The Nectar Blooms, So Very Sweetly

      Воскресение больше не мог выносить жестокости этого мира. Не мог терпеть страдания, бессмысленную боль, что он приносил. За что боги обрекли их на это? Кто-то назовёт это кармой. Кто-то справедливостью.       Воскресение называл это бесчеловечностью. Безумием.       Что он сделал, чтобы заслужить такое?       Он застыл в беспомощном ужасе, наблюдая, как копьё пронзает Рена насквозь: от спины до груди. Вот так просто. Человек, пришедший в церковь месяцы назад в поисках покоя. Жаждавший искупления. Защищавший ценой собственной жизни.       И вот, в мгновение ока, по прихоти жестокой вселенной, его не стало. Прямо перед глазами. Как тогда, с матерью, он снова оказался беспомощен. Не смог ничего изменить.       Исчезли мысли о том, что Рен преступник с наградой за голову. О грехах, тяготивших его. Перед глазами стоял лишь тот Рен, что просыпался рядом, чьё дыхание он слышал перед сном.       Теперь этот образ был залит кровью, горем, смертью. Он не слышал. Не видел. Не дышал. Не существовал. Всё произошло так внезапно, что сознание отказывалось принимать реальность.       Я виновен в этом. Это я уговорил его пойти. Не мог вынести разлуки, и теперь между нами пропасть вечности. Эти глаза больше никогда не вспыхнут для меня.       Перед глазами поплыли белые пятна. Руки задрожали, ноги подкосились. Только бандит удерживал его на ногах. В ушах зазвенело, и, когда его отпустили, он рухнул на траву, не чувствуя удара. Откуда-то донёсся вопль, пронзительный, разрывающий небеса. Затем пощёчина, с такой силой, что губа разбилась в кровь, и крик оборвался.       — Заткнись. Прекрати этот вой! — прошипел бандит, тряся его за плечи. — Он же был отбросом, понял? Не то, что мы. Ты должен благодарить нас за спасение!       Мир продолжал существовать, несмотря на боль, сжигавшую Воскресения изнутри. Ветер шевелил листья. Солнце светило. Как этот мир мог жить дальше, будто ничего не случилось?       — Вот именно. Этот Охотник держал тебя в заложниках, а мы спасли, — самодовольно сказал другой, пнув тело Рена, словно боясь, что тот восстанет. — Так ты и скажешь, да? Ну же, повтори!       Воскресение смотрел, ошеломлённый сверх всякой меры. Они не только убили, они хотели сделать его соучастником. Заставить очернить память Рена, выставить его злодеем. Когда их руки полезли в карманы мёртвого для грабежа, в Воскресение что-то надломилось.       Он был терпеливым, всепрощающим. Всегда стремился к состраданию, пониманию. Но не сейчас. Он не хотел понимать этих людей. Людей, отнявших у него того, кто стал так дорог. Того, кто пытался его защитить. Это была его вина. Их вина. Гнев и ненависть, редкие для него чувства, захлестнули с головой, вырываясь наружу пульсирующими волнами.       — Гнусные твари! — он поднялся на ноги, ощущая, как сила пульсирует в пальцах, разливается по телу. Слишком много силы. Чрезмерно много для его подготовки. — Вы лжёте, убиваете, плюёте на милосердие и прощение!       Энергия заструилась под кожей и вырвалась наружу в виде цепей, перьев, глаз. Слишком много глаз, видевших слишком много. Боль была невыносимой, но ничто по сравнению с агонией Рена. Теперь тот никогда не увидит мир, который они хотели построить.       Такому не бывать.       — Есть ли предел человеческому разложению? — голос Воскресения звучал громче, сливаясь с чем-то более глубоким. Крылья закрыли глаза на его лице, но оставались другие глаза, видевшие всё: прошлое, будущее. И в этом хаосе лишь Рен, умирающий снова и снова. — Без порядка, без ограничений вы не способны понять ничего. Насилие — единственный язык, понятный вам, — он ли это говорил? Но имело ли значение? — Тогда вы получите насилие. Гнев. Праведную ярость. И заплатите кровью за кровь.       