Chapter 7
13 мая 2025 г., 21:25
Воскресение был рассеян, несмотря на все попытки сосредоточиться на будущем, долге и жертве, которую должен принести ради всеобщего блага.
Да. Я не могу ошибиться.
Прошло несколько дней с того поцелуя — мимолётного вкуса наслаждения, что сводило с ума стольких людей. Искушение. Истинное, глубинное искушение.
В редкие моменты рядом с Реном он старался не выдать себя. Не смотреть на его янтарные глаза, на губы, о которых думал так часто. Держался вежливо, собранно, контролируемо. Но между ними возникла дистанция.
Рен приходил за отваром большинство ночей. Но не всегда. И в те вечера Воскресение не мог уснуть. Он знал: Рену снится тот человек. Тень между ними, тот, кого Рен и любил, и ненавидел.
Размышлять об этом недостойно меня.
Он думал помолиться, чтобы обрести равновесие. Но боялся. Боялся, что слухи дойдут до приёмного отца. А подобные чувства точно заслуживали наказания. Желание было тем, чего он не смел испытывать. До сих пор не испытывал.
Я подавлю эти чувства. Возьму себя в руки.
Ревность, досада, желание… всё, что нужно было искоренить. Он даже постился, ограничивая себя в еде ещё строже. Возможно, это было скорее наказанием, чем очищением.
Прости меня. Это недостойно.
Над ними висела новая луна, небо было чёрным, усеянным редкими звёздами. Каждое новолуние Воскресение выполнял один и тот же ритуал. Обычно — рутинный. Сейчас — желанное отвлечение. Необходимое.
Рен не пришёл за отваром. От этого тоже хотелось убежать.
Этот человек вообще…
— Ты слушаешь, Воскресение? — резкий голос вырвал его из раздумий. Отец-Настоятель смотрел на него холодно. — В последнее время ты рассеян.
Он не мог отрицать очевидного. Склонил голову, изображая смирение.
— Простите. Обещанный день приближается… — нашёл он. — Остались считанные месяцы. Я не в силах полностью сдержать волнение.
— Если ты не подготовишься, это станет потерей для церкви. Для всего, над чем мы трудились, — Вуд не смягчал слов. — Ты готовился годами, Воскресение. Не позволяй ничтожным помехам разрушить всё у самой цели.
— Никогда, Отец-Настоятель. Я готов.
Но можно ли быть готовым к такой участи? Каждое новолуние одно и то же. Когда он принимал в себя силу богов, его разум должен был быть чист, а цель ясна. Никаких отвлечений. Ему предстояло привыкнуть к изоляции, отрешенности.
Оттого мои сны так пусты. Память подводит.
Отец отвел для этого холодную, темную комнату глубоко под церковью. Воскресение ненавидел спускаться туда. Но именно так он будет существовать после завершения плана.
Ради этого я жил.
Запах земли был густым, но в самой комнате ни намёка на него. Он разделся в темноте. Даже ткань одежды не должна отвлекать.
Затем сел посреди каменного помещения и начал дышать медленно. Комната была особенной. Никаких звуков. Никакого света. Камень — температуры тела. Ничего нельзя было почувствовать.
Он был совершенно один.
Человеческое тело не выносило такого. Без сигналов извне оно начинало сходить с ума. Воскресение проходил через это много раз, но его хрупкое тело всё равно быстро сдавало.
Моё тело — не я. Оковы. Только разум имеет значение.
Сначала приходили звуки: грохот, которого не могло быть. Мозг, не вынося пустоты, выдумывал крики — те самые, что раздавались, когда разрушали его родину. Раньше они пугали. Теперь же был равнодушен.
Равнодушие — вот, что мне нужно.
Затем начались галлюцинации.
Закрытые веки не спасали. Перед глазами плясали цвета — мозг пытался заполнить пустоту. Воскресение подавлял эти инстинкты.
Сколько времени прошло?
Ощущалось, будто вечность. Часов не было. Он знал, если останется здесь слишком долго — задохнётся. Но несколько часов выдержит.
А может не прошло и минуты…
Он пытался думать только о чистом, преданном служении. О том, что его тело лишь оболочка. Но среди галлюцинаций всплывали воспоминания.
Здесь память изменяла. Тренировки превращали его в сосуд, а у сосудов нет воспоминаний, желаний, снов. Скоро он потеряет их окончательно.
Но только здесь я снова чувствую то прикосновение.
Мозг цеплялся за любую стимуляцию. Всего несколько дней прошло, но ощущение поцелуя Рена уже стиралось. Он помнил факт, но не ощущение. От этого накатывала тоска, которую он тут же давил.
Мне это не нужно. Не…
Он сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони, лишь бы почувствовать что-то. Дышал ровно, слишком частое дыхание могло убить.
Нельзя помнить вкус поцелуя.
Но сердце бешено колотилось.
Я должен успокоиться, иначе задохнусь.
Рен разрушил равновесие. Мысли о нём были помехой, но он преодолеет это. Он и не желает меня. Он хочет другого.
Сердце стучало, заглушая всё. Кровь гудела в ушах. Дыхание сбивалось. Он боролся за контроль.
Нет. Не сейчас.
Он переключился на другие мысли: о страданиях, которые видел, о сестре, о Рене, о прихожанах… Всё это он остановит. Станет мучеником, пожертвовав собой ради них.
Для чего ещё я живу?
Даже жизнь Воскресения-священника имела смысл, лишь как ступень к вознесению. Постепенно дыхание выравнивалось.
Я спокоен, как гладь воды. Стану светом, что принесёт им радость. В этом — мой высший смысл.
Даже если придётся забыть так много… он не пожалеет. Слишком многое поставлено на кону.
Столько цветов вокруг… которых нет. Как и мимолётная радость, что людям не дано вкусить по-настоящему.
Никто не видел его. Никто не подтверждал, что он существует. Может, он уже задохнулся? Может, мёртв? Труп ведь тоже ничего не чувствует.
Неважно. Я откажусь от всего — даже от этих красок. Моя участь будет ещё беднее. Но для остальных богаче.
Так и надо.
Воскресение слышал многое: крики, вопли, мольбы о помощи. В галлюцинациях мать пела, успокаивая их под рушащимися стенами, а сестра выступала на величественной сцене перед миллионами. Его глаза, которые он уже не мог назвать золотыми, застилали эти видения.
Раз за разом, с почти маниакальной настойчивостью, он напоминал себе: это не имеет значения, абсолютно ничего не значит. Если эти страдания — цена за мирную жизнь других, он заплатит её без тени сомнения.
Я не должен дрогнуть.
Когда его наконец выпустили из этой беззвучной, лишённой ощущений комнаты, свет из открытой двери ударил по глазам, вызвав физическую боль после долгой тьмы. Его уши, привыкшие к абсолютной тишине, отказывались воспринимать человеческую речь как что-то осмысленное. Он механически оделся — ткань одежды казалась неестественно грубой, почти чужеродной на коже. Он даже не пытался понять слова, обращённые к нему. Это не имело значения.
Я всё больше отдаляюсь от понимания людей вокруг. Такова расплата.
Несмотря на это, он изо всех сил старался не показывать свою дезориентацию. Держался с привычной безупречностью, даже когда звуки, свет, само существование мира обрушивались на него с невыносимой интенсивностью. Поднявшись обратно в церковь, он молча отпустил сопровождающих служителей. Его голос прозвучал странно: он словно забыл, как звучит его речь.
Воскресение пытался сохранять достоинство, но всё же споткнулся по пути в комнату. Это происходило не впервые. И он знал — однажды это падение станет последним.
