазах снова горел тот самый огонёк, который дарил Воскресение утешение.       Он ничего не сказал, лишь кивнул.       Если бы я мог сделать больше… Но скоро… я обещаю, ты будешь счастлив.       Воскресение подошёл к столу и начал смешивать травы. Рен прислонился к стене, наблюдая, как ловко двигаются пальцы священника, в отличие от его, изуродованных шрамами.       — Тот… кто предал меня, — пробормотал Рен. — Я слаб. Даже сейчас. Эти видения… иногда я хочу их видеть. Я… — он замолчал, прижав руку ко лбу. — Для него я сделал бы всё, — голос Рена дрогнул. — Всё. И я… сделал. Зная последствия. Потому что я…       — Ты любил его? — тихо спросил Воскресение.       Рен вздрогнул. Но вместо ярости его охватила горечь. Он кивнул.       — Не могу поверить, что говорю это… — прошептал он. — Ты не…       — Я лишь спел, чтобы успокоить тебя, — Воскресение продолжал готовить отвар. — Иногда нужно выговориться. Это естественно.       — Я думал… ты и так слышал слишком много.       Слишком много. Сколько ещё ему предстоит услышать? Но он не мог сказать этому человеку…       — Ты хотел уберечь меня от своей боли. Ты добрый, Рен, — Воскресение улыбнулся. — Даже если будешь отрицать.       — Буду. Но ты… упрямый.       Тишина. Лишь звук ножа, нарезающего травы.       — Ты всё ещё хочешь его видеть, — осторожно сказал Воскресение. — … Ты всё ещё любишь его?       — Я хочу убить его, — резко ответил Рен. — Как ты можешь спрашивать такое?       Да, это звучало противоречиво. Но ненависть и любовь, как верил Воскресение, были ближе, чем казалось.       Каким он был… этот человек, разрушивший его изнутри?       В груди Воскресения шевельнулось что-то новое — чувство, которое он не мог назвать. Он поставил чайник и отвернулся.       — Ты убиваешь его в этих снах? — спросил он. — Поэтому хочешь их повторять? Или… причина в другом?       Глаза Рена расширились. Он отвернулся. Этого было достаточно.       Причина в другом.       Как всегда.       — Я не хочу обременять тебя этим, — Рен снова отстранялся. — Мне нужен только отвар.       — Но иногда ты не принимаешь его, — Воскресение коснулся его руки. — Чтобы увидеть его снова. Я понимаю. Тебе не должно быть стыдно.       Рен напрягся при прикосновении, и Воскресение задумался: ненавидит ли он этого человека или лишь то, что тот совершил? Возможно и то, и другое. Даже сейчас он сдерживал своё сердце. Ирония в том, что Воскресение никогда раньше не слышал об этом человеке, не знал, кем он был. И всё же теперь не мог перестать размышлять.       Что на меня нашло?..       — Я был слеп к тому, каким он становился, — Рен снова отвернулся. — Возможно, вина действительно моя. За то, что он сделал… каким стал.       — Не мне судить, — Воскресение провёл рукой по его руке. — Но то, что ты до сих пор помнишь об этом, многое говорит о твоём характере, Рен.       Он замолчал, чувствуя странное беспокойство в животе без видимой причины. Всё было так сложно, как он и сказал. И всё же следующие слова сорвались с его губ, будто их произнёс кто-то другой.       — Каким он был? — спросил он. — Этот человек, преследующий твои сны…       Воскресение не знал, что хотел услышать. Было ли это простым любопытством? Желанием помочь Рену, узнав больше? Или он просто хотел наконец услышать что-то о мечнике, который так мало рассказывал о себе?       Но в глубине души он понимал истинную причину. Греховное чувство, столь незнакомое ему. Что-то, что сжимало грудь при мысли о важности этого человека для Рена. Что-то, чего он не хотел осознавать.       Он не ожидал ответа.       Рен посмотрел на него и поднял руку. Коснулся его щеки. Как всегда — нежно, словно перо скользнуло по коже. Его взгляд был подобен взгляду человека, всматривающегося в глубину колодца в поисках чего-то.       