Chapter 8
15 мая 2025 г., 20:54
Воскресение не видел снов.
Он был почти уверен, что больше не способен на это. Когда он открывал глаза, то знал, что время прошло. Но для него это был просто промежуток, тревожная пустота.
Иногда человек просто не помнит сон. Просыпаешься с ощущением сонливости и лёгкой растерянности, но всё же с чувством, что что-то происходило. Просто недоступное воспоминанию.
Но Воскресение не видел снов. Не мог. Он знал это, поднимаясь с постели ровно в то же время, что и каждое утро. Рано, когда первые лучи рассвета окрашивали небо в нежный розовый цвет.
Рен всё ещё спал.
Это не удивляло. Воскресение использовал песню, чтобы подарить ему спокойный, мирный сон. Тот, которого он заслуживал. Воскресение посмотрел на спящего, отмечая, как непривычно безмятежно выглядел мечник. Осторожно провёл рукой по его руке.
Несмотря на шрамы, вопреки тому, как Рен относился к своему телу, он оставался прекрасным. Воскресение лениво поиграл прядью его волос — мимолётная слабость, но они и правда были прекрасны. Как и всё в этом человеке.
Хорошо иметь напоминания о том, почему… я должен сделать то, что задумал.
Вчера он, конечно, был не в себе. Вернувшись после подготовки к ритуалу, действовал импульсивно, неосмотрительно. Но не сожалел. Да, это осквернило его, но он говорил искренне. Без напоминания о том, зачем оставаться сильным, зачем продолжать свой план, всё могло пойти наперекосяк. По крайней мере так он себе говорил.
Он поднялся, накинув лёгкий халат. Когда Рен вчера беспокоился о нём, то опрокинул многое на столе. Теперь Воскресение методично прибирал разбросанные вещи. А затем взял свежий бинт и сел на край кровати.
Рен всё ещё спал, и он не хотел его будить. Осторожно поднял его руку и начал перевязывать, как и обещал. Какие прекрасные руки. Едва сдержался, чтобы снова не поцеловать их, сосредоточившись на задаче. Сердце сжималось при виде шрамов, но было и облегчение, ведь он мог облегчить эту боль.
Скоро, Рен, я обещаю. Ты больше не будешь страдать.
Когда бинт добрался до запястья, Рен тихо вздохнул. Воскресение встревоженно поднял взгляд и увидел один затуманенный сном красный глаз, всё ещё мутный от дремоты. Что ж, ничего не поделаешь.
— Доброе утро, — продолжил перевязку, тщательно заботясь о каждом шраме. — Прости… Я хотел закончить, пока ты спал.
— М-м, — ворчание Рена было тихим, но не раздражённым. Сонным, медлительным… довольно милым. — Ты… и правда слишком исполнительный, священник.
— Для меня это важно, — он не собирался уступать. Принялся за вторую руку так же осторожно. — Скоро закончу, если тебе неудобно.
И эти бинты… скоро ты от них освободишься. Обещаю.
Но Рен никогда не должен узнать. Никто не должен знать. Да, он соглашался, что мир жесток и несправедлив, но вряд ли одобрил бы план Воскресения всё исправить. Может, даже попытался бы остановить силой. К сожалению, он не понимал, что процесс уже зашёл слишком далеко, чтобы его можно было прекратить.
Да и Воскресение не хотел останавливаться. Видя, как страдает Рен, понимая, что есть лишь один способ облегчить его муки… он лишь укрепился в решимости довести задуманное до конца, чтобы создать лучший мир — не только для него, но и для всех таких же, как он.
Уверен, он никогда не поймёт.
Рен слишком пострадал от этого мира и людей в нём. Он никогда не увидит ценности в этом плане… досадно, но неизбежно.
— Тебе снилось что-то хорошее? — спросил Воскресение, отвлекая, пока забинтовывал его тело. Рен кивнул, хотя и медленно, неуверенно. Интересно, что же ему снилось?
— Да. Надеюсь, ты тоже позаботился о себе.
Воскресение слегка нахмурился, ненадолго отводя взгляд. Он не видел снов уже много дней. Последний раз был кошмар, после которого проснулся в панике. С тех пор — ничего. Его разум больше не мог видеть снов, такова цена за жертву, к которой он приближался. Но это не помешает осуществиться его детской мечте. Такова плата.
