The Nectar Blooms, So Very Sweetly

      Тьма.       Изнутри звезда оказалась ужасающе одинокой. Рен шагал сквозь пустоту, где не было ничего: ни звуков, ни прикосновений, ни голосов, к которым можно было бы обратиться. Неудивительно, что солнце кричало снаружи, такая изоляция была невыносимой. Здесь нельзя было даже закричать. Даже этой малости было лишено это место.       Рен сделал шаг. Ещё один. И тогда он увидел его.       Воскресение сидел, сжавшись, в глубине этой бездны собственного создания, в чистилище бесконечной агонии, где не было ни света, ни надежды, ни любви, ни даже простого человеческого присутствия.       Но теперь он был здесь.       Воскресение сжимал голову руками, его тело сотрясалось от боли. Рен замер на мгновение, затем бросился вперёд, не в силах сдержаться. Глупо. Импульсивно.       Воскресение резко поднял голову, и Рен сдержал ругательство. Из его глаз струился нектар, сладкий, золотой, даже когда крылья полностью закрывали лицо. Нектар капал на несуществующий пол, растворяясь в пустоте.       Крылья… они тоже были покрыты глазами, но это были не его глаза. Психоделические, радужные, они шевелились среди перьев, словно живые. Тело Воскресения было обнажено, что лишь подчёркивало его неестественную потустороннюю сущность.       — Рен, — его голос был разбит, наполнен болью и страданием. Ни намёка на религиозный экстаз или обещанное блаженство. Перед ним был просто мальчик, посланный своим отцом страдать за тех, кого даже не знал. Воскресение обладал силой бога, но выглядел слабее, чем когда-либо.       Хрупкий. Как птица в клетке, которой никогда не давали окрепнуть для полёта.       — Ты пришёл убить меня?       Эти слова заставили Рена замереть. Убить его? Как Воскресение мог вообще подумать о таком? Может, он считал, что сошёл с ума. Может, ему казалось, что это галлюцинация в темноте, и он просто ждал любой реакции.       — Охотники за Стелларонами… — продолжил Воскресение, — они… предотвращают катастрофы, да? Защищают вселенную… любой ценой. Даже если приходится… жертвовать некоторыми… Так хочет кот… Остановить вечную тьму… не дать ей поглотить всё…       Откуда он это знает? Мысль встревожила Рена. Он рассказывал Воскресению совсем немного об Охотниках, а тот знал то, чего не должен был. Об Элио? О предполагаемом конце? Это беспокоило Рена почти так же сильно, как и эти крики.       — Твой лидер… он послал тебя убить меня? Я стал… опасностью? Угрозой…? Я пока не вижу… ещё нет…       — Нет, — Рен сделал шаг вперёд. — Воскресение, покажи мне свои глаза. Перестань смотреть сквозь линзу бога. Взгляни на меня. По-настоящему, как прежде.       Воскресение содрогнулся, издав звук, средний между стоном и рыданием. Но медленно, очень медленно, крылья опустились, и ещё больше нектара хлынуло из него, растекаясь по полу, как кровь, как рвота, как нечто, от чего его тело отчаянно пыталось избавиться.       Рен сжал кулаки. Ему отчаянно хотелось броситься к нему, схватить и вытащить отсюда. Но этот мир принадлежал Воскресению. Клетка, в которую он сам себя заточил, чтобы измениться, переродиться в этом нектаре, как в коконе, пока не станет чем-то… другим.       Ещё не поздно. Не может быть поздно.       — Рен, — он снова заговорил задыхаясь. — Ты… ты не должен быть здесь. Ты должен быть во сне. Пожалуйста…       Рен с облегчением выдохнул. Несмотря на боль в голосе Воскресения, в нём не было той отстранённой, потусторонней интонации, что была раньше.       — Этот сон не то, чего я хотел, — твёрдо сказал Рен. — Воскресение, ты должен остановиться. Неужели ты правда думал, что я оставлю тебя здесь страдать? Что я позволю этому продолжаться…?       