***
Я освежую этого кота. Швырну его в самый адский огонь и буду смеяться, предвидел он это или нет, смеяться над тем, что он со мной сделал. У Рена не было листа со списком тех, кто причинил ему зло, но память хранила каждую обиду с фотографической точностью. Особенно, когда им овладевал гнев, тогда лица обидчиков становились особенно чёткими, а ненависть обретала почти вкусовые качества. Элио стремительно приближался к вершине этого мрачного рейтинга. Это, должно быть, издевательство. Неужели он знал, что всё зайдёт так далеко? Рен отказывался верить, что Элио мог предвидеть, как его чувства к священнику… углубятся. Что он отвлечётся от истинной цели здесь, что будет снова и снова погружаться в эту адскую бездну, которую заслужил. То, что он причинил боль священнику, мучило его куда сильнее, чем тот мимолётный поцелуй. Если поцелуй преследовал его днём и ночью, искушая возможностью большего, то вспышка насилия стала жёстким напоминанием о его никчёмности. Опасности. Причине, по которой он не должен был здесь находиться…! Рен был всего лишь оружием в руках Элио, клинком для исполнения его замыслов. Таков был их договор. Он не соглашался участвовать в этих играх, подвергать опасности тех немногих невинных, кто не заслуживал его ярости. Я потерял контроль. Этого больше не должно повториться. Но рядом с Воскресением так легко было забыться. Тот предлагал ему прощение, понимание, тепло — нечто, чего Рен никогда прежде не знал. Он был добр, сострадателен, спокоен и умиротворён. Рен чувствовал, как его снова и снова тянет к нему. Он желал его. И в этом были отголоски его чувств к Дань Фэну, хотя он прекрасно понимал, что они разные. Он не обманывал себя. Но эти эгоистичные эмоции — привязанность, забота… такие же, как он испытывал к тому, кто сломал его и превратил в то чудовище, которым он стал. Эта мысль вызывала в нём ещё большее отвращение к себе. Кто он такой, чтобы осмеливаться прикасаться к Воскресению этим телом? Набитым божественным нектаром, амброзией, что никогда не перестанет течь. Это отвратительное тело, восстающее снова и снова; ходячий труп, который нельзя убить окончательно. Но Воскресение реагировал на него не так, как реагируют на мертвеца. Нет, и это было худшей частью. Многие воспоминания Рена были смутными, но этот момент почему-то оставался кристально ясным даже спустя дни: нежность кожи Воскресения, как тот растаял в поцелуе, с какой готовностью шагнул вперёд после, словно умоляя без слов, чтобы Рен прикоснулся к нему снова, подарил ещё мгновение этого… Всё это запечатлелось в его памяти с пугающей чёткостью. Он не мог забыть. Рен надеялся, что однажды мара заберёт и эти воспоминания, как забрала столь многое. Потому что это было проклятым искушением. Но насилие пугало больше. Он едва не причинил священнику настоящий вред. Неужели этого хотел Элио? Чтобы он окончательно потерял контроль и убил священника? Была ли это какая-то извращённая шутка? Почему ему не дали сценарий? Потому что знали, что он откажется? Эта мысль вызывала тошноту, и он мог лишь уговаривать себя, что должен быть здесь ради другой цели. Должно быть. Должно. Церковь была подозрительным местом, он это чувствовал. Как перешёптывались служители… Рен пытался подслушать, что мог, отчаянно ища отвлечения от своих растущих чувств к священнику, но узнавал немного. А сам Воскресение… Он не скажет мне правду, даже если я спрошу. Так он говорил себе. Но в действительности это было лишь оправданием, чтобы держаться подальше от человека, который будил в нём столько эмоций. Рен не хотел снова причинить боль, рисковать его жизнью. Он приходил лишь каждые несколько ночей, чтобы получить отвар, облегчающий ночные кошмары. К его облегчению, снадобье работало, как и обещал Воскресение. Дань Фэн больше не являлся во снах, и Рен был искренне благодарен за это. Он не хотел знать, что скажет ему дракон, как будет насмехаться над поступками и мыслями. Вожделеть священника… Неужели нет предела моему саморазрушению? В эту ночь Рен снова пришёл к Воскресению. Но, когда он постучал в дверь, ответа не последовало. Странно. Было немного позже обычного, но он не думал, что священник ложился спать сразу после их ночных встреч. Он постучал снова через несколько минут — тишина. Другой служитель, заметив его колебания у двери, пробормотал, что у Воскресения срочные дела, связанные с церковью. Рен нахмурился, наблюдая, как тот поспешно удаляется. Срочные дела. Среди ночи… Очень странно. Что бы ни происходило в церкви, Рену приходилось с неохотой признать, что Воскресение, скорее всего, был в курсе, как бы его это ни тревожило. Он был священником высокого ранга, имел доступ к тайнам. Тот разговор с приёмным отцом, который Рен подслушал, тоже указывал на то, что Воскресение знал больше, чем говорил. Я не верю, что священник способен участвовать в чём-то, что причинит вред другим. Но это всё равно подозрительно. Он также знал, что без того отвара не уснёт. С неприятным ощущением в животе он задержался в коридоре у двери Воскресения, прислонившись к перилам и глядя на ночное небо. Новолуние оставило небо тёмным и зловещим. Рен прикинул — с его прибытия прошло два полных лунных цикла, а теперь — ещё половина. Я задержался здесь слишком надолго. И всё же Элио велит мне оставаться. Снова и снова. Если бы он попытался уйти, сценарий неизбежно вернул бы его обратно. Какая-нибудь «случайность» подстроилась бы, заставив вернуться в церковь против воли. Бороться было бессмысленно. Он сжал перила, глухо вздохнув. Нет, главное сейчас — сохранять спокойствие. Какое издевательство. Может, Элио устроил это испытание специально, чтобы проверить его самоконтроль. Что творится в голове у этого кота — знать не хотелось. Понять такое существо всё равно невозможно. Но это не помешает мне… высказать ему всё, что я думаю. Если это проверка, то крайне рискованная. Возможно, необходимая, но не без последствий. Он не хотел причинять вред священнику. Просто… Я должен держать себя в руках. Он наконец услышал, как поёт галоианец, но при каких позорных обстоятельствах! Напряжённый голос, пение ради спасения собственной жизни, чтобы усмирить его ярость. Какое расточительство для галоианца… и виной всему — он. И всё же это была прекрасная песня. Если сосредоточиться, её отголоски всё ещё звучали в памяти. Ещё одно воспоминание, от которого нельзя избавиться, но, в отличие от живого исполнения, оно не приносило успокоения. Если это единственный способ услышать такое… оно того не стоит. Рен застыл, уставившись в бескрайнюю тьму неба. Время текло для него так странно, что он едва ощущал его. И всё же, когда в конце коридора раздались шаги, он понял: прошло несколько часов. Слишком долго он простоял здесь, думая о той песне. Оттолкнувшись от перил, он увидел Воскресение — тот возвращался в свою комнату в такой поздний час. И сразу стало ясно, что что-то не так. Его походка… сплошные спотыкания и чуть ли не падения. Не думая о дистанции, Рен бросился к нему, подхватив под руку. Воскресение вздрогнул от прикосновения, подняв на него мутные, несфокусированные глаза. Рен инстинктивно прикоснулся к его лицу. Он ранен. Кто-то сделал это с ним. — Кто это