— Ах, я обычно не помню сны, — поспешил поправиться после паузы, — но нет, я не могу использовать способности на себе. Меня это не беспокоит. Я ведь создан, чтобы служить.
— Конечно, ты скажешь именно так, — Рен, кажется, не удивился. Приподнялся, когда Воскресение закончил. Жаль, ему нравилось касаться его кожи при возможности. Хотя Рен, наверное, не понимал, как это вообще возможно.
Он не видит в себе никакой ценности. Ни в чём.
Воскресение встал, облачаясь в подобающую одежду. Ловко убрал крылья, поправил нимб, чтобы он парил точно за головой, принялся расчёсывать волосы. Они изрядно… растрепались после вчерашнего.
Рен тоже одевался, всё ещё сидя на кровати. Воскресение наблюдал, как тот натягивает тёмные одежды, застёгивая ремни и пряжки — с ними ему было справиться проще, чем с десятками пуговиц на одежде священника.
Он не смог бы управляться с такой одеждой, но скоро это не будет иметь значения.
Всё же он едва сдержал порыв помочь, даже с такими мелкими трудностями. Но Рен, наверное, не оценил бы. Он мог быть гордым и колючим, в этом не было сомнений.
— Мне нужно готовиться к утренней проповеди, — объяснил Воскресение. — Прости, что не могу составить тебе компанию…
— …У меня тоже есть дела, — Рен поднял взгляд. — Я говорил, что не намерен бездельничать.
Кто-то мог бы сказать, что разделить ложе с главным священником уже способ «заработать» место в церкви, но Воскресение даже не унизился бы такой мыслью. Рен действительно помогал по хозяйству, что удивительно, учитывая обстоятельства.
Даже если мне приходится видеть, как темнеет его взгляд, когда он видит росписи в нашем храме…
— Тогда надеюсь увидеть тебя позже, — надел обувь, оглядываясь на Рена. Лучи восхода играли в волосах, заставляя их светиться в полумраке. Воскресение не смог устоять, такой выдержанный и контролируемый, и наклонился, мягко поцеловав его в лоб.
Дыхание Рена прервалось, но он не отстранился. Сердце Воскресения бешено колотилось — глупо и неуместно. Ведь прошлой ночью они достигли вершины близости. Что значил этот пустяк?
Но можно было бы предположить, что вчерашнее произошло в пылу страсти, когда разум отключается. Что теперь, остыв, они объявят это ошибкой и попытаются забыть. Особенно Рен, казалось, был уверен, что с рассветом Воскресение одумается.
Но нет. Всего несколько дней назад он и сам мог подумать так — что переполнен грехом и должен очиститься. Постился, умолял разум оставить бессмысленные мысли. Но то, как он видел Рена прошлой ночью, блаженство на его лице…
Сожалеть? После всего, через что он прошёл? Никогда.
— Священник… — начал Рен, снова используя титул. Но затем удивил. — Воскресение…
Он редко называл его по имени. Воскресение выпрямился, почувствовав серьёзность тона. Возможно, он ошибался. Возможно, именно Рен теперь сожалел.
— Если мы продолжим это… тебе стоит кое-что знать, — пробормотал Рен, — о том, кто я… что совершил…
Ах, это чувство вины терзает его.
— Рен, я уже говорил. Нет ничего, что могло бы изменить моё отношение к тебе, — мягко настаивал Воскресение. — Я не стану вытягивать слова силой. Если захочешь рассказать, я здесь. Если нет — не принуждаю.
Рен уже исповедовался ему в грехах: насилии, убийствах. Многие осудили бы его, возможно, справедливо. Но его раскаяние было искренним, отчаянным. Приход в эту церковь стал для него благословением, шансом выбрать служение вместо новых кровопролитий.
Я не вправе лишать его этого.
Рен надолго замолчал, погружённый в мысли. Воскресение уже собирался прервать молчание, когда зазвонили колокола к утренней мессе.
— Прости, — склонил голову священник, — ты знаешь о моих обязанностях.
