The Nectar Blooms, So Very Sweetly

      Рен знал: что-то не так, какие бы уверения ни произносил Воскресение.       С того дня, как пришло письмо, священник выглядел так, будто видел призрака: бледный, с трясущимися руками. Подобное выражение Рен замечал на нём лишь однажды, когда тот… преобразился во что-то явно нечеловеческое.       Неужели это способность галоиан? Их тайна?       Логичное объяснение. Если это их расовый дар… или проклятие, Воскресение вряд ли стал бы рассказывать, но тревога грызла Рена.       Меня предупреждали. Он станет чем-то иным. Но только, если я уйду. А я остался…       Он не стал допытываться, видел, как стыд сжигал Воскресение при одном воспоминании. Тот забрал жизни. Видел, как Рен умирал. Мысль о том дне будто прожигала Воскресение насквозь, и Рен не мог простить себе, что стал тому причиной.       Но ситуация становилась подозрительной.       Почему он не хочет видеть сестру?       Сначала Рен решил, что дело в их… отношениях. Воскресение должен был хранить тайну, иначе рисковал положением в церкви. Цену, которую Рен охотно платил за эти моменты близости.       Однако со временем он заметил нечто большее.       Воскресение перестал класть сахар в чай. Не смотрел на скрипку. Стал рассеянным. В новолуние вернулся в постель дрожащим, в ледяном поту, больным и дезориентированным.       Это уже было в прошлое новолуние…       Рену сложно было удерживать воспоминания, но он старался ради Кафки, Охотников… особенно ради Воскресения. Поэтому он замечал все эти мелочи.       Священник стал отчаяннее в близости. В его движениях появилась жажда, которой раньше не было. Иногда это делало их ночи жарче. Чаще — тревожнее.       Он ищет отвлечения? Боится, что я уйду?       Известие о приезде сестры усилило странности в поведении. Рен убедился: дело в церкви.       Но нужны были доказательства. Воскресение их не даст.       Рен пытался выведать тайны, помогая по церкви. Безрезультатно. Кафка справилась бы с помощью шепота…       По сценарию Элио я идеально подхожу для этой роли. Но терплю неудачу.       Даже спросить напрямую было невозможно. Воскресение никогда не предаст церковь ради него, несмотря на их связь.       Связь, которая, похоже, занимала всё его время.       Сопротивляться было бесполезно. Покой и страсть в объятиях Воскресения сводили Рена с ума. Мысль потерять это вызывала тошноту. Однажды он уже почти потерял.       И он думал, что потерял меня. Видел, как я умираю.       В день приезда сестры Воскресение был на грани, лишь Рен видел это. Для остальных он оставался безупречным, но напряжение в глазах, скованность движений выдавали его. Священник и его приёмный отец ждали у входа. Рен наблюдал с балкона. Любопытно было взглянуть на сестру — известную певицу, судя по оживлению среди послушников.       Он выглядит измождённым.       Когда девушка появилась, Рен удивился. Моложе Воскресения, с шарфом, скрывающим волосы и нимб, в тёмных очках. Она озиралась, будто боялась погони, и на мгновение он почувствовал к ней жалость.       Но всё изменилось, когда она увидела брата.       — Зарянка, — вежливо поклонился Воскресение. — Рад тебя видеть. Надеюсь, у тебя всё…       — Братец! — Зарянка сорвала очки и шарф, едва не сбив его с ног в порыве объятий. — Я так по тебе скучала! Ты так устал… Я знала, что ты работаешь без отдыха!       Воскресение отступил под напором её объятий, слегка смущённый. Рен понял: сестра искренне любит его.       — Ты слишком беспокоишься. Всё в порядке, — сказал Воскресение. — Не стоило бросать всё ради…       — Стоило! Я должна была убедиться, что с тобой всё хорошо! — Зарянка отстранилась, сияя. — Мистер Вуд… и вы здесь!       — Всегда рад тебя видеть, — учтиво поклонился глава церкви. — Прости, если напугал…       — Я и сама должна была вернуться, — Зарянка окинула взглядом собор. — Без этой церкви я бы не стала той, кто я есть.       Рен нахмурился, спускаясь по лестнице, чтобы рассмотреть её ближе. Зарянка скользила пальцами по деревянным скамьям, восхищённо глядя на витражи.       — Они прекрасны… Ничто в мире не сравнится с красотой храмов. Как думаешь, брат, почему?       — Сила веры, — ответил Воскресение. — Стремление приблизиться к чему-то высшему вдохновляет людей.       — Твой брат прав, — вмешался Вуд. — Если бы ты спела для церкви, как в юности… кто знает, какие шедевры родились бы.       Воскресение бросил на мужчину взгляд, такой Рен ещё не видел на его обычно безмятежном лице. Это был настоящий взгляд смерти. Разве что Кафке он однажды адресовал нечто похожее, когда та явилась без приглашения. Рен сразу отметил про себя эту вспышку гнева.       Почему он не хочет, чтобы сестра пела здесь?..       — Вряд ли я смогу превзойти великих… но, возможно, это поможет мне стать лучше… — голос Зарянки дрогнул, когда её взгляд упал на Рена. Она явно испугалась его угрожающей внешности. Может даже видела его лицо на досках розыска. — Ой, простите…       — Не за что извиняться, — Рен облокотился на перила, не сводя глаз с Воскресения. Тот всё ещё выглядел напряжённым, будто вот-то рухнет. — Ты… сестра Воскресения.       — Э-э, да… — Зарянка явно удивилась. Если она и правда знаменита, то привыкла, что брата представляют через неё, а не наоборот. — Вы… из церкви?       — Это Рен, — вмешался Вуд. — Твой брат приютил его несколько месяцев назад… раненого на нашей территории. Хотя, боюсь, Воскресение иногда слишком гостеприимен…       — Рен никому не в тягость, Отец-Настоятель, — голос Воскресения прозвучал настолько опасно, что даже сестра вздрогнула. — Он посвятил время служению церкви, чтобы искупить долг жизни. Разве мы не поощряем такое покаяние? Иначе нам не место в руководстве.       Он называет меня чрезмерно заботливым, а сам…       — Я обязан вашем брату жизнью, — Рен поспешил снизить накал. — Будучи тяжело раненым, он выходил меня. С тех пор помогаю церкви в знак благодарности.       — Ты ничем не обязан, — Воскресение не смог промолчать. — Но мы ценим твою помощь, не так ли, Отец-Настоятель?       — Хм.       Напряжение между ними было осязаемым. Зарянка заметила это, беспокойно переводя взгляд с одного на другого, прежде чем снова улыбнулась Рену.       — Мой брат спас вам жизнь? Как на него похоже! — она явно пыталась разрядить обстановку. — Он очень добрый, правда?       — Без сомнений, — взгляд Рена задержался на Воскресении.       Пауза повисла в воздухе, пока священник не заговорил снова.       — Зарянка, прости… но у меня остались неоконченные дела. И у Отца-Настоятеля тоже, — он опустил глаза. — Мы продолжим позже…       — Опять работаешь без отдыха! — вздохнула Зарянка. — Ладно. Но помни: я здесь, чтобы ты расслабился! Ой, точно… — она порылась в сумке и вытащила небольшой пакетик с клубничными сладостями, сунув его в руки брату. — Привезла тебе любимое. Не забыла же?       На лице Воскресения отразилась странная смесь грусти и ностальгии, которую он попытался скрыть под маской удивления. Рен раскусил этот взгляд мгновенно.       — Спасибо, — учтиво поклонился Воскресение. — Ты по-прежнему так внимательна.       — Только не забудь ими насладиться! — Робин сияла. — Ты слишком редко позволяешь себе радости…       — Постараюсь, — он отступил. — Рен, не поможешь сестре донести вещи? Остальные, боюсь, слишком смутятся её известностью.       — … Если она не против.       Но Зарянка, кажется, уже преодолела первоначальную настороженность. Тон, каким Воскресение говорил о Рене, мгновенно завоевал её доверие.       Вот бы все были такими наивными.       — Конечно! Спасибо, мистер Рен!       — … Просто Рен …       Он наблюдал, как Воскресение удаляется вместе с Вудом — несомненно для приватного разговора. В глазах священника читалась ярость. И хотя зрение Рена уже не то, он научился читать Воскресения, как открытую книгу.       Собрав вещи девушки (их оказалось немного), он последовал за ней. Зарянка, не любившая тишину, быстро её нарушила:       — Странно… Брат выглядел таким напряжённым, — она задумалась. — Он давно такой? Наверное, слишком много работает.       Давно ли…       — У него… разногласия с вашим отцом, — осторожно подобрал слова Рен. Эта девушка была слишком светлой и жизнерадостной, с такими он никогда не умел разговаривать. — Отец-Настоятель Вуд… он усыновил вас обоих, верно?       — Да… брат рассказывал?       — Не многое, — Рен признал, но понял: возможно, она-то расскажет больше. — Вы потеряли мать в детстве, и церковь приняла вас…       — Верно. Я… не люблю об этом вспоминать. Но здесь было хорошо. Хотя брат, кажется, не покидал церковь с тех самых пор.       Это объясняло многое. Воскресение казался… заточенным в этих стенах.       — Ты знаешь… почему? — спросил Рен.       — Когда я была маленькой, то мечтала стать певицей. Брат поддерживал, но понимал: для успеха мне нужно путешествовать, — Зарянка улыбнулась. — А у него всегда были обязанности здесь. Он очень серьёзно относится к обетам.       Серьёзно. В памяти Рена всплыли образы Воскресения в его постели. Да уж, очень серьёзно.       Но «обязанности»… навязанные главой церкви. Приёмным отцом. В голове Рена начала складываться картина, и мысль эта была неприятной.       Он держит Воскресение здесь, обеспечивая его покорность свободой сестры…       — Прости… я не слышал твоих песен, — сказал Рен. — Но Воскресение говорил, что ты знаменита.       — Всё в порядке! — рассмеялась Зарянка. — Даже приятно встретить кого-то, кто меня не знает. Смешно, да?       Находить покой в анонимности… Рен вспомнил свои первые дни здесь, где никто не знал его прошлого. Не то же самое… но близко.       — Не думаю, — он остановился у двери. — Кажется, это твоя комната.       Зарянка открыла дверь и тихо ахнула:       — Он совсем не изменился… Это моя старая комната. Конечно, он помнит.       Рен поставил её вещи. Комната казалась обычной… но слишком чистой.       Утешало ли это Воскресение в его одиночестве?       Возможно.