сделал? — тут же вырвалось у Рена, гнев поднимался, как лава, хотя он пытался его задавить. Первая мысль: кто-то причинил ему вред. Воскресение дрожал, будто побывал в леднике, а лицо покрывал липкий пот. Если не рана, то серьёзная болезнь. — Рен… — священник с трудом сглотнул, пытаясь сосредоточиться на нём, но безуспешно, — Я… прости. Ты не пришёл… и я подумал… Новая волна ярости. Он снова уходит от ответа. Но на этот раз Рен сдержался. Не навреди ему. Если дать волю гневу — так и случится. — Не думай об этом, — он помог священнику дойти до комнаты, распахнул дверь и усадил на кровать. — Ты выглядишь, как смерть. А я её видел достаточно… — Не… сомневаюсь, — Воскресение снова содрогнулся. Рен растерялся. Тот протянул руку, слабо сжал его плечо, потом ещё раз. Это хрупкое, едва ощутимое прикосновение напугало его больше, чем удар. Что с ним происходит?.. — Ты здесь… — пробормотал Воскресение. — Твой отвар… я могу… — Нет, — Рен был категоричен. Болен он или ранен — неважно. Сейчас не время для отвара. — Ты в ужасном состоянии. Ты… — Я боялся, что забыл, как звучит твой голос, — перебил его Воскресение. — Рад… что слышу его снова. Как грешно… прости меня, Боже… я… — Ты бредишь, — резко сказал Рен, отстраняясь. — Тебе нужно… чёрт побери… Для начала — вода. Хотя бы это. На столе стояли ингредиенты для отвара; Рен отодвинул их, налил воду в кубок, стараясь не дрожать. Руки хотя бы в этом его ещё слушались. Воскресение был слишком слаб, поэтому Рен сам поднёс кубок к его губам, наклонив, пока тот не сделал глоток. Он выглядел таким хрупким… Как птенец, выброшенный из гнезда слишком рано. — …Благодарю, — с трудом выговорил Воскресение, отворачиваясь, — Не хотел… беспокоить. Прости. — Прощаю, — мгновенно ответил Рен. — Где ты был? Служители сказали, что срочные дела. Какие дела доводят тебя до такого? Воскресение замолчал, опустив взгляд. Снова попытка уклониться. Придумать ложь. Рен приподнял его подбородок, заставляя встретиться взглядом. Не солжёшь теперь. — В последнее время я… плохо ел, — наконец выдавил Воскресение, звучало это как отговорка. — Рен, я не могу… рассказывать о делах церкви. Я… Рен выругался, отпрянув, но Воскресение схватил его за запястье, не давая уйти. Этот слабый, дрожащий захват не удержал бы и котёнка. Но Рен замер, не мог же он вырваться и причинить ему ещё больше боли? Нет. Не могу… — Я должен поститься… очиститься, — голос Воскресения стал горьким, — ибо отягощён грехом. И даже сейчас… даже теперь… я сталкиваюсь с искушением. С эгоистичными, греховными порывами. Дыхание Рена прервалось. Причина могла быть только одна. Он сам. Мало того, что он осквернил себя — теперь оскверняет единственного, кто проявил к нему бесконечное сострадание. Таков итог близости с ним. С чудовищем, недостойным жизни. Которое должно было давно исчезнуть в пучине вечного забвения. А вместо этого — здесь. В таком состоянии… — Я должен быть совершенен. Я должен избавиться от желаний, — слова Воскресения лились, будто он годами ждал возможности их выговорить, — я заставляю себя забыть то, что искушает меня, но я… — Я понимаю, — голос Рена был твёрдым, — я уйду. Не стану больше обременять тебя, священник… — Нет… — в отличие от него, голос Воскресения дрожал от отчаяния, — ты только и делаешь, что бежишь, Рен. Бежишь от прошлого… а теперь бежишь от меня. Разве не так? Он прав. Я всё это время просто бежал. Мысль должна была вызвать ярость. Возможно, он действительно научился сдерживаться, потому что гнев не пришёл. Только горечь. Может, он не так уж и отличается от тех, кого преследовал — от тех, кто бежал от своих поступков. Неужели он стал таким же? — Я не могу остаться, — твёрже сказал Рен. — Я… и так сделал достаточно… Да. Он и так причинил этому человеку слишком много вреда. Если невинность, рассудок и счастье Воскресения — цена за идеальный мир Элио, за его безупречный сценарий… Рен не хотел видеть такой мир. Не хотел видеть реальность, построенную на страданиях этого человека… — Ты искушаешь меня… но ты напоминаешь мне о радости, и я хочу цепляться за неё, когда больше не за что, — голос Воскресения понизился. Он поднял руку, коснувшись щеки Рена. Тот напрягся, но не отстранился. Не смог отказаться от этого тепла, от этой мучительной… допустимости. — Воскресение, — Рен произнёс его имя, будто впервые, — тебе не стоит… Но, когда он встретился с этими золотистыми глазами — тёплыми, полными желания и всепрощения — все мысли покинули голову. Воскресение не знал, кто он такой. Не знал, что перед ним чудовище, не заслуживающее спасения. Грешник до мозга костей, на чьём клинке остались сотни жизней. Он не знал. Это было несправедливо. Но жизнь вообще несправедлива. Как он может говорить, что я напоминаю ему о радости? О чём-то, за что можно цепляться?.. Что он имеет в виду?.. Рен дрожал и чувствовал, как дрожит Воскресение. Но его взгляд был твёрдым, ярким, тёплым. Несмотря на бури, бушевавшие в каждом из них, происходящее казалось… неизбежным. Таким же неизбежным, как сценарий, написанный тем проклятым котом. На этот раз Воскресение наклонился первым. Первым прикоснулся губами к его губам. Удивительно уверенный жест для священника, терзаемого чувством вины. Его поцелуй был мягким. Всё, что делал Воскресение, было мягким. Рен знал, что должен уйти. Ради них обоих. Именно этого он пытался избежать. Позже Воскресение будет молить о прощении за свою слабость, за то, что поддался искушению. Сам он никогда не попросит прощения. Даже если и считает это грехом, он не смеет надеяться на милость. И всё же, даже осознавая это, даже чувствуя в самой глубине души правду... Я не могу Я не могу. Его рука скользнула к шее Воскресения, коснулась челюсти, когда ответил на поцелуй. Несмотря на все мысли, твердившие «уйди», он не мог. Не мог отказаться от этого клочка рая, которого не заслуживал. Никогда не заслуживал. Особенно от того, кто смотрел на него этими золотыми глазами. Кто видел в нём гораздо больше, чем он стоил. Кто был совершенно… безумен. Рен забыл о своей миссии, о странной церкви, в которой они находились. Впервые в жизни он забыл даже о Дань Фэне, чей перерождённый образ всё ещё звал его. Всё это исчезло, когда он снова поцеловал его. Мысли занимал только он. Воскресение. Мягкий. Такой… такой мягкий… Слишком мягкий для кого-то вроде него. И всё же… — Я… — Воскресение сладко ахнул, прервав поцелуй, чтобы перевести дыхание (Рену, конечно, воздух был не нужен). — Рен, я не могу… Я знаю. Я тоже. Рен не думал. Не мог думать. Он снова поцеловал галоианца — сильнее, страстнее, — затем переместил губы к его челюсти. Звуки, которые издавал Воскресение, когда он поднимался выше, были ни на что не похожи. Мягкие, мелодичные, как части песни… Его крылья трепетали у висков. Рен коснулся губами его уха, затем ближайшего крыла. Реакция последовала мгновенно: тихий стон сорвался с губ Воскресения. Греховный звук… и он зацепил Рена. Он был уверен: Воскресение никогда раньше не издавал ничего подобного. И теперь ему хотелось слышать это снова и снова. Священник и так слишком редко позволял себе удовольствия. Рен с наслаждением продолжил целовать крыло, чувствуя, как под губами дрожат маленькие