Люди среди чудовищ

Историю о приключениях не стоит и заводить, если в ней нет драконов.

Сара Бан Бренак, «Простое изобилие»

      Как только закончился гимн, Гермиону взяли под охрану. Кандалы не надели, но она всё равно чувствовала себя пленницей. В окружении Пожирателей смерти её повели к зданию Министерства. Интересно, подумала она, бывало ли, чтобы трибуты пытались сбежать.       Внутри её отвели в небольшую комнату и оставили одну. Это было самое роскошное место, где она когда-либо бывала. Пушистые густо-зелёные ковры, мягкие глубокие диваны, бархатные на ощупь. Она опустилась в один из них и провела пальцами по ткани, про себя повторяя детские заклинания и факты из учебников по магии, чтобы сохранить спокойствие. Она знала, что должна держаться — хотя бы до следующего часа, пока не простится с близкими. Повсюду будут камеры. Плакать нельзя.       Первой вошла Джинни. Глаза у неё были красные и опухшие, на ресницах блестели слёзы. Она ничего не сказала, только подошла и обняла Гермиону, с отчаянием вцепившись в неё.       — Пожалуйста, не уходи, — рыдала она, уткнувшись ей в плечо.       Гермиона провела ладонями по её спине — она знала, что если заговорит, то и сама не сдержит слёз.       Вскоре вошли Молли и Артур и сели по обе стороны от Гермионы. Благодарили её, плакали, пытались утешить, шептали слова поддержки.       Мы верим в тебя. Ты сильная. Будь храброй.       Для Гермионы эти слова не имели никакого смысла. Не потому что произносили их Уизли, а потому что означали они другое. В их шёпоте слышалось облегчение: это не им придётся идти на смерть. Не их родным детям. Всего лишь Гермионе. Эту жертву они смогут пережить.       Когда Пожиратели смерти встали в дверях, Гермиона отстранилась и подошла к Джинни, надеясь сохранить в памяти последние мгновения, что у неё остались.       — Джин, пообещай, что позаботишься о себе, — сказала она.       Джинни оторвала глаза от кресла и прикусила губу, пытаясь не плакать.       — Обещаю, Гермиона. Со мной всё будет хорошо, — ответила она, сжимая её руку. — Но ты тоже должна пообещать. Может быть… может, ты сможешь победить.       Гермиона знала, что Джинни на самом деле в это не верит. Никто не верил. Она могла быть храброй, умной, сильной, но против других трибутов этого недостаточно. В богатых дистриктах детей готовили к Играм с самого детства. Парни там были выше и быстрее, девушки — ловчее и безжалостнее. Конечно, найдутся и такие, как она, от кого легко избавиться в самом начале. Но далеко не все окажутся такими.       — Я постараюсь, — прошептала Гермиона в ответ, не до конца уверенная в своих словах, но понимающая, что не вправе сдаваться так легко. Она не сомневалась, что даст хороший бой. Знала, что окажется не самой слабой. Знала, что даже если погибнет, прихватит с собой ещё кого-нибудь. — Обещаю, Джин, я постараюсь.       В тот самый момент Пожиратель смерти в дверях подал сигнал — время истекло. Все бросились обниматься напоследок, напутствуя беречь себя и быть сильной. Джинни вцепилась в её руку и переплела их пальцы, но один из Пожирателей схватил её и уволок прочь. Гермиона смотрела, как дверь захлопнулась, и замки защёлкнулись с другой стороны.       Несколько секунд спустя дверь снова открылась, и в комнату вошёл Рон. Между ними не было никакой романтики, но Гермиона не колеблясь кинулась в его объятия. Всё в нём было родным: запах, рост, движения. Он принёс ей утешение, в котором она сейчас нуждалась.       Не отпуская рук, он наклонился и тихо прошептал ей на ухо:       — Гермиона, тебе не обязательно было это делать.       Грудь сжалась.       — Я не могла иначе, — мрачно пробормотала она.       — Ты спасла нашу семью. Не знаю, как я смогу когда-нибудь отплатить тебе, — с трудом выдавил он. Гермиона понимала, что ему вряд ли выпадет такая возможность: её шансы вернуться в Дистрикт-12 невелики. Это, конечно, она оставила при себе.       