***

      — Что это значит, Отец? — его голос звучал как натянутая струна, каждый слог отчеканен ледяной вежливостью. — Вы вызываете мою сестру именно сейчас, в канун вознесения. И уже через десять минут предлагаете ей петь для церкви. Вы всерьёз полагаете, что я не вижу ваших намерений?       — Воскресение, ты всегда был умным ребёнком, — Вуд повернулся к нему, лицо искажено недовольством, — мудрым не по годам. Почему же ты закрываешь глаза? Голос твоей сестры… он идеален для нашего плана.       Воскресение почувствовал, как голова кружится от яростного предательства. Должен быть способ… убедить его. Он не может позволить сестре разделить эту участь. Нет…       Я стану вечной звездой, одинокой и неизменной. Но не она.       — И всё же ты не смог её контролировать.       Сердце Воскресения замерло. Это не было обвинением. Констатация факта.       С самого детства в этих стенах его жизнь вела к этому. Все жертвы, все обеты, все исповеди, которые он выслушал… Вся боль, страдания…       Я вобрал их все. И знал, что должен сделать. Ради этого.       Отец готовил его для этой роли. Каждое новолуние, каждая молитва, каждая проповедь — ступени к моменту истины.       — Я не понимаю, о чём вы. Я контролировал это.       — Не смей врать мне, мальчик, — голос Вуда стал твёрже. — Эти люди в лесу… Ты думал, я не увижу? Я вижу всё, Воскресение. Всегда видел.       Кровь отхлынула от лица священника. Мысли метались. Не только из-за убийства в самозащите, но нечто, куда ужаснее…       — Ты думаешь, я не знаю о твоих утехах с этим грешником? — слова Вуда вонзились в сердце, как ледяной клинок. — Ты считаешь меня слепым?       Воскресение мог бы отрицать. Должен был бы. Но годы исповедей научили его признавать грехи. Он опустил взгляд.       — Я остался невинен. Я не… не позволял ему…       — Но принимал удовольствие и давал его взамен. Такие деяния недостойны избранного. Разве боги сочтут тебя достойным?       Слова жгли. Но Вуд не был непогрешим. Воскресение выпрямился.       — Мне достаточно того, что я вобрал, — голос звучал твёрдо, хотя всё внутри сжималось. — Эти узы, которые вы порицаете… они дают мне силу для свершения.       — Для свершения?       — Чтобы стать солнцем для мира… — Воскресение покачал головой. — Я сделаю это. Ради сестры. Ради него. Даже ради вас, приютившего меня. Эти «греховные» узы — моя решимость. Они не ослабят меня.       Вуд задумался. Сердце Воскресения бешено колотилось.       Он должен понять.       — Я не позволю сестре страдать, — продолжил он. — Вы знаете, я готов. Я исполню наш замысел. Буду достоин. Стану светом для всех.       Столько часов труда, боли и жертв. Ради этого. Ради его мечты…       И Зарянка… я не могу подставить её.       — Хорошо, — Вуд взглянул на него, и сердце Воскресения остановилось. — Ты тронул меня. Желаешь заменить сестру — пусть. Но если ритуал сорвётся из-за этого…       — Не сорвётся, — Воскресение стиснул зубы. — Я обещаю. Буду безупречен.       Каким и должен быть. Всегда.

***

      Я стану светом во тьме. Солнцем в небе. Я буду сиять, и все будут купаться в моём сиянии. В мире надежды и бесконечных грёз, где дождь не будет литься, а печаль терзать сердца. Где людям не придётся проливать пот на полях, где души не будут разбиваться под непосильной ношей.       Воскресение повторял эту мантру в голове снова и снова. Он должен помнить, ради чего идёт на это. Времени оставалось совсем немного. Всего несколько дней, и тогда…       Строго говоря, он исчезнет. Воскресение-священник перестанет существовать. Останется лишь звезда в небе, несущая свет другим.       Он больше не сможет чувствовать. Не сможет прикасаться, пробовать на вкус, даже смотреть на мир. Физическая форма останется в прошлом.       Всего несколько дней…       Зарянка привезла ему клубничные сладости, те самые, что он любил в детстве. Теперь они казались безвкусными, как пепел. Такова цена.       Но есть одно ощущение… одно-единственное греховное желание, которое я хочу познать перед концом.       Рен беспокоился о нём — это читалось в каждом его взгляде, каждом прикосновении. С каждым днём обычные чувства Воскресения тускнели: воспоминания расплывались, концентрация ослабевала. Но то, что он испытывал к этому человеку, только крепло.       Забота… любовь… Неужели я потеряю и их?       В каждом прикосновении Рена он чувствовал обожание. В каждом взгляде преклонение. Разве могут такие чувства быть греховными? Отец-Настоятель ошибался. Эта боль в груди, горящая, как пламя свечи, давала ему силу.       Могу ли я познать эту связь хотя бы раз? Чтобы пронести её с собой, когда всё остальное исчезнет?       Рен никогда не стал бы настаивать. Он всё ещё считал Воскресение хрупким, нуждающимся в защите. А в последнее время ещё и постоянно спрашивал, не в беде ли он, не нужна ли помощь.       