мышцы, как перья напрягаются и расправляются. Судя по тому, как ёрзал Воскресение, ощущения были очень интенсивными. — Я… никогда… ах… Да, он определённо никогда такого не испытывал. Рен снова коснулся крыла губами, затем перешёл ко второму, столь же чувствительному. Оно было слегка проколото, и он зацепил зубами одно из украшений, слегка потянув. Воскресение снова вздрогнул от наслаждения. Священник. Вот же чёрт. Он делал это со священником, с человеком Божьим, с тем, кто никогда в жизни не знал подобных удовольствий. Рен опустился к его шее, но Воскресение остановил его жестом. — Я просто… — он сглотнул, и Рен удивился его растерянности. Обычно Воскресение всегда сохранял контроль, был собран и безупречен. Но сейчас он с трудом подбирал слова, — …позволь мне… тебя… Даже недоговорённое было понятно. Рен замешкался, но в текущем состоянии не мог придумать ни одной причины отказаться. Он так давно не знал подобного рая… Так давно, что забыл, каково это. В каком-то смысле он чувствовал себя таким же новичком, как Воскресение. Ирония… Чтобы успокоить священника, он откинулся на кровать, увлекая его за собой. Воскресение ахнул, посмотрел на него сверху вниз, и его медовый взгляд снова помутнел. Через мгновение он уже целовал Рена снова, и их губы двигались в идеальном ритме, будто галоианец дирижировал им, играл на нём, как на скрипке. Так тепло… Так тепло… — Рен, ты прекрасен, — прошептал Воскресение, прерывая поцелуй. Рен счёл это утверждение крайне несправедливым, потому что сейчас, с раскрасневшимися щеками и учащённым дыханием, Воскресение был куда прекраснее. — Ты… восхитителен. Более ангельский, чем я. Ты… — Ты — галоианец, — напомнил Рен, дразня его левое крыло пальцами. Воскресение вздрогнул, будто от удара молнии, когда лёгкие круговые движения коснулись мышц, — у тебя даже есть нимб. Это было правдой. И сейчас этот нимб слабо вибрировал. Похоже, когда Воскресение переживал сильные эмоции, он выходил из-под контроля. — М-может быть… — Воскресение попытался отстраниться, — …но это не меняет моих слов. Твоё тело… я знаю, ты ненавидишь его. Рен отвел взгляд, и его накрыло острое ощущение, что нужно прекратить. Оттолкнуть и уйти из комнаты. Такой момент больше не повторится. Но это было несправедливо… — Здесь нет ничего прекрасного, священник, — проговорил Рен. — Тебе стоило бы выключить свет. — Нет, — голос Воскресения неожиданно стал резким и твёрдым, — нет… я хочу видеть тебя, клянусь. Твоё тело покрыто шрамами, но оно достойно поклонения не меньше любого другого. Позволь мне доказать это, Рен. Он должен был отказаться. Сейчас же. Воскресение явно не в себе. Этот блеск в глазах заставлял думать, будто он… но такого просто не могло быть. Не было мира, в котором Воскресение сделал бы что-то подобное, не будь он до сих пор в бреду. И всё же… Как можно было отказать этим сладким словам? Этому умоляющему, уверенному взгляду? Взгляду, который уже раздевал его? Люди не прикасались к нему. Уж точно не с таким благоговением. Никто не делал этого так долго… И вот сейчас… Ему это нужно. В его взгляде… Ему правда нужно. И мне тоже… — Я не причиню тебе боли, клянусь, Рен. Я… — Я верю, — ты — не я. — Утром ты пойдёшь молиться и попытаешься забыть, что это было. Ты знаешь это. — Нет, — снова этот странно мощный, уверенный голос, — это… это я никогда не захочу забыть. Обещаю тебе, Рен. Я сохраню эту память о тебе… как самую драгоценную. И я… даже, если согрешил… я не стану раскаиваться. Никогда. Рен не думал, что Воскресение лжёт. Но он был уверен: тот ошибается. Кто захочет прикоснуться к такому, как он — проклятому, грешному — и не молить о прощении? Кто не захочет забыть? И всё же… я не могу ему отказать. Я не изменился. Рен не хотел рисковать и причинить боль, поэтому позволил тому оставаться сверху. Он снова подумал, что Воскресение мог бы выключить свет… но был рад, что может видеть его. Тот и правда был прекрасен: небесный и ангельский. Галоианцы… все они красивы, но этот — самый поразительный из всех, кого он видел. Он снова дотронулся до крыла, пальцы скользнули по пирсингу, впившемуся в нежную кожу. Воскресение закусил губу, глаза закрылись в блаженстве. — Приятно? — спросил Рен, хотя знал ответ. Часть его просто хотела услышать, как священник с трудом признается в этом. Тот приоткрыл один глаз, смотря на него с лёгким раздражением. — Разве… это не очевидно… — выдохнул Воскресение, — ты дразнишь меня… — Разве просьба подтвердить твоё удовольствие — издевка? — Рен медленно приподнялся, удерживая Воскресение на коленях. Тот сглотнул, когда его губы вновь коснулись шеи, спускаясь ниже. Он чувствовал каждое движение под кожей, инстинктивное, нежное. Осторожно, очень осторожно, он потянул воротник священника. Дыхание Воскресения участилось, но он не остановил его. Когда забинтованные пальцы Рена скользнули по груди, всё тело галоианца содрогнулось, каждый мускул выдавал восторг. Удовольствие так чуждо ему. Возможно, так же чуждо, как и мне. — Так хрупок… — пробормотал Рен скорее для себя, — и бледен… — Не думаю, что… комментарии необходимы, — Воскресение пытался сохранить самообладание, — не считал тебя… таким сентиментальным, Рен. — Это ты сказал, что хочешь сохранить это как драгоценное воспоминание, — пальцы скользнули по талии, губы опустились к ключице, — сентиментальность… здесь неизбежна. Столько вещей казались предопределёнными. Зубы, впивающиеся в ключицу… никогда не думал о таком, но теперь это чувствовалось единственно правильным. Будто сама судьба вела сюда Раб Судьбы, как же. Рен попытался расстегнуть пуговицы на рубашке, но пальцы были слишком неповоротливы. Воскресение понял его намерение, вспыхнул розовым и сам начал расстёгивать одежду, медленно освобождаясь от привычных одеяний. Рен не мог сдержать возбуждения при таком зрелище. Стеснительные, смущённые движения Воскресения были куда соблазнительнее уверенных действий. Его лицо пылало так, что Рен почти забеспокоился, не слишком ли кровь прилила к голове. Он притянул его ближе, целуя линию челюсти, пока тот раздевался. — Вижу, это лицо не привыкло к такому выражению… Воскресение покраснел ещё сильнее, окончательно снимая рубашку. Рен не удивился, увидев вторую пару крыльев на его талии — темнее, чем те, что у висков. Они всё ещё были плотно прижаты, и он осторожно провёл пальцем под одним, пытаясь отодвинуть. — М-м…! — Воскресение напрягся, схватив его за запястье. Он весь напрягся, похоже, эти, обычно спрятанные крылья, оказались куда чувствительнее, чем можно было предположить. Для него это настолько ново, что кажется в разы интенсивнее. — Хочешь, чтобы я остановился? — Рен прошептал у самого уха. — Если ты желаешь… — Н-нет, я просто… — он сглотнул, — Не ожидал… ах… Рен продолжил, пальцы скользили по кончикам перьев, исследуя изгибы крыла. Лицо Воскресения пылало, когда он перешёл ко второму, разворачивая его от талии с той же нежностью. — Рен… — его дыхание стало прерывистым, он ёрзал на коленях. — Рен, о… Рен знал — его пальцы недостаточно ловки, чтобы доставить ему всё, чего тот заслуживает. Но он мог хотя бы это. Он снова поднялся к его губам, целуя грудь, шею, челюсть, прежде чем слиться в