Рон глубоко вдохнул, собираясь с силами, и снова прошептал:       — Послушай меня. Первое, что ты должна сделать, — раздобыть лук. У тебя будет волшебная палочка, ей можно будет резать, так что даже не пытайся искать нож. Добудь лук и стрелы. С ними у тебя больше шансов.       — Там не всегда бывают луки, — ответила Гермиона. Она вспомнила год, когда из оружия дали только гранаты. Такую бойню, как в тот год, не смогли бы остановить ни палочка, ни лук со стрелами.       — Тогда сделай его сама, — строго проговорил Рон. — Ты умеешь. Худой лук лучше никакого.       Гермиона отстранилась, чтобы взглянуть на него, но не ослабила объятий.       — Может, там и деревьев не будет, — сказала она. В один из годов трибутов забросили в пустыню, где на километры вокруг простирались сплошные песчаные барханы. Больше половины погибло от теплового удара, потому что не было тени, или от обезвоживания, потому что не нашлось воды.       — Дерево всегда какое-нибудь да есть, — ответил он. — С того раза, как почти все замёрзли насмерть. В таких вещах мало зрелищности.       — Твоя правда, — согласилась Гермиона. Она тоже не забыла те Игры. Это было даже хуже пустыни. Она помнила, как по телевизору всю ночь показывали, как трибуты умирают от холода. По колено в снегу, дров нет. Ни одно согревающее заклинание не держалось достаточно долго, чтобы защитить от переохлаждения. В тот год ни один трибут не убил другого — все погибли от стихии. Чистый Капитолий счёл эксперимент неудачным и с той поры стал обеспечивать древесиной.       Рон сглотнул, пытаясь совладать с эмоциями ради Гермионы.       — Ты охотишься лучше всех, кого я знаю, — выдавил он сквозь ком в горле.       — Это не то же самое, — сказала она. — Люди не звери. Они думают — и будут вооружены.       — И ты тоже. Ты умеешь убивать.       — Не людей.       — Не такая уж большая разница, если подумать, — сказал он.       Неприятнее всего было то, что Гермиона с ним согласилась. Если бы она могла забыть, что перед ней люди, если бы видела в них обыкновенных животных, которых всё равно придётся убить ради собственного выживания, стало бы легче. Так она думала, когда охотилась для пропитания.       Их резко прервали — Пожиратели смерти вернулись слишком быстро. Они схватили Рона и потащили к выходу.       — Не дай им погибнуть с голоду! — крикнула Гермиона, отчаянно удерживая его руку.       — Думай о себе! Не беспокойся о нас! — выкрикнул он в ответ, прежде чем Пожиратель разорвал их сцепленные пальцы и, вытолкав Рона, громко захлопнув дверь.       Сердце Гермионы грохотало в груди. Дыхание не успело выровняться, как дверь открылась снова.       Следующего посетителя она не ожидала увидеть. Вошёл мэр Дамблдор и сразу направился к Гермионе. Он не выглядел ни печальным, ни отстранённым, но и радости на его лице не наблюдалось. Он отвёл Гермиону как можно дальше от Пожирателей и усадил на стул. В его тихом голосе звучала поспешность, смысл которой она не сразу уловила.       — На арену разрешают брать с собой одну вещь из своего дистрикта. Что-то, напоминающее о доме. Ты не могла бы надеть вот это? — он протянул ей брошь, которую Гермиона сразу узнала. Утром, когда они с Роном продавали землянику, она увидела её на его нагрудном кармане. Тогда не обратила внимания, но теперь заметила: это была птица.       — Ваша брошь? — уточнила она.       Дамблдор кивнул.       — Да. Но я хочу отдать её тебе.       Гермиона не возразила, поэтому он продолжил:       — Я приколю её к твоему платью. — Он наклонился и прикрепил золотую птицу ей на ткань ворота. — Пообещай, что наденешь её на арене, Гермиона.       — Хорошо.       Прежде чем она успела что-то добавить, мэр уже выпрямился и вышел.       Он был её последним посетителем.       