Под этой грубой оболочкой скрывается удивительно нежный человек.       Воскресение стоял на кладбище, вспоминая их первую встречу. Тот шторм. Кровь на траве. Теперь он знал: даже без его помощи Рен выжил бы. Раны затянулись бы сами.       Но я ни о чём не жалею.       Это чувство было опасным, всепоглощающим, величественным. В нём заключалась вся сила человеческого духа.       Я подарю тебе счастливую жизнь, Рен. Верну тебе того, кого ты потерял. Верну тебе руки, способные творить. Желание жить. Обещаю.       В груди расцветали цветы — их лепестки заполняли лёгкие. Дышать было трудно, но именно это чувство давало ему силы сейчас.       Если я успею познать это перед концом… я выдержу всё, что ждёт впереди.       Он посмотрел на могилу, где нашёл Рена, вздохнул и направился внутрь.       Рен ждал его в комнате, сидя на кровати у окна. При звуке открывающейся двери поднял взгляд.       — Опять обязанности задержали? — проворчал он, потирая шею. — Хотел бы я знать, какие именно.       — Сегодня без обязанностей, — Воскресение сел рядом. — Я был на кладбище. Вспоминал нашу встречу.       — Помню её не так ясно, как ты, — Рен обнял его за плечи. — Что-то беспокоит тебя?       В последнее время Рен постоянно спрашивал об этом. Ты в опасности? Можешь рассказать мне всё. Он, должно быть, совсем разучился скрывать напряжение.       — Просто… горько-сладкое воспоминание, — улыбнулся Воскресение. — Я рад, что привёл тебя в эту церковь. Хотя и сожалею, что для этого тебе пришлось пострадать.       — Я бы выжил и без твоей помощи, — твёрдо сказал Рен.       — А если бы мы встретились без боли? — закрыл глаза Воскресение. — Если бы все воспоминания были только сладкими…       — Слишком ты мягок, священник, — голос Рена звучал неожиданно нежно. — Но в этом, пожалуй, и есть их горечь.       Горько-сладкое… Неприятное слово. Воскресение покачал головой. Ему нельзя отвлекаться. Даже сейчас воспоминания ускользали, как вода сквозь пальцы.       — Позже поговорим о сладком, — он взял руку Рена, проводя пальцами по бинтам. — Я пришёл сказать тебе нечто важное.       Рен поднял бровь, услышав серьёзность в его тоне. Воскресение покраснел, представляя, что сейчас произнесёт.       — Рен, ты… очень дорог мне, — он сглотнул. — И я… хочу полностью нарушить свои обеты с тобой. Даже зная, что это грех.       Рен замер, явно не понимая.       — Ты… хочешь жениться? — спросил он с недоверием.       Воскресение вспыхнул, крылья рефлекторно прикрыли его лицо. Боже, да, я бы хотел… Но это было бы жестоко по отношению к Рену. Да и невозможно.       — Я… я имел в виду… — он запнулся, удивляясь силе своих эмоций. Неужели вознесение действительно уничтожит и их? — Я хочу, чтобы мы стали единым целым. Познали друг друга… полностью.       На этот раз удивление Рена было ещё сильнее. Он осторожно отодвинул крылья, заглядывая в глаза Воскресения.       — Ты уверен? — спросил он тихо. — Я не хочу давить на тебя. И я… — Рен замолчал, отвернувшись с нечитаемым выражением. — Ты знаешь, что до этого у меня был… другой.       Тот человек. Да.       Иногда между ними вставала тень. Тень человека, который проклял Рена, но и подарил ему страсть. Воскресение знал: их любовь была всепоглощающей, даже если он не знал имени того мужчины. Но он понимал и другое: та любовь, пережившая века, была сильнее, чем всё, что Рен испытывал к нему сейчас. Она исказилась, превратилась в боль, но не исчезла.       Если бы они жили в ином мире…       Но это даже к лучшему. Да.       — Разве это не облегчит всё? — мягко сказал Воскресение, обвивая руками Рена. Он не хотел добавлять ему чувства вины. Особенно сейчас, когда времени оставалось так мало. — Хотя бы у одного из нас есть опыт. Я не в обиде.       — Ты и вправду находишь свет в любой тьме, — Рен взглянул на него. — Но дело не только в этом. Я… боюсь сделать тебе больно…       Воскресение едва не застонал от досады. Эта идея, что он может причинить вред… Да, поначалу Рен иногда задевал его нечаянно — рефлексы человека, слишком часто познававшего боль, но сейчас…       — Я доверяю тебе, — прошептал он. — И я не настолько хрупок, как ты думаешь.       — Я теряю контроль, когда касаюсь тебя, — признался Рен. — Если что-то пойдёт не так…       Не хочу, чтобы он испытывал дискомфорт…       — Тогда я возьму инициативу на себя, — предложил Воскресение, чувствуя, как горит лицо. — Если всё будет в моих руках… ты не сможешь причинить мне боль. Так?       Дыхание Рена прервалось. Он уставился на Воскресение, будто ожидал, что это шутка, но румянец на щеках и серьёзность во взгляде говорили об обратном.       — Опыта у меня нет, — продолжал Воскресение, — но ты можешь направлять меня. Так будет проще, да?       