поцелуе. Даже сейчас он боялся быть слишком грубым. Но Воскресение отвечал страстно, жадно, с неожиданной уверенностью. Его руки обвились вокруг шеи Рена, притягивая ближе, пальцы впились в волосы, слегка дёргая. Конечно, он был слишком слаб, чтобы причинить боль, но лёгкое потягивание всё равно сводило с ума. — Рен… — он задыхался между поцелуями, — Рен, прикоснись ко мне, прошу. Докажи, что я существую… что это реально… Странная просьба, но сейчас и сам Рен цеплялся за каждое ощущение, подтверждающее действительность. Пальцы снова скользнули по крыльям, прежде чем углубить поцелуй. Тело Воскресения дрожало, крылья трепетали под прикосновениями, жаждая большего. Внезапно он дёрнул бёдрами, когда Рен провёл языком по нижней губе. В голове звенело, мысли путались, но для этого не нужно было концентрации. Совсем. Прервав греховный поцелуй, он снова принялся за крыло, пальцы продолжали исследовать второе: результат был столь же интенсивным. Воскресение застонал высоко, сладко, переливчато. Настоящий ангел. Каждый звук был мелодичным, словно колокольчик, эхом отдавался в теле Рена. Он никогда не слышал ничего подобного. Целая симфония удовольствия… греха… — Боги, Рен, да, да… — его голос был песней, и Рен задумался, может, галоианцы по природе говорят напевно, а среди людей намеренно сдерживаются. — Я… прошу… Рен слегка прикусил. И Воскресение содрогнулся так, будто вот-вот разлетится на осколки. Одна рука Рена опустилась ниже, к животу, пальцы водили круги по чувствительной коже. Священник снова дрожал. — Я могу дать тебе больше, — тихо сказал Рен, — если ты уверен. — Да, — ответ без раздумий — удивительно для обычно рассудительного. — Ты нужен мне, клянусь. Я поклянусь чем угодно… Рен дотронулся до пуговицы на брюках, сомневаясь, сможет ли расстегнуть их сам. Скорее всего, нет. Не понимаю, почему он хочет такого, как я. Но желание было очевидным. Каждое прикосновение к крыльям вызывало такую искреннюю реакцию. Священник жаждал именно его. Грешника. И я хочу его. Да. И я не раскаиваюсь. Где-то глубже ещё тлела вина, но её подавляла жажда к сияющему созданию. Крылья трепетали, моля о прикосновениях, даже таких неумелых. Странно — эти повреждённые пальцы всё ещё могли дарить наслаждение. Сюрреалистичное, почти нереальное чувство. — Что ты…? Вопрос оборвался, когда Рен опустился на колени. Безопаснее так — повреждённые руки не выдержат трения, а идти дальше сегодня… Он готов, но я не уверен, что это правильно. Пока что. Даже эта уступка была немыслима ещё несколько дней назад. Этот человек сломал все барьеры, перевернул мир. Отбросив мысли, он стянул брюки, обнажая ещё больше идеальной кожи. Его губы коснулись лодыжки, косточки, поднялись по голени, колену, бедру… — Ох… Когда губы поднялись выше, Воскресение снова заёрзал, не в силах вынести ощущений. Даже это вызывало такую бурную реакцию. Рен поражался, насколько отзывчивым оказался этот обычно сдержанный человек: его стоны, прерывистое дыхание, дрожь. Каждый звук складывался в прекрасную симфонию, столь же завораживающую, как та песня, что священник пел для него. — Рен, прошу… — голос звучал настойчивее. — Я хочу… — Уверен? — пальцы задержались на краю нижнего белья, — если передумаешь… — Если передумаю, скажу прямо, — Воскресение сжал край простыни, суставы побелели от напряжения, — я не настолько хрупок, как ты думаешь. Видимо, так оно и было. Вряд ли он оказался бы здесь в таком положении будь иначе. Не отрывая взгляда от его лица — от этого выражения, полного эмоций и беспокойства — Рен освободил его от последней преграды. Взгляд невольно скользнул вниз. Тело священника явно жаждало прикосновений, возбуждение было очевидным. Рен задался вопросом: неужели тот настолько чист, что никогда даже не прикасался к себе сам? Вполне вероятно. Несмотря на все заверения, смущение читалось в каждом движении. Погасить свет было бы милосерднее. Не понимаю, зачем ему видеть всё так отчётливо. Сам он не делал подобного сотни лет. Но ради Воскресения, ради этого священника, давшего ему так много, был готов вспомнить забытые навыки. Осторожно, с прежней бережностью, провёл языком по всей длине, наблюдая за реакцией. Она последовала мгновенно, спина выгнулась дугой, из уст вырвался поток слов, вновь звучавших как часть песни. Высоких, подобных трели флейты. Его рот был единственным инструментом, способным доставить такое удовольствие. Лёгкое движение языком по головке, затем губы сомкнулись вокруг, осторожное всасывание… — Звёзды небесные… — Воскресение запрокинул голову, и Рен увидел его лицо, расслабленное, в блаженстве. Ещё один стон. — Рен, да, именно так, прошу… Склонный к послушанию, он взял в рот больше, начав медленные движения вверх-вниз, давая привыкнуть к новым ощущениям. Они должны быть ошеломляющими… Как и ожидалось, рука Воскресения вцепилась в его волосы. Пальцы сжались, пропуская между собой тёмные пряди. Осознав резкость, он тут же ослабил хватку. — Прости, я не… — Рен высвободился, прервав процесс. — Делай то, что нравится, — голос звучал хрипло, — ты не можешь мне навредить. Дёргай сильнее. Воскресение уже открыл рот для возражений, но в этот момент губы снова обхватили член. У слов Рена был двойной смысл: во-первых, он знал, священник не сможет сдержаться, что тут же подтвердилось резким рывком. Во-вторых… низкий стон, вырвавшийся у него самого в ответ на это движение, говорил сам за себя. Ощущение было приятным. Это лёгкое потягивание за волосы, достаточно ощутимое… Подхватив под колено, он раздвинул бёдра шире, усиливая удовольствие. Пальцы снова впились в его волосы, оттягивая голову. — Боги… — проклятие прозвучало как молитва, — ты… ты божественен, Рен. Ты… совершенство… нечто невероятное… Он позволил потоку восхищения омыть себя. Было приятно слышать такое, особенно из уст галоианца. Эти мягкие интонации даже сейчас звучали, как музыка. Симфония, нарастающая с каждой секундой. Он не продержится долго. Впрочем, это было очевидно с самого начала. По тому, как он двигался, стонал, реагировал. По выражению лица, экстаз, сравнимый лишь с религиозным трансом. Той самой верой, которую они сейчас, вероятно, жестоко испытывали. Пальцы запутались в его волосах, то сжимая пряди, то отпуская, в такт движениям бёдер. Рен не обращал на это внимания, задохнуться он всё равно не мог. О чём священник, конечно, не догадывался. Узнай он это, вряд ли оказался бы здесь. А может оказался бы. И это пугало больше всего. Отбросив мысли, он взял глубже, усилил всасывание, позволил языку скользить по чувствительной плоти, вознося Воскресение всё выше… — Рен… — в голосе смешались нетерпение и неземное блаженство, — я… Он догадывался, что последует дальше, один из двух вариантов, и один из них слышать не хотел. Движения ускорились, стали резче, грубее, сбивая дыхание священника в череду стонов, лишая возможности говорить внятно. Я не заслуживаю этих слов. Но он заслуживает ощутить это. Речь Воскресения превратилась в прерывистые стоны, переходящие на непонятный язык. Галоианский — речь ангелов, незнакомая Рену, но сейчас слова звучали столь возвышенно, что не оставляли сомнений в их происхождении. Это напоминало песню, нарастающую до