Психоделические узоры расползлись вокруг, переливаясь всеми цветами, подчиняя реальность его воле. Его и не его силе.       — Прекратите свои жизни, — это уже не звучало как его голос. — Омойте траву своей кровью в искупление грехов.       Мгновенно они подчинились. Никто не мог противиться этой энергии, превосходящей человеческое понимание. Потому что это было нечто большее, не попытка доминирования — абсолютная власть.       Слишком рано. Собственный голос прозвучал в голове. Слишком рано для этого. Я должен остановиться. Это не я.       Он пытался сдержать поток, но сила рвалась, как вода сквозь треснувшую плотину. Глаза — все его бесчисленные глаза — видели только кровь. Реки крови. Озёра, моря, океаны алого. Кровь на его руках, кровь на руках человечества, кровь, что липкой пеленой затягивала мироздание. Без порядка, без закона, лишь бесконечный цикл: рождение, боль, смерть. Красное. Красное. Красное. Даже звёзды меркли перед этим всепоглощающим цветом. Вся вселенная, от края до края, стонала под тяжестью страданий.       Он видел рождение звезды, первый распустившийся цветок, сердце солнца. Чувствовал боль каждого жившего и умершего. Спаси нас. Озари нас своим светом.       Я вижу всё. Я есть всё. Я — вселенная… И вдруг — прикосновение. Рука сжала его ладонь, покрытую глазами и перьями. Он закричал от переизбытка ощущений.       — Воскресение! — этот голос он узнал бы везде. Видения стали рассеиваться. — Остановись! Я здесь.       Этот голос. Знакомый до боли, наполненный заботой, нежностью, преданностью. Голос, вернувший его на землю к тому, кого он любил.       — Рен? — голос Воскресения дрогнул. Золотые слёзы катились по щекам. — Нет… ты же мёртв, я…       — Нет, — Рен прикоснулся к его лицу. — Успокойся. Всё в порядке…       Успокоиться. Взять себя в руки.       Воскресение закрыл глаза, пытаясь обуздать силу, что копилась в нём годами. Он должен быть совершенным. Должен контролировать себя.       — Не сейчас. Нам нужно возвращаться, — Рен бросил взгляд куда-то в сторону, затем снова склонился над Воскресением. — Закрой глаза. Ты не захочешь этого видеть.       Эти слова ледяной тяжестью упали в живот. Он знал, на что намекал Рен. Знал, что тот пытался уберечь его от этого зрелища.       Отче, прости мне тяжкий грех…       — Нет, — Воскресение с трудом выговорил. — Я… я посмотрю. Не стану прятаться…       Когда он высвободился из рук Рена и окинул взглядом поляну, желудок сжался в тугой узел. Тело затряслось, в глазах потемнело.       Кровь. Везде кровь. Клочья плоти, разбросанные по траве, кустам, деревьям. Зрение помутнело, и Рен снова потянулся, чтобы прикрыть ему глаза, но Воскресение остановил его.       — Нет, — он сглотнул ком в горле. — Я… не убегу от содеянного. Я…       — Это был не ты, — Рен говорил резко, но в голосе слышалась неуверенность. — То… явно не…       — Был, — он не станет отрицать. Не станет искать оправданий. — Я сделал это.       Он склонил голову, охваченный тошнотой. Эти люди были подонками — жестокими, беспринципными. Напали на Рена, угрожали ему, пытались заставить лгать. Наверняка убивали раньше. Убили бы снова.       И всё же я отнял их жизни. Своей силой.       — Надо… похоронить, что осталось, — голос Воскресения дрожал. — Вороны растащат…       — Птицы тоже должны есть. Хотя и заслуживают лучшего, чем эта падаль, — Рен схватил его за руку и потащил на дорогу. — Не трать время.       Воскресение наконец разглядел Рена и окончательно запутался. Раны на его теле всё ещё сочились кровью. Удар в грудь должен был быть смертельным. И всё же…       Он жив. Дышит.       Большинство ужаснулось бы такому зрелищу. Воскресение же чувствовал лишь облегчение. Чудо.       В полубессознательном состоянии он позволил Рену вести себя обратно в церковь. Слова застревали в горле. Он потерял контроль. Так легко…       Мысль потерять его… была невыносима.       — Дай… перевяжу тебя, — Воскресение выдохнул, когда они оказались в комнате. — Ты ещё…       — Заживут. Всегда заживают, — отрезал Рен. — Таково моё проклятие, священник. Ты всё ещё не понимаешь, что видел?       Сомнительно, что Рен сам понимал увиденное. Тем не менее… Воскресение молча смотрел на него, не находя слов.       Спросит ли он? Что я скажу?       — Ты… не станешь спрашивать? — Рен нарушил тишину.       — Ты тоже, — напоминание прозвучало тихо. Воскресение сел на кровать, пальцы дрожали. — Ты… видел, Рен. Должен был понять…       Рен замолчал. Они избегали взглядов друг друга. Оба скрывали нечто чудовищное. Нечеловеческое.       Монстр. Вот, кем он должен меня считать. Но он видит и своё отражение, потому не решается задать вопрос.       — Я хочу знать, — Рен наконец поднял глаза. — Такой силы… я не видел много лет.       — Сомневаюсь, что ты вообще встречал подобное, — Воскресение сглотнул. — Прости… я не могу рассказать подробности. Но, если захочешь уйти, пойму.       Да. Даже сейчас он не мог предать церковь. Раскрыть тайну своего «преображения». Тело всё ещё дрожало, но он не сдавался.       — … Ты в опасности? — внезапно спросил Рен, сжимая его руку. — Священник, если ты…       Опасность. Даже теперь он заботился о нём. Воскресение высвободил руку, взял ткань и начал стирать кровь с Рена. Тот буркнул, но позволил.       — Нет. Я… потерял контроль, — он сглотнул. — Наверное, я кажусь тебе чудовищем.       Большинство при виде такого «преображения» содрогнулись бы от ужаса. Может даже благоговения. Разве боги не вызывают таких противоречивых чувств?       Возможно, Рен списал всё на тайну галоиан. Он молился, чтобы это было так.       — Нет, — ответил твёрдо Рен. — Но ты… явно страдал.       — Я думал… ты мёртв, — голос сорвался. — Это… вызвало тот приступ.       Не только это. Сам процесс был мучительным и опьяняющим одновременно — клубок эмоций, в котором он боялся копаться.       Тишина между ними была не неловкой, а оцепенелой. Рен медленно отстранился.       — Ты не ошибся, — его голос звучал глубже, будто из глубины веков. — Любой другой… умер бы. Но я не могу.       — Не можешь? — Воскресение не понимал. — Ты утверждаешь, что бессмертен?       Для человека это невозможно. Но та рана действительно должна была убить…       — Жестокий розыгрыш, — Рен скривился. — Я слишком труслив, чтобы рассказать, что на самом деле течёт в моих жилах. Цветочный нектар, не знающий покоя.       — Рен… я не понимаю. Но… — он сжал его руку. — Я просто рад, что ты жив. Никакая причина не заставит меня отвернуться.       Никогда.       — … Много лет назад, — начал Рен, и в голосе зазвучала древняя усталость. — Века назад…       Века?       — Я участвовал в ритуале. Попытке… воскресить мёртвого, — горькая усмешка. — Глупость. Человек, с которым я тогда… Это был его замысел.       Воскрешение мёртвых. Кощунство в чистом виде. Воскресение молчал, вслушиваясь.       — Мы провалились, — Рен хрипло рассмеялся. — Ты, человек веры, не удивлён. Воскрешение — безумие. Но я… я готов был на всё ради него. Тогда. А он предал меня. Боялся потерять… и, когда ритуал вышел из-под контроля…       Он замолчал. Воскресение сжал его руку, чувствуя, как дрожь передаётся их пальцам.       — Меня поразили. Поразили этим… проклятием, — Рен выплюнул слова, будто они обжигали язык. — Я не могу умереть. Любая рана, даже смертельная, заживает. Я стоял на краю смерти много-много раз, но не могу переступить. Это тело, к которому ты прикасаешься… ходячий труп, не раз вкушавший смерть.       Воскресение слушал, слегка нахмурившись. Бессмертие, как проклятие… Это поражало. Так вот, чего он так боялся. Что скрывал.       — Ты не стал отрицать и другое, — поднял глаза Воскресение. — Охотник за Стелларонами… Я слышал об этой группе лишь мельком. Террористы, убийцы…       Рен вздрогнул. Значит, правда.       — Глава Охотников… обещал избавить меня от проклятия, — признался Рен. — А другие… Я видел в них потенциал. Согласился служить ему ради того рая, что лишь мельком видел, но никогда не касался…       Охотники за Стелларонами. Опасно. Почему оно звучит… почти что пророчески?       — Вот прошлое, от которого ты бежал, — закрыл глаза Воскресение. — Понял.       — Уйду, если прикажешь, — голос Рена огрубел. — Моё появление здесь… было частью его плана. Но к чёрту его. К чёрту последствия.       — М-м, — Воскресение покачал головой. — Я всегда знал, что ты, вероятно, преступник. Что совершал насилие… Но видел и раскаяние. Ты не хочешь такой жизни…       — Разве это важно? — в голосе Рена зазвенела ярость, но не страх. — Ты прощаешь сверх всякой меры.       — Может, потому что ты дорог мне, — признал Воскресение. — Но даже до того, как узнал о твоих грехах… я не хотел, чтобы ты ушёл. Здесь ты обретёшь покой. Верю в это. Да. Я знаю. Ты жаждешь смерти… но я создам мир, где это желание исчезнет. Где ты захочешь жить. Жить так сильно… Я исцелю эту боль. Клянусь.       Было эгоистично держать Рена так крепко. Узнав о его преступлениях, большинство отвернулись бы. Но не он. Как мог? Рен страдал так сильно, что жаждал смерти.       А он защищал меня. От тех людей. Даже от меня самого. Не могу считать его злом. Я…       — Ты считаешь меня чудовищем? — нарушил молчание Воскресение. Рен поднял взгляд. — То, что ты видел… Я отнял жизни…       — Не невинных. Они убили бы тебя, — Рен потянулся к его шее, где осталась царапина, но остановился в сантиметре от кожи. Отстранился. Сердце Воскресения сжалось.       — Ты… не можешь прикасаться ко мне теперь? — голос стал тише. Он понимал.       Я больше не совсем человек. Он видел меня — чудовищного, величественного…       — Нет, — твёрдо ответил Рен. — Ты же знаешь, кто я. Как ты можешь хотеть…       — Конечно хочу, — Воскресение не дал договорить. Пусть звёзды судят его, он жаждал прикосновений Рена. — Ничего не изменилось. Я прикасался к этому телу десятки раз и сделаю это ещё тысячи.       Он прикоснулся к лицу Рена, провёл пальцами по скулам. Не понимал, как тот выносит его касания… но Рен, как всегда, содрогнулся под пальцами, глядя только на него.       Будто кроме меня для него ничего нет.       Воскресение наклонился, готовый сократить расстояние между ними, но в последний момент заколебался. Вспомнил, каким предстал перед Реном. Ужас, что внушил.       — Я хочу тебя. Всегда, — прошептал он у самых губ Рена. — Но ты… можешь сказать то же самое?       Он не винил бы Рена за отстранение. Но тот не отстранился. Вместо этого поднял руку, накрыл ею пальцы Воскресения на своей щеке.       — Ничто не сотрёт твой след во мне. Даже это, — Рен сглотнул. — Если то, кто я, не останавливает тебя…       — Ты всегда был таким. Для меня ничего не изменилось, — прошептал Воскресение, и последние сомнения растаяли, как утренний туман.       Он сократил оставшееся расстояние между их губами. В этом поцелуе не было прежней нежности, только жадность, отчаянная потребность убедиться, что Рен здесь, жив, не исчезнет в кровавом мареве.       Я должен держать его как можно ближе.       Рен ответил с той же страстью. Они изучили друг друга за эти месяцы, знали, как заставить партнёра содрогнуться от одного лишь движения губ. Но сейчас всё было иначе. Глубже. Воскресение обвил руками его шею, притягивая ближе. Пусть весь мир исчезнет. Останутся только они двое.       Будет ли это моим раем? Если я погружусь в вечный сон… станет ли этот момент тем сновидением, в котором захочу остаться навсегда?       Возможно, он уже спит. Спит в этом бесконечном сне, где губы Рена — единственная реальность.       — Рен… — он оторвался, чтобы перевести дыхание. — Не убегай от меня. Я не переживу этого.       Он не сказал «не покидай меня» — это звучало бы слишком уязвимо. Родители погибли. Приёмный отец годами держал дистанцию. Сестра… её вольный дух унёс так далеко. Он не винил их.       Но это сделало его одиноким. До Рена. До этого человека, перевернувшего жизнь. Теперь мысль потерять его была невыносима.       Это чувство… оно учит меня. Ради чего я должен действовать. Почему не могу колебаться.       В глазах Рена вспыхнул конфликт. Воскресение понимал почему: долг рано или поздно позовёт его прочь от церкви. Он мог лишь надеяться, что это случится после… после того, как он создаст для них обоих идеальный мир.       — Я останусь, пока могу, — Рен выдавил это обещание сквозь зубы. — Чёрт возьми, твои глаза могут уговорить меня на что угодно, священник.       — Мои глаза? — Воскресение рассмеялся. — Не пытайся мне льстить.       — Ни капли лести, — Рен фыркнул. — У всех галоиан такие золотые глаза? Способные загипнотизировать, заставить плясать под дудку…       — Уверяю, гипноз не входил в мои планы, — он всё же поднял взгляд. — Хотя приятно слышать, что они тебе нравятся.       Льстило, что Рен заворожён его взглядом. Пусть это и грешно — тщеславие никогда не было чуждо. Он позволил Рену рассматривать себя, изучая в ответ каждую черту его лица.       — Твои глаза… успокаивают меня, — неожиданно признался Рен. — Как пламя свечи. Тихое, ровное. Я провёл полжизни при свечах.       — Молился, полагаю?       — Молился и служил, — кивнул Воскресение. — Они даруют мне мир. Как и ты. Так что, видимо, твои глаза тоже завораживают.       Рен прикоснулся к его щеке. Воскресение инстинктивно закрыл глаза. Прикосновения Рена всегда вызывали мурашки — даже такой простой жест, как проведение пальцем по скуле, заставлял кровь бежать быстрее.       — Ты находишь красоту даже в том, кто я есть на самом деле, — пробормотал Рен. — Ты загадка, священник.       Пальцы скользнули к основанию крыла, слегка коснувшись перьев. Воскресение едва сдержал стон. Крылья были самой чувствительной частью его тела, и прикосновения к ним сводили с ума.       Но его прикосновения…       Да, в Рене жила ярость. Порой она прорывалась пугающе ярко. Но, когда он касался Воскресения, его руки становились невероятно нежными. Почти слишком осторожными.       — Если они так чувствительны… зачем держать их на виду? — в голосе Рена звучала не насмешка, а искреннее недоумение.       — М-м… — Воскресение не смог сдержать слабый стон, когда большой палец Рена надавил на центр крыла. — Никто… кроме тебя… не додумался бы прикоснуться…       Он получал от этого слишком много удовольствия. Слишком много. И Рен прекрасно это знал. И всё равно продолжал…       Он делает это нарочно…       — Уверен, многие об этом думали, — продолжал Рен, не прекращая поглаживать перья. Как можно было ясно мыслить в такой момент? Воскресение прикусил губу, пытаясь подавить предательские звуки, готовые сорваться.       — Какие греховные мысли, — приоткрыл глаза Воскресение, мягко отводя его руку. — Предполагать, что прихожане могут фантазировать о священнике…       — Ты прекрасен, Воскресение. Говорил тебе это не раз, — Рен провёл забинтованными пальцами по его ладони, затем — вдоль каждого пальца. — Уверен, другие тоже тебе это говорили.       — Никто не был так откровенен, как ты, — Воскресение позволил ему играть со своими пальцами. Даже такие простые прикосновения заставляли сердце биться чаще. До Рена его почти никто не касался.       Рен внезапно хмыкнул, явно недовольный. Воскресение встревоженно взглянул на него, тот хмуро разглядывал кончики его пальцев. Крылья Воскресения нервно дёрнулись.       — Ты играешь… на скрипке, — поднял глаза Рен. — Кажется, ты упоминал об этом.       