Компромисс. Он хотел, чтобы это стало счастливым воспоминанием. Даже если в новом мире не будет его самого, этот момент останется с Реном, капля покоя в океане грёз. А для него… этого хватит, чтобы светить тысячу лет.       Тысячу. Эон. Пока моя звезда не обратится в пепел.       — … Ладно, — наконец сдался Рен, касаясь его щеки. — Но потребуется подготовка. Масла, ткани…       — Масла у меня есть, — Воскресение не до конца понимал, о чём речь, но доверял ему. Эти вещи использовались и в целительстве. — Я готов. И ни о чём не пожалею.       Он поймал янтарные глаза Рена, те самые, что стали для него дороже всего на свете. Как можно жалеть о таком? О единении, о близости, которой скоро лишится навеки.       — Если захочешь остановиться — скажи, — прошептал Рен, приближаясь. — Я не хочу, чтобы ты страдал…       — С тобой это невозможно…       Воскресение притянул его к себе, сливаясь в поцелуе. Их первый поцелуй был неистовым и мимолётным, но с тех пор они научились чувствовать ритм друг друга.       Рен отвечал на его порывы, но всё ещё сдерживался, как всегда, кроме тех мгновений, когда волна наслаждения накрывала его с головой. Значит, мне действительно придётся вести его, — осознал Воскресение.       Он толкнул Рена на кровать, усевшись сверху, и углубил поцелуй. Кончик языка скользнул по нижней губе партнёра, выпрашивая доступ.       Рен сдался почти сразу, выгибаясь под ним со стоном. Его тело расслабилось, отдаваясь ласкам.       Это чувство… всегда такое всепоглощающее.       Обычно сдержанный, сейчас Рен не мог скрыть ни вздохов, ни дрожи. Воскресение запоминал каждую реакцию, каждое движение, он не имел права забыть это.       Их языки сплелись в медленном чувственном танце. Воскресение вздрогнул, когда пальцы Рена вцепились в его волосы, а затем в основание крыла.       — А-ах!.. — он оторвался от поцелуя, задыхаясь.       Крылья. Самые чувствительные точки. Каждое прикосновение к перьям рассылало по телу миллион искр. Рен знал это и теперь намеренно водил пальцами по тонкой перепонке, выжидая новые стоны.       — Рен, да… именно так…       — Интересно, — голос Рена звучал на тон ниже обычного, — смогу ли я довести тебя до края, трогая только крылья? Что думаешь?       Воскресение почувствовал, как сознание затуманивается от одной этой мысли. Кровь пульсировала в висках, а внизу живота зажглось знакомое тепло.       — Какое грешное предложение… — он с трудом собрался, расстёгивая ремни на одежде Рена. — Но сегодня у нас другие планы.       — У нас будут и другие ночи, — пальцы Рена скользнули по шее Воскресения, пока тот раздевал его. — Столько, сколько потребуется, чтобы испытать каждую грань твоего наслаждения…       Голос Рена звучал непривычно глубоко, словно тёплый мёд, стекающий по коже. Воскресение вздрогнул. Обычно сдержанный, сейчас его возлюбленный говорил так откровенно о греховных вещах, что это заставляло кровь пульсировать в висках. Возможно, именно его набожность делала эти слова такими пьянящими.       — Но сегодня… сегодня я хочу доставить удовольствие тебе, — прошептал он, дрожащими пальцами расстёгивая застёжки на рубашке Рена. Одна рука скользнула к его губам, и, когда он провёл подушечкой пальца по нижней губе, Рен тут же захватил её в рот, легко прикусив.       Воскресение ахнул.       Рен смотрел на него снизу вверх, в этих глазах горело не только желание, но и что-то более глубокое. Благоговение. Как будто сам факт, что он может прикасаться к Воскресению, был для него величайшим даром.       — Ты уже дарил мне наслаждение тысячу раз, — прошептал Рен, пока Воскресение разматывал его бинты с привычной осторожностью. Каждый раз после их ночных встреч он перевязывал эти раны заново и никогда не жаловался.       Просто ощущать его кожу под пальцами было блаженством.       — Я… рад это слышать, — голос Воскресения дрогнул, когда он ускорил движения. Сердце бешено колотилось, тело требовало большего. — Потому что ты заслуживаешь этого. Снова и снова…       Он хотел дарить Рену счастье. Здесь и сейчас. И потом — даже если его самого уже не будет.       — Ты сегодня особенно торопишься, — заметил Рен, всё ещё сохраняя поразительное самообладание.       Воскресение покраснел до кончиков ушей.       — Я всего лишь смертный, — он прижал губы к ладони Рена, затем к запястью, к локтевому сгибу. Каждый поцелуй оставлял на коже незримый след. — И ты прекрасно это знаешь.       Его губы скользнули ниже — к ключице, к груди, к животу… Рен резко вдохнул, бёдра непроизвольно дёрнулись навстречу. Даже сквозь ткань Воскресение чувствовал его возбуждение. Дрожащими пальцами он стащил с него последнюю преграду.       — Воскресение… — его имя на устах Рена звучало как молитва.       Даже теперь, полностью обнажённый, Рен стыдился своего тела, покрытого шрамами, изуродованного веками страданий. Воскресение не понимал, как можно стыдиться такой красоты.       — Теперь ты, — Рен провёл ладонью по его бедру. Глаза — два уголька в полумраке — жадно скользили по его фигуре.       Пальцы Воскресения замешкались на пуговицах. Раздеваться перед кем-то до сих пор казалось грехом.       Но тело его предательское реагировало на это ещё сильнее.       Сначала он снял верхнюю одежду, затем принялся за рубашку. Взгляд Рена не отрывался от него — алый, горячий, полный немого обожания. Воскресение не понимал, как можно так смотреть на него. Он не считал себя красивым.       Но, когда Рен смотрел на него так… он почти начинал верить.       Когда последняя пуговица расстегнулась, Рен протянул руки, высвобождая его крылья из их обычного положения у пояса. Воскресение замер, когда пальцы скользнули по перепонке именно так, как ему нравилось.       — Изумительно, — выдохнул Рен, наблюдая, как веки Воскресения трепещут от наслаждения. — Ты — произведение искусства.       — Ты… слишком добр ко мне… — дыхание его участилось, а щёки пылали. Не только от стыда — от желания.       Взгляд скользнул вниз, к обнажённому телу под ним, такому дорогому, такому желанному. Его тело отозвалось мгновенно.       Греховные порывы. Но разве может быть грехом единение с тем, кого любишь?       Он обожал Рена всей душой. И это чувство не ослабляло его решимость, оно делало её только сильнее.       Скоро он потеряет всё: себя, мечты, способность чувствовать. Он уже отдал так много — воспоминания, сны, энергию. Но этот миг…       Хотя бы этот миг я оставлю себе.       Один раз. Этого хватит, чтобы светить целую вечность.       Он не заметил, как начал раздеваться быстрее, словно боялся, что смелость покинет его. Но это было не так. Он никогда не пожалеет об этом.       — Прекрасный, — Рен снова выбил его из мыслей, когда наконец полностью обнажился. Они видели друг друга так много раз, но каждый раз это заставляло сердце бешено колотиться. — Ты всё ещё уверен?       Он спрашивал снова и снова.       Как будто ответ мог быть другим.       — Да.       Он сделал ударение на этом слове, потянувшись к полке за кроватью. Среди пузырьков с маслами его пальцы замерли на одном — том, на который кивнул Рен. Хотя Воскресение всё ещё не до конца понимал, для чего именно оно понадобится.       — Ты не выглядишь сомневающимся, — Рен притянул его к себе, губы скользнули по шее, заставляя перья на крыльях вздрагивать. — Редко видел тебя настолько уверенным.       — В жизни не был так уверен ни в чём, — Воскресение впился пальцами в его плечи. — Позволь мне быть с тобой. Позволь подарить нам обоим наслаждение…       Одно последнее яркое мгновение близости перед тем, как он исчезнет во тьме.       — Я уже согласился, — голос Рена звучал хрипло. — Не думай, что хочу этого меньше тебя.       Воскресение чувствовал это, каждое движение Рена выдавало желание. Губы скользили вниз по груди, язык выписывал круги на чувствительной коже. Собравшись, он взял его за руку.       — Скажи, что делать. Научи меня, как доставить тебе удовольствие.       Красные глаза изучали его лицо в поисках сомнений. Не нашли.       Медленно Рен откинулся на подушки, наливая масло на его пальцы.       — … Чтобы не было боли, — пояснил он, заметив недоумение. — Ты хотя бы… понимаешь основы?       — Я не настолько невинен, — щёки Воскресения вспыхнули, когда Рен повёл его руку вниз.       Он входил медленно, затаив дыхание, чувствуя, как горячая плоть сжимается вокруг его пальцев. И вдруг осознал, почему это так желанно. Мысль о том, чтобы оказаться внутри, едва не лишила его сознания.       — О… — вырвалось у него, когда пальцы начали двигаться.       К его удивлению (хотя чему удивляться?), Рену это нравилось. Он кусал губу, выражение лица такое же, как когда Воскресение ласкал его ртом.       Он чувствует наслаждение. Хорошо.       Движения ускорялись, становились глубже. Сдержанные стоны Рена превращались в прерывистые вздохи.       — До… достаточно, — наконец выдохнул Рен, отпуская его запястье.       — Достаточно? — Воскресение наклонился, чувствуя, как кровь стучит в висках. — Но тебе явно нравилось…       — Да, — резко выдохнул Рен, и Воскресение понял, он едва сдерживается. — У тебя… очень умелые пальцы. Я не выдержу, если это продолжится.       Капля масла упала ему на ладонь. Затем пальцы Рена обхватили его возбуждение, неожиданное прикосновение заставило Воскресение выгнуться со стоном.       — Ах… Рен…       Всего несколько движений и он отстранился, оставив его член скользким от масла.       — Просто… расслабься, — прошептал Рен, ложась спиной на постель. — Делай со мной, что хочешь.       Соблазнительные слова. Соблазнительная картина. Сердце Воскресения бешено колотилось.       Что я хочу…       Первичный инстинкт ликовал. Этот прекрасный, завораживающий мужчина лежал под ним, отдаваясь в его власть.       