— Да, прекрасно осведомлён, — Рен раздражённо фыркнул. — Не стану удерживать. Ступай.
Взгляд Воскресения задержался на нём, прежде чем он неохотно вышел. Эти мысли отвлекали, но одновременно придавали решимости.
Теперь он понимал хотя бы отчасти. Воскресение начал всё это ради сестры. Ради их детской клятвы видеть её счастливой. Без этой привязанности у него не хватило бы сил на предстоящее.
То же и с Реном. Пытаясь избежать уз, он упускал суть. Противоречие в основе ритуала.
Я должен быть безупречен, решителен… но также любить человечество, желать ему процветания в вечном сне блаженства. Без этой любви всё обратится в презрение. Я обязан помнить, ради чего это делаю. Да. Да.
***
Мне нужно сказать ему правду. Но как? Проблема заключалась в его же эгоизме. Воскресение никогда больше не взглянул бы на него с такой нежностью, не прикоснулся бы, не подарил бы наслаждение, узнай кто он. Что он. Даже если бы он не был чудовищем из плоти и божественного нектара, даже если бы его тело не оскверняло всех этих жалких божков Воскресения… Даже если бы он остался человеком, каким был столько веков назад, до боли, предательства и гнева, что стёрли воспоминания. Гнева, который я не могу позволить себе выпустить. Но тело лишь половина проблемы. Узнай Воскресение о его преступлениях, он смотрел бы на него не с обожанием, а с ужасом. И этот взгляд, Рен знал, снова ввергнет его в безумие. На этот раз — окончательно. Слабость. Чистейшая слабость. Мысль грызла его, как шёпот за спиной. Он хотел признаться, несмотря на последствия. Но священник был занят как никогда, хоть они и проводили ночи вместе. Иногда они просто спали — песни Воскресения всегда погружали его в безмятежность, да и сам галоианец спал крепче рядом с ним. Порой же священник будил его, не в силах сдержать желания одарить наслаждением, которого Рен, по его же убеждению, был недостоин. Он был слаб. Должен был отказывать. Отказывать себе. Но как ни старался, не мог. И потому позволял священнику возносить его к небесам, касаясь его в ответ, наблюдая, как напряжение наконец покидает его черты. Воскресение заслуживал удовольствия, просто никогда не позволял себе его. Снова и снова они тонули в нём вместе, не в силах сопротивляться. Этот сон, это заклятье между нами, не может длиться вечно. Он знал: однажды сладкому мороку придёт конец. Но вместо того, чтобы смягчить падение, лишь ждал неминуемого удара. — Рен? — в дверь постучал Воскресение. Рен медитировал на кровати, пытаясь успокоить ум, но открыл глаза на его голос. Через мгновение священник вошёл без разрешения. Сейчас же день. Наверное, просто хочет увидеться. Сентиментальный до безобразия. Хотя… разве он сам не такой? — Прости за вторжение, — как всегда, учтив, даже с человеком, с которым делил ложе. — Я лишь хотел спросить… Мне нужно в город за припасами. Ты полностью исцелился, не составишь компанию? «Составить компанию». Приглашает прогуляться. Рен знал о существовании города, но никогда не задумывался. Церковь казалась таким… изолированным миром, но припасы ведь не могли появляться из воздуха. — Обычно ходишь один? — Рен встал. Обычно он избегал бы таких вылазок, слишком много возможных раздражителей. — М-м, да. Если откажешь, справлюсь, — Воскресение улыбнулся, — но даже я не устоял перед твоей… харизмой, Рен. У него странное представление о харизме. Рену следовало отпустить его одного, но вне стен церкви, наедине… священник мог бы рассказать больше о её делах. И кроме этого призрачного шанса… Он говорит, что сильнее, чем кажется. Но я всё равно вижу лишь хрупкость. Воскресение слишком рвался помогать всем подряд. Без присмотра мог провести весь день, решая чужие проблемы. Защитить его, а заодно выведать информацию… Рен решил, что игра стоит свеч. Он не забыл, в конце концов. Пусть и увлёкся священником, но помнил, появился здесь по воле сценария. Судьбы… И в этой церкви что-то