кульминации. Ощутив, как ноги Воскресения напряглись, Рен удвоил усилия, не в силах отвести взгляд. Не заслуживал видеть, как тот достигает предела наслаждения… но остановиться было невозможно. Божественно. Лишь это слово подходило для описания. Одна рука вцепилась в простыню, костяшки побелели. Другая запуталась в его волосах, дёргая в такт. Голова запрокинулась, крылья расправились до предела, перья взъерошились. Нимб за спиной хаотично вибрировал. Губы приоткрылись, лицо исказилось блаженством. Непонятные слова лились потоком, наполненные страстью. И вот наконец напряжение достигло пика. Громкий крик сорвался с губ Воскресения, пальцы в волосах сжались судорожно, приятная дрожь пробежала по всему телу Рена. Крылья и всё тело напряглись, когда священник достиг кульминации, заполняя его рот спермой. Очевидно, священник воздерживался от этого если не всю жизнь, то большую её часть, и теперь наслаждение сметало все границы. Воскресение извивался на кровати, издавая нечленораздельные звуки. Ноги обвили плечи и шею Рена, прижимая его, заставляя проглотить каждую каплю. Не то чтобы он сопротивлялся. Приятно было ощущать доказательство того, что доставил удовольствие. Даже если не мог дать того, чего тот действительно заслуживал. Экстаз длился вечность. Даже, когда стоны стихли, на лице застыло блаженное выражение. Конечности наконец расслабились, позволив Рену отстраниться и перевести дыхание. Грудь Воскресения вздымалась неровно, губы шептали что-то. Теперь он пришёл в себя. Будет сожалеть? Как иначе? Но вместо ожидаемого ужаса священник удивил, взглянув вниз с мягкой улыбкой. — Я будто вкусил небеса, — прошептал, переводя дыхание, — ты точно их посланник, раз даруешь такое блаженство. Рен с недоверием покачал головой. Этот священник постоянно разрушал его ожидания. — Если я и посланник, то только ада, — поправил он. — Ты не переутомился? Это могло быть слишком… — Ты всё ещё считаешь меня слабым, — Воскресение взял его за запястье. — Я выносливее, чем ты думаешь, Рен. Обещаю. Сплошные сюрпризы. Не зная, что ответить, Рен просто смотрел вверх. Тот прижал его руку к своей щеке. — Позволь и мне доставить тебе удовольствие, — просил Воскресение. — Ты заслуживаешь этого. Клянусь. Рен заёрзал, слишком остро ощущая собственное желание. Хотел этого священника. Хотел неделями. Но должен был отказать. Кто захочет прикоснуться к такому телу? Он хочет. Взгляни на эти глаза. Он жаждет. — Делай, что хочешь, — эгоистично позволил ему погубить себя. В этот момент не существовало более себялюбивого существа. Воскресение печально улыбнулся, будто читая его мысли. Медленно начал снимать бинты с руки. Рен дёрнулся, но не остановил, несмотря на тревогу. Воскресение видел эти шрамы раньше… но сейчас всё было иначе. Разматывал повязку медленно, осознанно. Холодный воздух коснулся пальцев, дыхание перехватило. Кончики пальцев Воскресения скользнули по его ладони, ощущая следы от струн скрипки. Наверняка звучало прекрасно. Его руки были изуродованы сильнее всего: сломанные, искалеченные, неспособные полностью восстановиться даже при регенерации. Но Воскресение наклонился и поцеловал эти шрамы. Каждый палец, ладонь, снова и снова. Затем встретился взглядом… и взял указательный палец в рот. Чёрт возьми… Ощущение заставило дыхание прерваться, особенно, когда Воскресение слегка коснулся кончика зубами. Искры пробежали по телу, сердце забилось чаще от того, что кто-то прикасается к такому уязвимому месту. Его пальцы всегда были скрыты под бинтами, никто не касался их, кроме как причинить боль. И вот теперь Воскресение использовал эту чувствительность себе во благо. — У тебя прекрасные руки, — священник отпустил палец, — такие умелые… Видно, что ты мастер. Этими пальцами ты подарил мне столько наслаждения. Рен, к собственному удивлению, почувствовал, как краснеет. Эти преувеличенные комплименты сводили его с ума… Какой же он слабак. — Ты… ошибаешься, — пробормотал он, — они уже не такие, как раньше. Это правда… — Возможно, отчасти, — Воскресение поцеловал внутреннюю сторону безымянного пальца — особого для последователей церкви. Именно на него надевали обручальное кольцо. Технически, я всё ещё женат. Сколько же грехов на мне… — Но они помнят, даже если уже не так гибки, — продолжал священник, — никакие раны не могут стереть это полностью. Именно поэтому твои прикосновения довели меня до края блаженства… Ты, наверное, создавал настоящие произведения искусства. И сможешь снова. Рен задрожал, охваченный внезапной эмоцией. Возможно ли это? Он не мог представить, не с такой жизнью. Но Воскресение говорил об этом, как о факте, будто он и правда сможет творить снова. Столько соблазнов и обещаний в шёпоте этого человека. Губы скользнули по ладони к запястью, там тоже были шрамы, следы над и под кожей. Священника это не смущало: он покрывал их поцелуями, словно совершая обряд поклонения. Рен вдруг осознал, что сделал для него недостаточно, Воскресение с таким рвением касался каждой доступной частицы. Осторожно потянул его вверх, приглашая снова на кровать. Рен подчинился. Как мог отказать? Казалось невозможным. Но, опасаясь собственной страсти, лёг на спину, глядя на Воскресение снизу вверх. Того это не смутило. Поцелуи поднялись к кончикам пальцев, а ловкие пальцы Воскресения принялись разматывать бинты на другой руке. Рен вздрагивал от каждого прикосновения, настолько они были нежными. Губы, мягкие как перья, касались шрамов без тени сомнения. Сколько молитв произнёс этот язык? Сколько слов прощения? А теперь… Мысли прервались, когда Воскресение коснулся губами пульса на запястье. К стыду Рена, сердце забилось чаще под этим прикосновением, что явно обрадовало ангела над ним. — Не нервничай, Рен, — успокоил он, смотря тёплым, любящим взглядом. — Во всём твоём естестве нет ничего, что могло бы оттолкнуть меня. Неправда. Не может быть правдой. Но сказанное звучало так убедительно… Рен лишь фыркнул, отводя взгляд. Одних только таких прикосновений к рукам хватило, чтобы дыхание участилось, а щёки вспыхнули. Для невинного он отлично знает, как меня растрогать. Возможно, именно эта невинность и позволяла ему так легко раскрывать душу. Искренность каждого движения кружила голову. Осторожно потянул воротник. Рен напрягся, он не привык к прикосновениям, но почти сразу расслабился. Слишком уж нежным было касание. Застёжки расстёгивались одна за другой, ткань сползала с плеч, открывая грудь. Шрамы и бинты покрывали тело, как второй слой одежды. Но Воскресение снова не показал ни капли отвращения. Медленно разматывал марлю на груди и плечах, сопровождая каждый сантиметр поцелуями. Рен отвечал тихими вздохами и дрожью. Даже такие лёгкие прикосновения ощущались блаженством. Он так бережён… хотя в этом нет нужды. Вряд ли священник изменил бы подход, даже если бы его попросили. Кожа постепенно оголялась, ловкие пальцы освобождали её от бинтов с трепетной осторожностью. — Придётся перевязывать после, — напомнил Рен, касаясь щеки Воскресения, — не стоит тратить время на всё… Тот мгновенно прижался к его ладони. Такой естественный, инстинктивный жест тронул что-то глубоко внутри. А этот взгляд… сладкий, полный желания и