Из комнаты Гермиону повели к машине и отвезли на железнодорожную станцию. Она мысленно похвалила себя за то, что не разревелась: станция кишела репортёрами. Со своими громоздкими объективами, нацеленными прямо на неё, они походили на насекомых. Гермиона собралась, подняла внутри себя ментальные стены окклюменции, очищая лицо от малейших следов эмоций. В одном из экранов она увидела своё отражение и удовлетворённо отметила, что со стороны выглядит почти скучающей.       Стоило Гермионе войти в вагон, как двери за ней мгновенно захлопнулись. Поезд сразу тронулся. От скорости у Гермионы скрутило живот — она никогда прежде не ездила на поездах. В Дистрикте-12 все ходили пешком, других вариантов особо и не было. Она слышала, что этот поезд разгоняется до трёхсот миль в час. До Чистого Капитолия они доберутся меньше чем за сутки.       Поезд оказался даже роскошнее комнаты в здании Министерства. Гермионе выделили собственное купе со спальней, гостиной зоной, книжной полкой и отдельной ванной. Из крана текла и горячая, и холодная вода — такой роскошью «Нора» похвастаться не могла.       Ящики комода ломились от одежды из дорогих тканей, которая волшебным образом подгонялась под нужный размер. Рита Скитер сообщила, что всё это теперь принадлежит ей — можно выбирать, что душа пожелает. Сняв платье, она встала под душ. Ей велели быть готовой к ужину через час.       Выйдя из душа, Гермиона вспомнила о броши мэра. Она села на кровать и рассмотрела её повнимательнее. Золотая птица с пылающими крыльями, запечатлённая в полёте, была заключена в треугольник, внутри которого находился пересечённый линией круг. Кончики крыльев птицы едва касались этого круга. Гермиона не понимала значения этих символов, но птицу опознала сразу — феникс.       Фениксы были крупными волшебными птицами, знаменитыми способностью к возрождению. Они старели, когда приходило время умирать — сгорали, а потом восставали из собственного пепла. Они символизировали стойкость и силу нового начала, а идея возрождения из пламени олицетворяла тернистый путь.       Что важнее, феникс был символом Битвы за Хогвартс. Президентский режим искусно владел пропагандой и умело скрывал правду, но стереть знание о фениксе у него так и не вышло. Дистрикт-13, поднявший восстание, приведшее к Битве, активно использовал этих птиц в своей борьбе. Большие и сильные, они могли переносить тяжести, доставлять послания и трансгрессировать. Их песни приносили поддержку и утешение. Но главное — они могли исцелять.       Осознав, что именно означает эта брошь, Гермиона невольно улыбнулась. Носить её — всё равно что дать пощёчину Чистому Капитолию.       Гермиона никогда не видела живого феникса, но знала, что по меньшей мере один живёт в лесу за дистриктом. Эти птицы обладали редким даром — они умели подражать человеческому голосу. Иногда во время охоты Гермиона насвистывала мелодию, которую в детстве напевала ей мать, и хотя феникса она не видела, неизменно слышала шелест перьев, а затем тихий напев, гармонично сливающийся с её пением. В моменты, когда в лесу ей становилось одиноко или страшно, из густых деревьев раздавалась эта прекрасная песня, накрывавшая всю округу как тёплое одеяло.       Гермиона приколола брошь к груди. Она выбрала тёмно-зелёную тунику, и на её фоне феникс будто оживал — будто летел сквозь лес.       В дверь постучали, и Гермиона вздрогнула, услышав голос Риты Скитер. Та пришла, чтобы отвести её на ужин. Гермиона последовала за ней по узким коридорам в обеденный зал, который казался слишком просторным для вагона. Видимо, на него наложили заклинание незримого расширения. Рита указала на стул и жестом предложила сесть.       — Грюм отправился вздремнуть, — сухо заметила она. Гермиона не знала, что ответить, поэтому просто кивнула и опустила взгляд на стол. В этот момент начали подавать блюда: густой тыквенный суп, вкус которого она не могла сравнить ни с чем, потому что ничего подобного не ела; салат, такой свежий и хрустящий, что казался нереальным; затем картофель, жареные овощи и сочный стейк. Такую еду она не пробовала никогда в жизни. Набивая рот, Гермиона подумала, что ей, пожалуй, не помешает набрать немного веса перед началом Игр.       