нечисто. Мысль вызывала беспокойство. Не только потому, что религиозный фанатизм опасен, но и потому, что Воскресение занимал высокий пост. Уступал лишь приёмному отцу. Если здесь творится что-то подозрительное… он должен знать. Но представить его замешанным в обмане, в чём-то тёмном… казалось невозможным. Совершенно не в его характере. Он набожен, да. До той степени, что оправдывает наши утехи «познанием человеческой природы». Но он не слеп в своей вере. Может он и не знает всего. Может его тоже обманывают. Это звучало логичнее, чем его участие в чём-то тёмном. Воскресение не мог… Но тот дракон тоже удивил тебя. Недостойная мысль. Совершенно недостойная. Рен снова напомнил себе, что Воскресение — не Дань Фэн. Те немногие сходства, что он находил между ними, не оправдывали ожидания предательства. Он просто не мог представить этого человека причиняющим кому-то вред. — Я пойду, — просто согласился Рен. — Хотя бы, чтобы присмотреть за тобой. При всей твоей самоуверенности я всё ещё сомневаюсь, что ты сможешь постоять за себя в драке, священник. — Я действительно не столь хрупок, как ты полагаешь… Но какие бы ни были твои причины, я благодарен за компанию, — Воскресение отступил на шаг. — Твоё общество всегда… приятно. Рен бросил на него выразительный взгляд, прежде чем они вместе вышли в коридоры церкви. Он избегал смотреть на скульптуры и фрески, украшавшие стены, хотя они неумолимо притягивали его взгляд. Он говорил, что я смогу снова творить. Но разве это возможно? Он произносит такие невозможные вещи с такой уверенностью… — Нам не придётся идти далеко, — Воскресение взял его под руку, лишь когда они оказались за пределами церкви. Рен отметил эту осторожность, но не стал возражать. Оно казалось… правильным. Чем ближе он ко мне, тем легче его защитить. — Ты часто ходишь этой дорогой? — Рен внимательно осматривал окрестности, пока они спускались по тропе. Возможно, он был излишне параноидальный. За свою безопасность он не беспокоился, но Воскресение… — О, да. Тебе не нужно так волноваться, Рен, — священник пытался его успокоить. — Здесь совершенно безопасно. Да и все видят, что я служитель церкви. — Для некоторых это делает тебя лишь более заманчивой мишенью, — Рен не поддался на успокоения. — Надеюсь, ты не настолько наивен. Он знал, несмотря на все заверения и святую кротость Воскресения, тот понимал это тоже. Священник тихо вздохнул, отводя взгляд. — Напасть на служителя веры… — он пробормотал, и даже его бормотание звучало мелодично. — Видимо, некоторые действительно способны на такое, как бы отвратительно это ни было. И всё же вера Воскресения требовала бы от него простить обидчиков, если те покажут хоть каплю раскаяния. Разве этого достаточно? Рен сомневался. Но с такими взглядами он принял и меня. — Не все действуют от отчаяния, священник, — напомнил Рен. — Есть те, кто убивает и грабит просто ради удовольствия. Оправдывая их в своём воображении, ты лишь подвергаешь себя опасности. Воскресение рассмеялся, но в смехе не было веселья. — Ты очень заботлив, Рен. И циничен. Рен помнил, как сам Воскресение рассказывал о грузе чужих грехов, что преобладал над ним. Неудивительно, что его наивность казалась приглашением к новым страданиям. В конце концов, именно поэтому я здесь. — Я знаю, что существуют по-настоящему порочные люди, лишённые раскаяния, — продолжал Воскресение. — Те, кто странствует по миру, сея боль и раздор. Но я должен верить, что даже для них есть надежда, — он сделал паузу. — Хотя, увы, я далёк от совершенства в этом. — Никто не совершенен, — Рен снова окинул взглядом окрестности, не скрывая напряжения. Слишком долго здесь царил мир, он не дрался и не был атакован месяцами. Но он попытался сосредоточиться на словах священника. Недостаток совершенства… — Ты как всегда слишком строг к себе, — сказал Рен. — Совершенство недостижимо для смертных. Никто не способен на