Голос звучал неуверенно. Воскресение не удивился — тот разговор был полтора месяца назад, в первые дни пребывания Рена здесь.       — Верно. Хотя вряд ли тебе понравится моя игра.       — Твои пальцы… сейчас такие гладкие. Ты перестал играть?       Воскресение замер. Неожиданно, что Рен заметил. Недели назад тот сразу определил по рукам, что он музыкант.       Но с тех пор многое изменилось. Обещанный день приближался, и он терял части себя одну за другой. Вчера, подсыпая сахар в чай, он не почувствовал сладости. А когда взял смычок… что-то было не так. Он не мог настроить скрипку, забыл, куда ставить пальцы. Звук стал фальшивым.       Горькая потеря. Но он вынесет это ради высшей цели.       — Я никогда не играл много, — отвел глаза Воскресение. Это была полуправда, он взял скрипку лишь чтобы аккомпанировать сестре. — А сейчас всё время занимают работа… и ты.       Рен пристально посмотрел на него, и этот взгляд пробрал Воскресение до мурашек. Казалось, тот не верил оправданиям. Или… злился за него. Рен когда-то был мастером, пока не испортил руки. Возможно, его раздражало, что Воскресение так легко сдался.       Прости. Но я не смогу играть для тебя. Никогда. Такова цена.       В дверь постучали. Воскресение вздрогнул, он так увлёкся поиском оправданий, что не ожидал гостей.       — Минутку, — крикнул он, поправляя одежду и крылья. Он гордился своим самоконтролем.       Сегодня я его потерял. Но больше этого не повторится.       Рен с неохотой отодвинулся на кровать — так его не было видно из-за двери. Никто не должен знать, что священник нарушил обет.       За дверью стоял послушник. Тот низко поклонился, протягивая письмо:       — От вашей сестры, кажется.       — Благодарю, — улыбка Воскресения стала искреннее. Письма от сестры были такой радостью… хотя после последнего вызывали и тревогу.       С ней всё хорошо. Отец-Настоятель сообщил бы, если бы что-то было не так.       Закрыв дверь, он вернулся на край кровати. Рен обвил рукой его талию, подперев подбородок, пока Воскресение вскрывал конверт.       — От сестры?       — Да. Она… много путешествует, — начал он читать, — но присылает письма…       Голос оборвался. Он перечитал строки снова, не веря глазам. Дорогой брат, Я повидала столько мест! Океаны, горы, бескрайние города! Но больше всего люблю твои письма. Мистер Вуд недавно связался со мной. Пишет, как усердно ты трудишься. Слишком усердно! Ты забыл, что седьмой день дан для отдыха? Решила вернуться и напомнить тебе лично! Мистер Вуд предложил! Я не видела тебя и церковь годами. Для нас это дом. А ты — моя семья. Мне стоит быть рядом, поддерживать тебя. Не волнуйся, я в безопасности. И скоро увижу тебя! Хочу спеть для тебя, брат. Для других я никогда не спою так же хорошо. Твоя Зарянка.       Ужас сдавил горло. Он перечитал письмо трижды, надеясь, что ошибается. Сестра едет сюда? Сейчас, когда до воплощения планов осталось так мало…       По просьбе Отца-Настоятеля?       Голова закружилась. Только рука Рена на талии и лёгкий поцелуй в челюсть не дали ему потерять опору.       — Что-то не так? Ты бледен.       — Н-нет, просто… — Воскресение вскочил на ноги. — Моя сестра приезжает. В гости…       — Разве это плохо? — нахмурился Рен.       — Просто… неожиданно… — он запинался, сердце колотилось. — Нужно готовиться…       — Ты не выглядишь радостным. Вы же близки с сестрой? — Рен, как всегда, видел его насквозь.       Он слишком проницателен. Если будет смотреть так же пристально — всё поймёт.       — Прости, — выдохнул он. — Мне нужно… подготовиться.       Не объяснив больше ни слова, он выбежал из комнаты. Это было хуже, чем неожиданность. Это… не должно было случиться. Зачем Отец-Настоятель вызвал её сейчас, накануне дня вознесения? Когда он должен был стать солнцем в небе?       Нет. Этого нельзя допустить. Я не позволю ей разделить эту участь.