Когда ужин закончился, внимание Гермионы привлёк телевизор, висящий в углу зала. На экране шли повторы жеребьёвок из всех дистриктов. Она знала, что эти трансляции показывают с задержкой: жители дистриктов не могли смотреть их в прямом эфире — такой привилегией обладал только Чистый Капитолий.       Она смотрела, как одна за другой проходили жеребьёвки. Имена вылетали из кубков так же, как в Дистрикте-12, под разную степень восторга толпы. Гермиона внимательно изучала лица детей — большинство младше неё самой. Лица тех, кого ей предстояло убить. Некоторые запомнились особенно. Юноша из Дистрикта-7 выскочил вперёд добровольцем, на лбу у него виднелся шрам. Он был её ровесник, но в его взгляде чувствовались годы злости и горечи. Девушка с фиолетовыми волосами из Дистрикта-8 спокойно вышла на сцену, когда назвали её имя, и, пожимая руку мэру, лопнула пузырь жвачки. В Дистрикте-11 хрупкая светловолосая девушка с сияющими глазами растерянно искала кого-то в толпе, когда назвали её имя. Темнокожий юноша выкрикнул, что вызовется вместо неё. Сопровождающий Дистрикта тут же резко его осадил. Через мгновение кубок выбрал именно его, и, когда он поднялся на сцену, они с девушкой улыбнулись друг другу и взялись за руки.       Когда показали Дистрикт-12, Гермиона увидела, как сама выбегает вперёд, вызываясь добровольцем. Отчаяние в её голосе передалось даже через камеру. Она смотрела, как Джинни хватается за её руки, как Рон оттаскивает сестру. Комментаторы передачи неловко замолкли, когда показали толпу, варажающую ей своё почтение. Потом пару раз несмешно пошутили про Грюма, который свалился со сцены. С началом гимна программа закончилась.       Гермиона уже собиралась отвести взгляд от экрана, когда внезапно появилась новая картинка. Огромный прямоугольный зал, больше любого здания, что она когда-либо видела. В передней части комнаты, у стены, на возвышении стояло грандиозное кресло. В нём сидел президент — президент Реддл. Полукругом от него располагались ряды кресел поменьше, и в каждом по человеку. Шум голосов и гул обсуждения прервал громкий стук.       — Порядок в суде! — раздался голос. Гомон только усилился. Говорящий снова ударил молотком по столу: — Порядок! — однако толпа не унималась. — Силенцио! — И зал мгновенно стих.       Краем глаза Гермиона заметила, как Рита Скитер встала из-за стола и подошла к телевизору.       — Люциус Малфой, выйди вперёд, — отрывисто произнёс президент Реддл со своего трона.       Из толпы поднялся мужчина средних лет. Его длинные волосы, почти белые в свете ламп, падали на плечи, обрамляя бледное, заострённое лицо. Президент взмахнул палочкой и невербальной магией снял с него заклинание молчания.       — Знаешь ли ты, по какой причине ты сегодня предстал перед судом? — произнёс президент Реддл.       Мужчина склонил голову.       — Да, президент Реддл, — тихо ответил он. Подняв взгляд и встретившись с ним глазами, поспешно добавил: — Мой лорд, знаю.       — Значит, ты понимаешь, почему я не могу оставить безнаказанным твоё невежество.       Человек по имени Люциус молча кивнул.       Президент Реддл вскинул голову и обратился к собранию:       — Господин Малфой стоит сегодня перед вами потому, что счёл возможным усомниться в порядке проведения наших ежегодных Голодных игр, а тем самым — в моём решении. По его мнению, участие детей в Играх недопустимо. Он утверждал с полной убеждённостью, что детская жертва не помогает поддерживать порядок в дистриктах, как мы задумывали. — Он сделал паузу, очевидно ради драматического эффекта, но в онемевшем зале не последовало никакой реакции.       — Мерлин всемогущий, — вырвалось у Риты Скитер, и Гермиона невольно взглянула на неё. Она сразу же вернулась к экрану, не желая пропустить ни секунды разворачивающегося ужаса. Это было как наблюдать за катастрофой — невозможно отвести глаз.       Голос президента вновь раскатился по залу:       — Люциус, твои слова разочаровали меня. Они опозорили нашу страну, принесли позор твоей семье. Осознаёшь ли ты постыдность своих поступков?       Мужчина опустил глаза в пол.       — Осознаю, мой лорд, — произнёс он глухо.       — Тогда я позабочусь о том, чтобы доказать тебе обратное.       Президент на мгновение замолчал и медленно покрутил палочку в руках. Его безмолвие само по себе привлекало внимание и внушало страх. Гермиона почувствовала, как в груди колотится сердце, благодарная судьбе за то, что его гнев направлен не на неё.       — Твой сын, Люциус, он здесь?       Люциус поднял голову, глаза расширились, лицо залилось краской.       — Да, мой лорд.       Уголки губ президента изогнулись в хищной ухмылке.       — Превосходно, — протянул он. — Сожалею, что вынужден так поступить, Люциус, но пусть это послужит уроком всем в этом зале — и всей стране. Необдуманные поступки влекут тяжкие последствия.       Понимание, кажется, наконец настигло Люциуса Малфоя, и он отпрянул.       — Прошу… умоляю, не надо!       Если президент и услышал его мольбы, то никак этого не показал.       — Сегодня один из наших дистриктов выбрал лишь одного трибута, — произнёс он.       Гермиона вытерла вспотевшие ладони о штаны, она уже догадалась, что ничего хорошего не произойдёт.       — Надеюсь, все вы осознаёте значение и важность Голодных игр для нашего государства, — продолжил он. — При других обстоятельствах я, возможно, принял бы участие лишь двадцати трёх трибутов.       — Мой лорд, прошу вас! Пожалуйста! — взмолился Люциус Малфой. — Я сделаю всё, что угодно!       Президент метнул в него взгляд, полный омерзения, и без слов наложил Силенцио.       — Но в этот раз позволю себе, — сказал он с притворной небрежностью, — несколько скорректировать результат. — Его губы растянулись в наглой улыбке: — И потому предлагаю добавить ещё одного трибута.       Молчаливое отчаяние Люциуса, осевшего на пол с беззвучным криком, задело Гермиону за живое. Она не знала, кто он такой или чем занимается, но чувствовала его боль, как свою собственную.       Президент обвёл зал взглядом, выискивая кого-то, пока не остановился на цели. Из рядов поднялся юноша. Президент Реддл кивнул ему и самодовольно улыбнулся. Он освободил толпу от молчания, но перед этим произнёс с усмешкой:       — Драко Люциус Малфой, пусть удача всегда будет на твоей стороне.       После этих слов зал взорвался криками, а президент Реддл стремительно покинул помещение.       — Вот это да… какая трагедия, — пробормотала Рита себе под нос. — Мальчик с таким воспитанием не должен участвовать в Играх.       Гермиону обожгло гневом, но она не могла отвести взгляда от экрана.       Камеру навели на того самого юношу, примерно её возраста. Он был весь копия отца, только моложе и гораздо красивее. С поднятым подбородком, сжатой челюстью и пустым взглядом, устремлённым вдаль, он стоял совершенно неподвижно. Гермиона узнала знакомые признаки ментальных стен окклюменции. С головы до ног он был одет в чёрное, что резко контрастировало с пёстрыми одеяниями жителей Чистого Капитолия. Гул голосов вокруг нарастал, но он не шелохнулся и не выдал ни малейшего признака обеспокоенности.       Камера медленно приближалась, и вдруг он посмотрел прямо в объектив. Серебро его глаз пробилось сквозь линзу, будто он смотрел в саму её душу. По спине Гермионы пробежали мурашки. Осуществить легилименцию без личного присутствия невозможно, но его взгляд будто пытался проникнуть в разум каждого, кто смотрел на него.       Камера всё приближалась, пока экран целиком не заполнило его лицо. На миг всё замерло. На губах Драко мелькнула тень дерзкой улыбки, и изображение оборвалось.       Двадцать четвёртый трибут.