Но его сердце — не только плоть — тоже откликалось на эти слова. Потому что, если можно всё…       — Я хочу лишь одного, — он раздвинул бёдра Рена, чувствуя, как тело само знает, что делать. — Отдать себя тебе.       Его глаза сияли, глядя на того, кто забрал так много его сердца. Больше, чем могла требовать даже церковь.       Рен был всем.       И Воскресение отдавал ему всё.       Он думал, что потеря последних остатков невинности должна была вызвать раскаяние. Должна была наполнить его стыдом. Годы служения вере должны были хоть как-то проявиться в сомнениях, в страхе.       Но, когда он взглянул на Рена, на это дорогое лицо, все мысли испарились.       Когда он вошёл в него, единственной заботой было не причинить боли. Не вызвать дискомфорта. И тогда волна наслаждения накрыла его с головой.       Ах…       Рен не выглядел испытывающим боль. Напротив, громкий стон вырвался из его губ, громче, чем когда-либо. Его пальцы впились в шею Воскресения, другая рука запуталась в его волосах.       Воскресение замер на мгновение, потрясённый интенсивностью ощущений. А вид того же самого наслаждения на лице Рена заставил его жаждать большего.       — О, Рен… — прошептал он, приподнимаясь на кровати. Никогда ещё он не чувствовал такой близости с другим человеком.       Хотя для него это не впервые. Но прошло так много времени…       — Тебе… тебе не больно? — спросил он, хотя ответ был очевиден.       — Боги, — выругался Рен, обвивая ногами его бёдра. — Ты даруешь мне рай, Воскресение. Вот так…       Этого было достаточно. Воскресение начал двигаться, звёзды вспыхивали у него перед глазами. Каждый толчок приносил новую волну сладостного греха.       Пусть ему будет вдвое приятнее, чем мне. Хотя бы вдвое…       Его мысли превратились в хаотичный поток желания. А затем Рен снова коснулся его крыла, и этого оказалось достаточно, чтобы сознание помутнело.       Он застонал на родном языке — бессвязные слова, смешанные с наслаждением. Рен под ним был так покорен, так прекрасен. Каждое движение вызывало новый стон, каждое прикосновение возносило выше.       Не желая отставать, Воскресение обхватил ладонью член Рена. Тот вскрикнул что-то нечленораздельное, глаза закатившись.       Он совершенен. Совершенен.       Ритмичные сокращения вокруг его члена участились, свидетельствуя о нарастающем удовольствии партнёра.       — Рен, — произнёс он это имя, будто забыв все остальные слова.       Да. Оно того стоило.       — Рен… ты божественен… я не могу…       Он смотрел вниз, не в силах оторвать взгляд. Их тела слились воедино, как два пламени в одном костре.       Ближе, чем могут быть два человека. В экстазе. В блаженстве. Ничто больше не имеет значения.       — Воскресение, — Рен открыл глаза, снова дёрнув за перо.       Он закричал, ускоряя движения. Наслаждение теперь управляло им, но превыше всего было желание видеть Рена счастливым.       И это желание исполнялось. Каждый вздох Рена превращался в стон, каждый взгляд был наполнен блаженством.       — Вот так… моё имя… — прошептал Воскресение. — Повтори его. Снова и снова.       Рен застонал в ответ, бёдра приподнявшись навстречу. Но он послушался.       — Воскресение… — его голос растворился в наслаждении. — Воскресение…       Тот, чья тень между нами… не имеет значения. Сейчас это я дарю тебе блаженство.       Он хотел врезать это имя в память Рена вместе с удовольствием. Чтобы даже в новом мире, где его не будет, это эхо осталось.       — Вот так…       Воскресение ускорил движения, отчаянно пытаясь запечатлеть каждое мгновение в памяти. Навеки. Чтобы даже став звездой, он помнил…       Я буду вспоминать, как он произносит мое имя с благоговением, словно молитву.       — Воскресение… — голос Рена звучал непривычно покорно. Его ноги сжали бёдра священника, но без боли, лишь страстно притягивая ближе. — Я… ты…       Да… о да, я знаю…       — Рен! — его голос сорвался в стоне. Глаза жадно впитывали каждую деталь: вздёрнутый подбородок, искривлённые в наслаждении губы, дрожь в напряжённых мышцах. — Ты… ты всё для меня. Всё. Я люблю тебя. Люблю…       Слова вырвались в пылу страсти, но были чистой правдой. На миг сквозь туман удовольствия Рен, кажется, осознал их, его глаза расширились, но новая волна наслаждения смыла удивление, оставив лишь обожание.       — Воскресение…       — Позволь мне дать тебе ещё, — он зашептал, целуя мокрую кожу у его уха. — Ты заслуживаешь этого. Заслуживаешь всего. Я люблю тебя. Люблю…       Он хотел повторить снова, но Рен притянул его в поцелуй. Рваный, влажный, идеальный.       — Да… — прошептал Рен, отрываясь. Губы коснулись мочки уха. — Да. Я люблю тебя. Воскресение. Чёрт возьми, люблю…       Этого было достаточно. Воскресение застонал, будто эти слова были прикосновением.       Я люблю тебя.       Всего три слова. Но они обрушились на него, как девятый вал, сжимая живот в тугой узел, который вот-вот развяжется.       — Женись на мне, — голос Рена звучал запредельно хрипло. — Свяжи меня. Пусть все видят. Все…       — Да! — крик сорвался с губ Воскресения, сливаясь с наслаждением. Это было невозможно, но сейчас не имело значения. — Рен… я не могу… ты такой…       — Не сдерживайся, — Рен выгнулся навстречу каждому толчку. — Отдай мне всё, Воскресение.       Всё. Он хотел отдать ему всё. Любил его так сильно, что тело, казалось, вот-вот разлетится на осколки.       Блаженство.       Оно накрыло с головой, когда он излился в Рена, тот судорожно сжал его бёдрами, ногти впились в спину. Видимо, этого хватило, тёплая влага разлилась между их животами, а внутренние мускулы Рена сжимались в последних конвульсиях.       Рай. Я достиг его.       Никакие слова не могли описать это. Вместе с Реном он познал предел человеческого наслаждения. Они стали единым целым — хоть и на миг, но этот миг он хотел растянуть в вечность.       Именно так. Вместе.       Очнулся он резко. Только что его крики сливались с рёвом крови в ушах, а теперь осталась лишь пустота и накатывающая усталость.       Ох…       Ему не хотелось покидать тепло Рена, но продолжать было бы эгоистично. Мышцы стали ватными, когда он осторожно высвободился и рухнул рядом.       Невероятно. Невероятно прекрасно.       А наши голоса, сливающиеся воедино… какой дивный звук.       — Рен… — голос Воскресения звучал хрипло. Он прижался к его плечу, вдыхая запах кожи, смешанный с потом и маслами.       Рен что-то бормотал себе под нос. Слова терялись, растворяясь в тишине комнаты. Но его рука обвила талию Воскресения с такой силой, будто боялась, что тот исчезнет.       — Ты… в порядке? — спросил Рен, и в его обычно грубоватом голосе прозвучала непривычная мягкость.       Воскресение рассмеялся тихо, беззвучно, лишь дрожью губ.       — Как я могу быть не в порядке, когда ты со мной? — он провёл пальцами по его груди, ощущая под кожей ровный стук сердца. — Я лишь надеюсь… что смог подарить тебе хоть толику того блаженства, что испытал сам.       Рен замер. В темноте его глаза казались почти чёрными, но в них читалось что-то новое, растерянность, смешанная с благоговением.       — Ты… — он запнулся, и Воскресение впервые за всё время увидел, как тот не знает что сказать. — Я говорил… вещи…       А, вот о чём он. «Женись на мне».       Сердце Воскресения сжалось сладкой болью, горькой нежностью. Даже сейчас, когда эйфория угасала, оставляя после себя лишь усталость и лёгкую дрожь в коленях, эти слова грели сильнее любого солнца.       — Я говорил искренне, — прошептал Воскресение, приподнимаясь на локте. Его крылья расправились над ними, словно золотой балдахин. — Я люблю тебя, Рен. Даже если сейчас не самый подходящий момент для таких слов.       Тот застыл.       — Ты… не бредишь? — голос Рена звучал так, будто он сам не верил в то, что слышит.       — Разве ты бредил, когда говорил это? — Воскресение улыбнулся, но в уголках его глаз задрожали предательские капли.       Но правда была в другом. Ему не нужны были клятвы. Не нужны были даже слова. Я просто хочу, чтобы ты был счастлив.       — …Нет, — наконец выдавил Рен. — Не бредил.       О, как же он боится.       Воскресение понимал. Эти чувства были всепоглощающими как огонь, выжигающие всё ненужное. Для человека, который столетиями носил в себе лишь боль, любовь должна была казаться опасной.       — Не бойся, — он прикоснулся к его щеке, ощущая под пальцами лёгкую дрожь. — Любовь — это не грех, Рен. Это… исцеление.       Рен фыркнул, но не отстранился.       — Ты всегда находишь слова, священник.       — Зато искренние, — Воскресение прижал ладонь к его груди, туда, где под кожей билось сердце. — Обещай мне одно. Что бы ни случилось… запомни это чувство. Даже если всё остальное забудется.       В его голосе прозвучала странная настойчивость, будто он знал что-то, чего не мог сказать.       Рен нахмурился, но кивнул.       — Я… обещаю.       Воскресение закрыл глаза. Этого было достаточно. Даже если он станет лишь воспоминанием, даже если Рен забудет его лицо… это ощущение останется. Как свет далёкой звезды, который долетает до земли даже после её гибели.       — Воскресение… — пальцы Рена коснулись его щеки, стирая влагу, о которой тот даже не подозревал. — Ты… плачешь?       Слёзы? Да. Они катились по щекам тихо и беззвучно, будто дождь по стёклам.       — Прости. Неловко, — он попытался отстраниться, но Рен притянул его обратно так крепко, что у Воскресения перехватило дыхание.       — И ты… запомни, — прошептал Рен, прижимая его к себе так, будто хотел вдавить в самое сердце. — Насколько ты дорог мне.       Воскресение зажмурился. Этого мгновения хватило бы, чтобы светить тысячу лет.       — Обещаю, — он уткнулся лицом в его шею, вдыхая запах кожи, запоминая каждый изгиб его тела. — Никогда не забуду.