Воскресение не понимал, что тот искал.       Пока вдруг не понял.       — Он был… очень похож на тебя, — прошептал Рен.       Сначала Воскресение не осознал, но затем Рен сделал резкое движение — не гневное, а наполненное эмоцией, которую к нему никогда не обращали.       О…       Тепло расцвело на губах. Шрамы на пальцах Рена прижались к его щеке, а затем мечник осторожно притянул его ближе. Удовольствие пробежало по позвоночнику, о котором он даже не подозревал.       Воскресение никогда не целовался. Как священник, он находил утешение в службе, в помощи другим. Удовольствие было грехом. Желание — грехом. И всё же сейчас он хотел этого.       Его нимб за спиной завибрировал от восторга, и на этот раз он не смог его остановить. Рен, несмотря на прошлый опыт, был неуклюж, будто не касался никого так с тех самых пор.       Того самого времени…       Но Воскресение перестал думать. Его руки сами обвились вокруг шеи Рена, пальцы вплетаясь в тёмные пряди. Губы горели, рот наполнялся теплом — столько новых ощущений, и всё, о чём он мог думать, — ещё.       Теперь всё обрело смысл. Его взгляды, избегание Рена, боль в груди, когда они не могли остаться наедине…       И тут закипел чайник.       Резкий звук встряхнул Рена. Они разом отпрянули, дыхание прерывистое. Воскресение машинально шагнул вперёд, всё ещё в тумане, жаждая продолжения…       — Я не должен был… — Рен отступил, потупив взгляд. В его глазах снова появился стыд.       Воскресение смотрел на него, и постепенно разум вернулся к нему. Сердце бешено колотилось.       Он поцеловал меня.       Он провёл пальцем по своим губам, дрожа. Миллион мыслей, миллион эмоций.       — Тебе… не нужно извиняться, — прошептал он. Он не хотел, чтобы Рен мучил себя — не тогда, когда ему это так понравилось. Так сильно понравилось.       Но назад дороги нет…       Глупо. Конечно, глупо с его стороны. Но Воскресение не мог злиться на него. Разве что за то, что тот остановился.       Он отвернулся, выключив чайник.       Я тоже глупец.       — Мне… нужно идти. Я не могу остаться…       — Ты говоришь об этой комнате? — Воскресение пытался сохранять спокойствие, хотя сердце бешено колотилось. — Или о церкви? Рен, успокойся.       Грешно — но он хотел лишь одного: чтобы Рен повторил то, что сделал.       Но затем он вспомнил их разговор. Рен был уязвим, погружён в воспоминания. Увидев в нём черты прошлого возлюбленного, он потянулся к нему в поисках утешения.       Рен не смотрел на него, словно застыв на месте, но Воскресение знал, он сбежит, как только опомнится. Чтобы предотвратить это, он сжал его запястье.       — Всё в порядке, — сказал он мягко. — Я понимаю. Момент слабости…       Как он мог не понять? Хотя для него это было куда больше, чем просто момент.       Он всё ещё любит того человека, даже ненавидя его. Я не настолько слеп. Сколько исповедей я слышал? Как эгоистично было бы думать, что это не касается меня… Но эти эмоции — не для него. Всё будет стёрто светом божественности.       — Я причинил тебе боль, а теперь это…       — Всё в порядке, — повторил Воскресение твёрже. — Не терзай себя. Это был лишь миг. Ничего больше.       Миг. Ничего больше.       Даже если ощущение всё ещё пылало на его губах.       Он отпустил его и принялся готовить отвар, хотя сердце бешено стучало.       — Выпей это, — он протянул чашку Рену, который взял её, не глядя. — Я могу готовить для тебя каждую ночь. Или сделать сразу несколько порций, если не захочешь видеть меня так часто. Я пойму.       Рен молчал, погружённый в вину. А губы Воскресения всё ещё пели, жаждая прикосновения.       Я не настолько глуп.       — Спокойной ночи, Рен, — прошептал он. — Ты всегда можешь прийти ко мне. Всегда.       Он солгал.       Но пусть верит. Хотя бы сейчас.