абсолютное всепрощение. Даже такой человек, как Воскресение, воплощавший эти качества в глазах Рена. Те самые качества, что притягивали его и одновременно тревожили. Отдавать себя другим без остатка… он слишком хорошо знал, к чему это приводит. — Нет. Конечно, ни один человек не способен, — голос Воскресения вновь стал отстранённым. — Человечество по природе своей порочно, неспособно достичь истинного потенциала… Рен нахмурился, но священник отвлёк его, потянув вперёд. Перед ними показались ворота городка. Несмотря на посторонние взгляды, Воскресение не отпускал его руку, а Рен не возражал. Тем лучше. Я не выпущу его из виду ни на мгновение. В таком месте Воскресение неминуемо начал бы опрашивать каждого встречного о проблемах и нуждах. По крайней мере сейчас Рен мог это предотвратить. Несмотря на все разговоры о его «красоте», внешность Рена внушала страх: высокий, покрытый шрамами и бинтами. Даже рядом с ангелоподобным священником люди избегали их, бросая настороженные взгляды. Воскресение, похоже, был здесь известен. Прохожие кланялись ему, выражая почтение, а некоторые, преодолев страх перед Реном, благодарили священника за помощь. Здесь больше людей, чем я ожидал. Беспокойство нарастало. Этот городок казался сонным, оторванным от мира, но теперь он сомневался. Показываться здесь могло быть ошибкой, особенно рядом с Воскресением. — Ты весьма известен, священник, — заметил Рен, когда они остались наедине. Воскресение взглянул на него с извиняющимся выражением, уловив его дискомфорт, но не его причину. — Я не ожидал такого внимания к тебе. — Ах, ну… я занимаю высокий пост в церкви, — признал Воскресение. — Вера важна для таких поселений. Многие дети здесь крещены в наших стенах, некоторые обучались грамоте. Я и сам иногда преподаю. Рен вспомнил, что Воскресение был приёмным сыном главы церкви. Выходец из сирот, воспитанный в её стенах — конечно, он хотел помогать другим детям. Эти люди знают его. Даже продавец в лавке, куда они зашли за заказом, почтительно склонил голову. Рен наконец отпустил руку Воскресения, позволив тому вести переговоры. Он умеет быть обаятельным и учтивым, это точно. Но тревога не отпускала. Рен чувствовал на себе чужие взгляды, пристальные, изучающие. Возможно, это было лишь любопытство, но его паранойя имела основания. — Рен? — голос Воскресения вывел его из раздумий. — Прости, что задержал. Хочешь осмотреть город, раз уж мы здесь? За спиной священника стояла небольшая тележка с провизией и церковными принадлежностями. Без лишних слов Рен взял верёвку, чтобы тащить её сам. — Нет. Пора возвращаться, — твёрдо сказал он. Слишком много глаз, слишком много внимания: к себе, к Воскресению. Может, он всегда будет так себя чувствовать, но сейчас… — Всё в порядке, уверяю тебя, — Воскресение позволил ему взять верёвку. — Но, чтобы успокоить тебя… хорошо. Ты и правда очень заботлив, Рен. Заботлив. Он никогда не считал себя таким. Что ему было защищать? Дань Фэн всегда мог постоять за себя, как и другие Охотники… Не моя вина, что этот священник выглядит так, будто может упасть от дуновения ветра. Воскресение, впрочем, не стал настаивать, повернув обратно к церкви. Рен был благодарен ему хотя бы за это. Возможно, мне не стоило приходить. — Мир порой так прекрасен, — напевно произнес Воскресение, когда они снова вышли на дорогу среди деревьев. — И всё же ты так сосредоточен на потенциальной опасности, что даже не смотришь по сторонам, Рен. Рен видел все красоты этого мира. Много-много раз. — Я насмотрелся на красоту сполна, — он бросил взгляд на священника, — а вот ты вечно перерабатываешь. — Моя работа позволяет другим радоваться миру… Я счастлив служить людям, Рен. Ты знаешь это… и чаще всего именно по этому поводу ворчишь. — При твоих привычках это естественн… — Рен внезапно замолчал, почувствовав мурашки на шее. Он резко развернулся, заслонив Воскресение собой. Чьи-то