Как он мог так подумать? Даже представить? Рен готов был на всё ради него. Этот человек — сложный, полный сострадания, эмпатии, яркий, заботливый… и абсолютно безнадёжный. Не верящий ни во вселенную, ни в мир. Только в тех, кто был вынужден существовать в нём.       Он всегда страдал. Гораздо сильнее, чем я понимал. Мир сломал его, как когда-то сломал меня.       И всё же, Воскресение дал ему спасение. Чётко, ясно сказал: чтобы быть счастливым, чтобы двигаться вперёд, Рен должен отпустить прошлое. Боль, страх, тоску по тому, что осталось далеко позади. События, связанные с именем, которое он больше не носил. Шрамы от людей, за которыми так долго гнался.       Теперь Воскресение оказался в клетке, запертый в прошлом. В страхе потери, боли, страданий. Он не преследовал их, как Рен, не искал в них смысла. Вместо этого позволил им поглотить себя полностью. Как нектар, который он впитывал снова и снова, пока не оказался на грани того, чтобы запереть всю вселенную в той же «безопасной» клетке.       — Остановиться? — Воскресение качал головой снова и снова. Рену отчаянно хотелось подойти ближе. Он верил, что Воскресение не причинит ему вреда. Но его нынешнее состояние…       Он был как стекло, готовое разбиться в любой момент.       — Я не могу… я не стану, Рен… — Воскресение говорил твёрдо, но голос дрожал. — Разве ты не видишь? Я дал тебе прекрасный сон. Твои самые сокровенные желания стали реальностью. Ты больше никогда не почувствуешь боли. Твои потери, твоё горе…       Потери и горе. Это было правдой. Во сне Байхэн была жива и сияла. Дань Фэн оставался таким, каким Рен его помнил. Трагедия не сломала его, не превратила в того, кого Рен преследовал с безумной яростью.       Жизнь без боли. Без предательств.       — Вселенная — это хаос, — продолжал Воскресение. — Как ты можешь знать, что правильно? Как избежать боли? В моём мире боль не коснётся тебя. Ты не потеряешь тех, кого любишь…       Что правильно.       — …В том, что ты делаешь с собой, нет ничего правильного, — тихо сказал Рен. — Воскресение. Тебя загнали в эту клетку другие, но ты остаёшься в ней точно так же, как когда-то я.       Воскресение отрицал, отказывался верить. Но это была правда. Рен запер себя в клетке из боли, страданий, агонии. И эта клетка заставляла его реагировать лишь одним способом — яростью.       Но он был свободен от неё. Уже давно. Элио дал ему цель, смысл. И всё же…       Я бежал за местью, которой не существовало.       Та ведьма сломала его руки, но он продолжал калечить их снова и снова. Они никогда не заживали правильно, потому что он не верил, что могут. Не верил, что способен на исцеление.       Зачем пытаться? Зачем надеяться?       Ради смерти, думал он. Но мир дал ему больше.       Элио предложил не только конец, но и цель. Охотники — изгои, каждый со своей болью, но нашедшие опору друг в друге.       В этом хаосе жизни есть место чудесам. Жестоким и прекрасным.       Лишить себя этого…       — Жертва одного не сравнима с жертвами миллионов… — Воскресение сопротивлялся. — Не говори мне о ценности этого мира, Рен. Ты сам хочешь умереть! Этот мир причинил тебе столько боли…       Рен закрыл глаза, вспоминая свои слова Кафке, Элио, самому Воскресению. Он всегда бежал к этому финалу.       Искать вечный сон… так же безумно, как гнаться за вечной пустотой.       — Да. Я ненавидел этот мир. Проклинал его, — Рен говорил тихо, но твёрдо. — Проклинал людей в нём. Проклинал себя. Я стал чудовищем, забыв, что такое любовь. Даже среди Охотников я отвергал всё, кроме мести, — он сделал шаг вперёд. — Но я был слеп. Даже в этом хаосе… случаются чудеса.       Воскресение смотрел на него, не понимая.       Как и я когда-то.       — Ты, — Рен протянул руку. — Ты стал моим чудом. В мире без тех даров, что подарила мне судьба… я понял, насколько они ценны, — он сделал ещё шаг. — Охотники, которых я встретил… и ты, Воскресение.       