признательности… Он давно не видел такого. — Я не против, — Воскресение поцеловал его руку, — я хочу прикоснуться ко всему тебе, Рен. К твоим шрамам, твоим ношам… С радостью перевяжу тебя после. Обещаю. Ему явно нравилось чувствовать голую кожу. Рен признавал: такой контакт будоражил. Пугало, насколько это приятно — просто касаться другого без прослойки ткани. Мог ли он когда-нибудь снова воспринимать это как нечто обычное? Воскресение продолжал свою работу, разматывая бинты с безграничным терпением. Губы касались каждого шрама, а Рен даже не помнил, откуда взялась половина из них. Убийства. Насилие. Совершённое мной и против меня. И вот теперь… Хотя дело не только в долгой жизни, полной забытых воспоминаний. Сейчас голова становилась всё более мутной, мысли путались. Дыхание участилось, лицо горело. Он закрыл глаза, чувствуя, как ловкие пальцы скользят по животу. Вскоре к ним присоединились губы, Воскресение явно нашёл удачную тактику. Когда язык коснулся кожи, посылая искры по позвоночнику, Рен невольно застонал. Звук, который, казалось, он уже не способен издавать. Священник обрадовался и повторил движение, заставляя бёдра Рена непроизвольно приподняться. Как стыдно. Он должен лучше контролировать себя. Но что поделать, когда его так мастерски разбирают по частям? Воскресение потянулся к поясу его брюк, вопросительно глядя снизу вверх. Рен сглотнул, сделал глубокий вдох и кивнул. Эти пальцы оказались на удивление ловкими: легко расстегнули застёжки, освобождая от мучительного напряжения. Взгляд священника выражал любопытство. Внезапно ладонь легла на выпуклость под тканью, голова Рена резко запрокинулась. Чёртовы ловкие пальцы. Он признавал: любое прикосновение сейчас свело бы его с ума, но медленные круговые движения ладони Воскресения посылали волны удовольствия по спине. В глазах помутилось, перед ними заплясали звёзды. — Приятно? — спросил Воскресение с лёгкой насмешкой в голосе. Рен простонал в ответ. Видимо, комментарии и правда были излишни. — Да, — сдался он. Потому что прикосновения священника действительно сводили с ума. Отрицать это или не отдавать ему должное… немыслимо. — У тебя… очень умелые пальцы. — Стараюсь быть полезным, — плавно ответил Воскресение, проскользнув рукой под последний слой ткани. Рен выругался на мёртвом языке забытого мира. В такие моменты он не мог сдержаться. — Священник… — начал он, но слова превратились в стон, когда пальцы Воскресения начали двигаться: неуверенно, неопытнo, но именно так, как нужно. — Воскресение… Священник вздрогнул, услышав своё имя. Эту интимность, эту нежность. Наклонился, целуя шею и плечо, продолжая ритмичные движения в медленном, размеренном темпе. Боги, смилуйтесь. Удовольствие почти пугало. Рен инстинктивно схватил его за запястье. Он боялся потерять контроль. Если в пылу страсти причинит боль… простит ли себя? Но остановиться было уже невозможно. Воскресение, конечно, прекратил бы по первому слову, вот только Рен не хотел этого. Наоборот — хотел, чтобы это никогда не кончалось. Его останавливал лишь страх за безопасность священника. — Рен, — голос Воскресения стал якорем, — расслабься. Не нужно так напрягаться… Рен сглотнул, разрываясь между желанием и страхом. Потребность в большем нарастала внутри, отчаянная, инстинктивная. Удовлетворение. То, перед чем он всегда был слаб. — Ты не причинишь мне вреда, — Воскресение читал его мысли, — я верю в тебя. Просто расслабься… Его губы снова слились в поцелуе, а рука продолжала нежные движения. Рен не мог не ответить, выгибаясь навстречу. Кожа горела от каждого прикосновения, а его пальцы впились в затылок Воскресения, притягивая ближе. — Вот так, — прошептал священник, не отрывая губ, — отпусти себя. Ты заслужил это. Обещаю. Напряжение в животе нарастало, сознание затуманивалось. Он не помнил, когда последний раз чувствовал подобное. С такими руками даже самоудовлетворение было невозможно. Бёдра снова дёрнулись навстречу пальцам, в ответ те ускорились, усилили нажим. — Хорошо, — похвалил Воскресение, — вот так, Рен. Просто наслаждайся. Ради меня. Ради него. Ради Воскресения — священника, который приютил его, поверил в него, выходил, не отходил от постели, когда он лежал без сознания. Который предлагал отпущение грехов, сострадание, заботу… а теперь и это удовольствие. Столь сильное, но одновременно нежное, тёплое — будто райский сад, куда его впустили. Куда он ворвался. Да. Ради него он мог это сделать. Ради него. — Да… — вырвалось прерывистым стоном, полным покорности и блаженства. Сознание уплывало, оставляя лишь осознание сладости момента, совершенства, наконец дозволенного наслаждения. Так много боли было в его жизни. Последние века сплошное ожидание в агонии. Но сейчас он чувствовал такое удовольствие. Такую полноту. Почти… безопасность в этой комнате, на этой кровати, в их маленьком общем мире. Да. Воскресение ускорился, почувствовав, как тело Рена расслабляется, подчиняется. Тихие стоны срывались с его губ снова и снова. Глаза открылись, затуманенные, полные блаженного экстаза. Конец боли. Противоположность страданию. Небеса, вырвавшие его из чистилища. Блаженство. Слова на языке его погибшей родины срывались с губ в прерывистых стонах, кульминация приближалась. Так давно он не испытывал подобного. Одна рука вцепилась в простыни, другая сжала плечо Воскресения. — Дыши, Рен, — прошептал священник, нежно целуя его в лоб, — не сдерживайся. Я хочу это видеть. После этих слов не осталось шансов. На мгновение зрение померкло. В ушах зазвенело. Затем будто крюк пронзил живот, вытягивая всё наружу, но вместо боли пришло невероятное наслаждение. Волны удовольствия накатывали снова и снова, пока он выгибался, запрокинув голову. Он не осознавал, что говорит. Мысли заполнило лишь одно: жаждать большего. Когда сперма вырвалось наружу, тело пронзили ослепительные вспышки. Он извивался на кровати, бессознательно цепляясь за Воскресение, который шептал слова одобрения, лаская слух сладкими интонациями. Это лишь усиливало наслаждение, снова погружая в белое безмолвие. «Коснуться небес» — как точно сказал Воскресение. Кто знал бы лучше ангела? Сознание возвращалось медленно. Когда зрение прояснилось, он увидел Воскресение, бережно вытирающего его. Грудь священника вздымалась, кожа блестела от пота. Их взгляды встретились. — Я же говорил, ты не причинишь мне вреда, — словно читая его мысли, произнёс Воскресение, — если бы ты верил в себя хоть наполовину так, как я верю в тебя… Рен сглотнул, ещё не вполне придя в себя. Нежные движения священника заставляли вздрагивать от гиперчувствительности. Наконец тот отложил ткань в сторону. Воцарилось молчание. Это было ожидаемо. Они слишком… увлеклись процессом. Ни о каком раскаянии не шло речи, но висел неозвученный вопрос. Что теперь? — Рад, что не сделал тебе больно, — пробормотал Рен, потому что это была чистая правда. Потерять контроль и снова навредить ему было бы невыносимо. — Слишком легко теряю себя. — Я знаю, как тебя это пугает, — спокойный голос Воскресения звучал твёрдо. Он накрыл их одеялом до пояса. — Но я не врал. Я верю в тебя. И не ошибся. Рен в этом сомневался, но что можно возразить? Он не причинил вреда. По