глаза. Пристальный взгляд, почти осязаемый. Нет. Множество взглядов. Среди этих деревьев. — Рен?.. — За нами следят, — холодно констатировал он, прижимая священника к стволу дерева. — Покажитесь. Только трусы и подонки осмелятся грабить священника. Ответом стала стрела, вонзившаяся в землю у его ног. Рен зашипел, чувствуя, как гнев начинает закипать в жилах. Из-за деревьев показались несколько лиц, похожих на деревенских жителей, но с оружием в руках. — Священник? Ха! — один из них выступил вперёд, натягивая тетиву. Рен приготовился к атаке, но Воскресение схватил его за запястье. — Рен, нам не нужно отвечать насилием, — в его голосе слышалась тревога. Но не за этих незнакомцев. Нет. Он боится. Боится снова увидеть, как я теряю себя в убийствах, в битвах. — Нам нужен не священник… — стрела теперь целилась в Рена. — Мёртвым или живым, да? За твою голову хорошая награда. Охотник за Стелларонами. Воскресение замер, это имя значило что-то даже здесь, в глуши. Конечно. Охотники за Стелларонами были известны среди звёзд. Рен сжал кулаки. Чёрт возьми. — Ты планируешь убить меня? — его голос стал низким, и он не стал отрицать обвинение. В чём смысл? Воскресение всё равно узнает. Должен был узнать раньше. Может, он намеренно закрывал глаза. Он не мог не догадываться, что у Рена тёмное прошлое. Зачем ему смотреть доски с розыском? Увидев моё лицо, он бы узнал. — Если не сдашься добровольно. А ты ведь не сдашься? — стрелок передёрнул тетивой, переведя оружие на Воскресения. — Но, может, передумаешь, если мы приставим нож к горлу твоему священничку… — Ты совершил последнюю ошибку, — прошипел Рен, вырывая руку. Он принял решение мгновенно. Эти люди были опасны. Готовы ради наживы поставить под удар Воскресение. Их оружие выглядело потрёпанным, но в руках они держали его уверенно. Они причиняли вред и раньше. Разбойники. Они без колебаний убьют Воскресения потом или станут шантажировать его через церковь. Нет. Я сделаю то, что должен. — Это ты отправишь меня к последнему покою? — Рен рванулся вперёд с пугающей скоростью. Стрела вонзилась ему в руку, но он даже не дрогнул. У него не было оружия. Не было подготовки. Но это не имело значения. Он и сам был оружием, созданным для убийств. Вот, кто я. Как и было предначертано в тот день, так давно… Другие бандиты тоже открыли стрельбу. Одна из стрел застряла в плече. Рен рассмеялся, какая нелепость! Эти жалкие людишки всерьёз думали, что могут убить его, когда даже лучшие мечники не смогли… Никогда. Никогда, никогда, никогда!.. Воскресение что-то кричал, но слова тонули в грохоте битвы. Рен без раздумий сжал горло первого нападавшего. В глазах замелькали красные вспышки: кровь и нарастающая мара. Он вырвал стрелу из плеча, не обращая внимания на боль. Никакого шанса на покой. Перевернув стрелу в повреждённых пальцах, он вонзил её в следующего бандита. Жалкие. Жалкие и медлительные. Ничтожества, неспособные отправить его к желанному берегу. Но крик Воскресения пробился сквозь туман ярости. Рен обернулся, один из бандитов приставил нож к горлу священника, пытаясь заткнуть ему рот. В помутнённом сознании Рена тени сливались воедино, и ему померещилась кровь на шее Воскресения. — Не двигайся, охотничек. Тебе же не нужно, чтобы священник помер, да?.. Это мгновение отвлечения стало роковым. В следующий миг Рен почувствовал, как что-то пронзает его грудь. Он посмотрел вниз: самодельное копьё пробило сердце и задело лёгкое. А… Копьё. Конечно. Он мог бы рассмеяться, но рана была смертельной. На данный момент. Только на данный момент. Для него ничто не могло быть по-настоящему смертельным. Какая бессмыслица. Какая бессмыслица! В ушах стоял пронзительный крик, сотрясающий небеса, а во рту ощущался знакомый привкус цветов и земли, вкус временной могилы. Последней осознанной мыслью перед тем, как тьма поглотила его, стало: Воскресение… Нет. Не кричи так. Не…