Воскресение дёрнулся, будто его ударили. В золотых глазах читалось чистое неверие, они наполнились слезами.       — Нет, — он качал головой, — нет, нет. Я не дар. Я жертва. Ты… ты никогда не должен был встретить меня. Ты был бы в покое, не оказался бы здесь…       — Ты прав. Мы не должны были встретиться, — ещё шаг, ближе. — Если бы я прожил жизнь Инсина до конца, если бы не было той трагедии, я бы не узнал тебя. Если бы не попал к Охотникам в ярости и боли, не встретил бы. Если бы не отправился на это задание раненым, наши пути не пересеклись бы. И всё же… я не могу сказать, что жалею об этой встрече.       Воскресение задрожал. Казалось, часть его всё же понимала, к чему клонит Рен. Он склонил голову, почти касаясь пустоты, и сложил руки в молитве. Шёпотом бормотал мольбы о правде, о силе, если судить по обрывкам. Но здесь, между ними двумя, боги были бессильны.       — Нас разделяют века и миллионы чудес, — Рен приблизился. — Но мы встретились. Ты родился. И я родился. Мир сотворил тебя и этого никогда не случилось бы под властью порядка. В том идеальном сне… не было места хаотичным случайностям, что свели нас. Сколько ещё таких встреч украл бы «идеальный» мир? Без страданий… но и без чудес.       — Оно… не стоит того, — упрямо твердил Воскресение. — Хаос, случай… никакие дары не окупают этой боли…       — Воскресение.       Теперь Рен был достаточно близко. Он опустился на колени и протянул руку. Сквозь слёзы, сквозь боль приподнял его лицо, высвободил пальцы из молитвенного жеста.       — Я хотел умереть, — голос Рена звучал как исповедь. — Покинуть этот бессердечный мир. Но затем мир подарил мне тебя. Чудо, возможное только в хаосе.       Он замолчал, встретившись взглядом с Воскресением. Человеческие глаза, напомнил себе Рен. Совершенно человеческие.       — Этот мир жесток и несправедлив. Он даёт и забирает без правил, — Рен провёл рукой по его волосам, чувствуя дрожь. — Но если в нём мог появиться ты… если мы могли встретиться… тогда, возможно, я смогу полюбить этот мир. Если наша связь смогла родиться и расцвести посреди этого хаоса… значит, у меня есть надежда.       Дыхание Воскресения прервалось. Он снова попытался сложить руки в молитве, привычка, вбитая с детства, но Рен мягко остановил его. Когда не осталось ни указаний, ни очищения… он разрыдался.       Рен обнял его крепко, без колебаний.       — Сон окончен, Воскресение. Мой сон тоже. Тебе нужно отпустить.       — Почему… — голос его дрожал, — сны так жестоки? Они показывают невозможное… дразнят образами покоя. Безопасности. Зачем… зачем нас преследуют эти видения, если не для того, чтобы заставить воплотить их?       Рен ощутил странное спокойствие, даже когда Воскресение рыдал у него на плече, цепляясь за него, рассыпаясь на части.       — Мы видим сны… — медленно проговорил Рен, — чтобы понять, чего нам не хватает. Чтобы осознать потерю, боль, страдание. Чтобы однажды… проснуться. Твой сон, Воскресение… дал мне покой. Но также напомнил, почему я должен очнуться.       Воскресение замер, будто поражённый этими словами. Затем обмяк в его объятиях, закрыв глаза.       — Все мы должны видеть сны, Воскресение. Но мы также должны просыпаться. Ты готов был погрузиться в вечный сон без грёз… но тебе снова предстоит мечтать. Ты знаешь это.       — Мечтать… и просыпаться… — он дрожал. — Но остальные… я не могу…       — Можешь, — твёрдо сказал Рен. Если он смог разорвать цепи прошлого, выбраться из клетки… то и Воскресение сумеет открыть этот замок.       Я верю в тебя. Какое странное чувство.       Тьма вокруг них начала рассеиваться. Ирония ситуации не ускользнула от Рена: обрести веру здесь, в церкви… Мир и вправду хаотичен.