крайней мере физического. Может в его жизни ещё осталось немного милосердия. И всё же… я осквернил… — Ты священник, — напомнил Рен, — и не сожалеешь об этом… несмотря ни на что. Воскресение моргнул, затем отвел взгляд. К удивлению Рена, на его губах появилась грустная улыбка. Рука под одеялом мягко сжала его пальцы. — Да, священникам запрещены такие деяния, — признал он, — но если я должен отпускать грехи, выслушивать истории о страсти и привязанности, утрате и страхе… разве не логично, что я должен сам понимать подобные искушения? Рен фыркнул. Вряд ли другой священник выдумал бы такое оправдание… по крайней мере, не такой, как Воскресение. — Ты это только что придумал, — сухо констатировал он, — хотя в твоей логике есть смысл. Воскресение тихо рассмеялся, снова сжимая его руку. Тёплая, мягкая, нежная — как всегда. — Чтобы помогать людям… я должен понимать человеческую природу, — закрыл глаза, погружаясь в раздумья, — разве не так? Рен уже не был человеком. Какое ему дело до их природы? Но звучало убедительно. Как можно помогать людям, не понимая их желаний, стремлений? Однако в словах Воскресения слышалась странная нотка. Меланхоличная. Будь Рен менее измотан, он бы копнул глубже. Но сейчас просто отмахнулся от этого ощущения. — Большинство людей не стоят таких усилий, — честно сказал он, чувствуя, что обязан священнику искренностью, — но ты так не думаешь. Иначе не был бы здесь. — Тебя ранили многие. Те, кто избежал возмездия. Кто не раскаялся, — Воскресение прижался к нему, обвив рукой, будто пытаясь впитать его тепло или просто удержать рядом. — Неудивительно, что ты разочаровался в человечестве. Дело не только в других. Но и во мне. Он не стал говорить этого. Не сейчас, когда Воскресение так уязвим. — Но ты веришь в людей, — продолжил Рен, — несмотря на все услышанные исповеди. Поистине удивительно. Да, его предавали, причиняли боль. Но и сам он совершал ужасные вещи. Воскресение же, Рен был уверен, никогда никому не вредил. И всё же выслушивал страдания других, признавался, что ненавидит этот несправедливый мир. А кто делает его несправедливым? Люди, гниющие на вершине. Тихий вздох. Воскресение повернулся на бок, уткнувшись лицом в его спину. Пальцы лениво и успокаивающе скользили по руке. Как и всё, что делал галоианец. — Не лучшая тема после такого, — голос Воскресения прозвучал отстранённо. — Давай просто насладимся моментом покоя. Эти слова должны были насторожить, но сознание Рена всё ещё было затуманено. Он чувствовал лишь тепло кровати, одеяла… и Воскресения, прижавшегося к нему. Ритм его сердца, ровное дыхание — свидетельства жизни. И силы. — Шрамы не болят, когда я так отдыхаю, — пробормотал Рен, сосредоточившись на этом тепле. — Можешь оставить их так… если тебе приятно. — М-м. Ты удивительно покладист… но я не жалуюсь, — голос Воскресения звучал мягко, но с нотками грусти. Это настораживало, даже в его нынешнем расслабленном состоянии. Он сожалеет? Или боится меня обидеть? Однако то, как он прижимался, жадно впитывая тепло и близость, не говорило о раскаянии. Скорее — о смиренной, тихой печали. Перья нижнего крыла медленно скользнули по его бедру. — Думаешь, я скоро уйду? — спросил Рен, не оборачиваясь. Возможно, в этом и была причина грусти. Ожидание, что после этого он исчезнет из его жизни… Это неизбежно. И всё же… — Надеюсь, что нет, — Воскресение сжал его руку, — уйти сразу после было бы невежливо, а ты, вопреки первому впечатлению, весьма учтив. Верно. Но он мог исчезнуть в любой момент. Живот свело знакомым чувством вины, он давно научился с ним жить. Но обманывать Воскресение, скрывать правду… было куда мучительнее. Не сейчас. Он же просил насладиться моментом. — Я не могу отказаться от мести… от справедливости, — слова сорвались сами, и он не лгал. Перерождение Дань Фэна всё ещё разгуливало на свободе, пользуясь силами прошлой жизни, будто не совершал предательства, будто не был приговорён к вечному заключению. — … Но я хочу остаться с тобой, пока это возможно. Воскресение молча водил пальцами по его руке. Рену нравились эти нежные прикосновения. Так бережно. — Я понимаю как трудно обрести покой в твоём сердце, — тихо признал священник. — Будь у меня возможность, я сделал бы всё, чтобы облегчить твою ношу. Но сейчас это всё, что я могу… Прости за мою беспомощность. — Прости… — Рен фыркнул. Священник и правда не понимал, чего стоит его дар. — Ты сумасшедший. Ты дал мне покой, которого я не знал много лет. Много-много лет… Он не помнил, когда последний раз чувствовал такое умиротворение. С Дань Фэном? Возможно. Хотя Высший Старейшина всегда был поглощён работой, это создавало между ними напряжение. Воскресение хоть и священник, но был совсем другим. Те воспоминания, омрачённые предательством и безумием, больше не приносили гнева. Лишь смиренную печаль. Удивительно. Он поистине необыкновенен. — Сумасшедший? Возможно, — Воскресение пожал плечами, — но разве безумие — желать помочь тому, кто страдает? Всё же я рад, что дарю тебе немного покоя. Немного… Он дал ему так много. Это заставляло задуматься о будущем. Он не приблизился к разгадке тайн церкви, а выспрашивать секреты после близости казалось неуместным. И что потом? Придётся вернуться к Охотникам, контракт с Элио нерушим. Хотя теперь он всё чаще сомневался в мудрости доверия к тому коту. Элио обещал ему смерть. Его собственную и тех, кто разрушил его жизнь. Но теперь эти мысли оставляли лишь пустоту. Смерти он всё ещё жаждал, как и справедливости, но… Мог ли я остаться здесь? — он взглянул на Воскресение, прильнувшего к его плечу с закрытыми глазами. — Отложить клинок, что стал моей сутью, и жить этой простой жизнью. Выдержу ли? Смогу ли оставить их безнаказанными… освободиться от нитей судьбы? Живот свело от напряжения. Неужели он не изменился? Остался тем самым мастером, что отдал всё Дань Фэну? Искал ли теперь нового объекта обожания? Но Воскресение не был Дань Фэном. Да, в чём-то они схожи: оба сдержанны, дисциплинированны, требовательны к себе, но священник излучал сострадание, был наполнен эмпатией. Так естественно нежен. Их сходство всё же пугало. Заставляло бояться и Воскресения, и самого себя. Внезапно он развернулся и поцеловал священника. Тот издал удивлённый звук, но через мгновение ответил, мягко, сладко. Когда Рен отстранился, в золотистых глазах читался вопрос. — Рен…? — Нам стоит поспать, — он натянул одеяло на обоих. — Как бы ни было, утром ты не станешь пренебрегать обязанностями. Воскресение замер, перья у висков слегка взъерошились. Затем он наклонился, коснувшись губами его плеча. — Я могу спеть, — тихо предложил он, — чтобы тебе снились добрые сны. Хочешь? Добрые сны… Когда-то он с недоверием бы отнёсся к такому предложению. Но теперь мысль погрузиться в сон под напев казалась прекрасной. Не задумываясь, он кивнул. Снова услышать его пение… Взгляд Воскресения смягчился. Он поднял руку, медленно проводя пальцами по волосам Рена. И запел — тихую колыбельную, полную заботы и преданности. Его голос звучал так нежно, так сладко. Куда приятнее, чем в тот раз, когда он пел, спасая свою жизнь. Волшебство подействовало мгновенно, и Рен погрузился в безмятежный, блаженный сон.