***

      Я и забыл, как выглядит тьма.       В той пустоте его наполнял нектар богов настолько, что ничто иное не могло пробиться. Только свет, вечный свет… а теперь…       Солнце на небе замигало, затем стало сжиматься, втягивая энергию в себя. Крики прекратились. Воздух наполнила тишина раннего утра.       Рассвет, который он уже не надеялся увидеть.       Небо… я в небе…       Воскресение предположил, что это естественно. Где ещё быть солнцу, как не в небесах? Но по мере того, как он отпускал божественную форму, возвращаясь к человеческому облику…       О.       Медленно он закрыл глаза. Если сейчас разобьётся о землю — пусть. Быть может, это справедливо. Быть может, он заслуживает такого конца.       Был ли Рен прав? Неужели я собирался совершить нечто ужасное?       А может, уже совершил. Возможно, последствия необратимы. И всё же он поднял руку, будто в последний раз жаждал коснуться неба. Его крылья, подрезанные и беспомощные, бессильно дрогнули в воздухе.       Я… хочу…       — Воу, воу, никогда не видела, чтобы Рен двигался так быстро!       Девчачий голос прорезал утреннюю тишину, наполненную росой. Веки Воскресения налились свинцом. Всё, чего он хотел, закрыть их навсегда. Просто уснуть…       Я не могу мечтать. Не так, как другие, достойные этого. Что я наделал? Всё было напрасно.       Перед самым падением кто-то рванул вперёд и поймал его. Он слабо застонал, планы о вечном покое рухнули. Медленно открыл глаза, встретившись с знакомым алым взглядом, полным тревоги.       — Рен… — голос его звучал измождённо. Рука потянулась к его щеке.       О, как он прекрасен.       О, как же я люблю его.       Это чувство не исчезло. Любовь к Рену горела так ярко, что на мгновение даже затмила жажду вечного сна.       — Воскресение, — Рен, как всегда, отозвался, сжимая его дрожащие пальцы. Он поймал его. Конечно. Прямо перед падением.       Воспоминания вернулись: Рен пришёл за ним. Даже в тот мир пустоты, отрезанный от сна.       Зачем… Я не достоин…       Рен поднёс его руку к губам, нежно коснувшись костяшками. Воскресение выдохнул, уткнувшись лбом в его плечо. Рен держал его идеально, одна рука под коленями, другая поддерживала шею. Голова Воскресения удобно устроилась у него на плече.       — Я… прости… — прошептал он. — Я не…       — Я знаю, — Рен положил его ладонь себе на грудь.       Сердце Воскресения билось так слабо, что пульс едва прощупывался. Дыхание было поверхностным. Веки снова налились свинцом.       Я так устал…       Был ли весь его труд ложью? Годы постов, молитв, подготовки к этому дню — дню, когда страдания исчезнут, а вселенная обретёт порядок. Но если это не станет раем… то чего он искал на самом деле?       Не могу думать. Голова… будто и вправду ударилась о землю.       Хотя нет. Он почти разбился, почти исчез, почти погрузился в сон без сновидений. Но Рен поймал его, бросился вперёд, подхватил на руки, снова предложив ту самую любовь, что всегда была с ним.       Громкий грохот заставил его повернуть голову. Огромный механизированный костюм (очевидно, с пилотом внутри) приземлился рядом.       — Значит, ты очнулся, — голос воина звучал раздражённо. — Элио снова был прав.       — Рен, это было круто! — подбежала девушка, лопая жвачку. — Я и не знала, что ты так быстро бегаешь! Даже Сэм обогнал. Не думала, что такое возможно.       Парочка выглядела странно: подросток с розовыми волосами и закованный в броню солдат.       — Священник нейтрализован, — безразличный голос Сэма. Пилот уставился на Воскресение. — Но Элио ошибся в одном. Он говорил, что тот сойдёт с ума.       — М-м, наш А-Рен избежал этой участи, — появился новый голос, невероятно знакомый.       Голова Воскресения пульсировала от боли, и он застонал, уткнувшись в плечо Рена. — В конце концов, у него не было сценария, — продолжила женщина. — Он мог поступить, как хотел. Разве это не лучший исход?       — Я не сравнивала, — пожала плечами девушка. — А Сэм вообще редко получает больше пары строк…       — «Нейтрализовать новоявленного бога». Вот и вся моя роль, — подтвердил Сэм. — Но Элио сказал, что он сойдёт с ума.       — Возможности бесконечны. Элио всегда выбирает лучший путь, даже готовясь ко всем вариантам… — женщина посмотрела на Воскресение.       Он попытался приподняться, чтобы разглядеть её, но веки были слишком тяжёлыми. И всё же он знал: Охотники за Стелларонами. Вот они…       — Эй, а то, что Рен держит его вот так, тоже было в сценарии? — девушка склонила голову.       Женщина рассмеялась, а Рен нахмурился.       — Знаешь, Рен, я давно гадала, почему ты задержался здесь… И ради священника, серьёзно?..       — Не сейчас, — резко оборвал её Рен, крепче прижимая Воскресение.       Тот застонал, дезориентированный, с головой, переполненной знаниями, которые он не мог осознать до конца.       — Почему нет? Мне кажется, это важно! — дразнила девушка. — Он же не станет ругать меня за азартные игры? Это ведь грех, да?       — Достаточно, — мягко прервала её Кафка. — Скоро проснутся служители церкви. После такого разрушения начнётся расследование… Нам не стоит быть здесь.       — Разрушения? — Рен резко поднял голову.       Воскресение же застыл, сосредоточившись на этом слове. Волна ненависти накрыла его.       Разрушения. Это мог совершить только я.       Сердце пропустило удар.       Почему Рен не сказал мне… что я причиняю разрушения…?       — Да. Прости, А-Рен, — Кафка склонила голову. — Но священник не может остаться. Церковь свалит на него всю вину и открестится. Даже мы не сможем это предотвратить.       Рен напрягся, но Воскресение ощущал лишь странное облегчение. Её слова звучали логично. Ведь это и правда был его выбор, его решения привели к этому «разрушению».       — У него здесь семья. Сестра…       — Всё… всё в порядке, Рен, — впервые с момента появления Охотников заговорил Воскресение. — Я… согрешил. И приму наказание.       Рен выругался сквозь зубы. Воскресение слабо потянулся к его щеке, пытаясь успокоить. Хаотичные действия…       Эти действия… стоит ли поддаться им? Хаосу этого равнодушного мира…       Это означало бы оставить дом, семью. Его назовут преступником, предателем. Стоит ли смириться с этим? Позволить снова запереть себя в клетке? Рен никогда не допустит такого — не после того, как потратил столько сил, чтобы освободить его.       — Закон не всегда определяет, каким должно быть «наказание». Искупление… принимает разные формы, — плавно продолжила Кафка. — Но сила в тебе осталась, да? Даже отступив от края, ты чувствуешь, как она жжёт изнутри.       Он попытался взглянуть на неё, хотя зрение застилали чёрные точки. Она не лгала. Он чувствовал эту пульсацию под кожей, шевеление в черепе. Крупица божественной силы всё ещё тлела в нём.       — Рен вряд ли рассказывал о нас. Но ты умён. Знаешь, кто мы?       — Охотники за Стелларонами, — без колебаний ответил Воскресение. Осколки всеведения всё ещё цеплялись за разум. Кафка кивнула, впечатлённая его ясностью мысли, несмотря на истощение. Его силой воли.       — Хорошо. Очень хорошо, — она улыбнулась. — Тогда от имени нашего лидера я предлагаю тебе выбор. Ты можешь сгнить в тюрьме. Можешь бежать, скитаться по миру. Растратить данную тебе силу. Или… воспользоваться ею, чтобы найти нити судьбы, которые приведут вселенную к истинному спасению.       Голова Воскресения закружилась. Он понимал, что она предлагает, но мысль казалась немыслимой.       — Кафка, — Рен ощетинился, на лице расцветала ярость. Он уже сложил пазл: почему Элио допустил это, почему скрывал правду, почему обманывал его… Вселенная замерла вокруг, будто в ожидании решения, которое навсегда изменит будущее. — Ты же не…       — Присоединяйся к нам, маленький священник, — Кафка перебила его. — К изгоям и избранным, кто работает во тьме ради вселенной. Мы дадим тебе новую цель. А взамен… твои самые сокровенные желания исполнятся.