Люди среди чудовищ

      Время между поклоном распорядителям и моментом, когда она рухнула в постель, пролетело как в тумане. Гермиона не помнила, как добежала до лифта, не помнила, как оказалась на нужном этаже и как нашла свою комнату. Всё, что она знала наверняка, — как только задвижка на двери защёлкнулась, кровать буквально поглотила её. Слёзы прорвались, как из дамбы, быстро превратившись в удушливые рыдания, обжигающие горло и рвущие грудь.       Гермиона не понимала, зачем так поступила. Это была ошибка, промах, просчёт — всё пошло наперекосяк. Но Гермиона Грейнджер не допускает промахов в суждениях. Всё, что она делает, продуманно, выверенно и целенаправленно.       Конечно, ей никогда не приходилось бывать в том положении, в котором она оказалась за последние дни, — готовиться бороться за свою жизнь. Значит, она ошиблась.       И эта ошибка может дорого ей обойтись.       На показе раздражение захлестнуло Гермиону с головой: её обуял страх провала и желание произвести впечатление, и всё это вмиг рухнуло перед глазами. Она совершила ошибку, и теперь ей придётся расплачиваться за её последствия.       Однако это не означало, что она не могла жалеть о случившемся. Гермиона знала, что своим поступком похоронила всё. Если у неё когда-то и был шанс, он обратился прахом. Но это решение касалось не только её будущего в Играх. Её могли арестовать, казнить, лишить магии на всю жизнь, заставить служить элите Чистого Капитолия до конца дней. В её представлении это было куда хуже казни.       Как доказать распорядителям, что она не желала им вреда? Не намеревалась пугать кого-то или заставлять думать, что целится в них. Она просто стреляла в яблоко в поросячьем рту. Хотела, чтобы на неё обратили внимание, уделили минуту и, возможно, хотела заслужить их уважение.       Если бы она собиралась стрелять в них, то не промахнулась бы — с её-то меткостью.       Драко Малфой.       Всё это его вина. Он её провёл. Поселился в её голове со своими намёками и необъяснимыми поступками, а потом взял да обвёл вокруг пальца. Её показ уже был далёк от идеала. Она уже тонула, а он привязал камень к её ноге и отправил ещё глубже.       Если выживу, подумала она, он станет первым, в кого я выпущу стрелу.       Надо было остаться. Извиниться, попытаться всё объяснить. Не то чтобы у неё нашлось много аргументов. «Мимолётный провал в суждении» прозвучал бы безлико, но что-то сказать всё равно следовало. Уйти, не произнеся ни слова, не обернувшись, — да она сама вбила гвоздь в крышку собственного гроба.       Стук Риты в дверь прервал её мысли. Гермиона крикнула, чтобы та проваливала. Минуту спустя стук превратился в нетерпеливый грохот, и из коридора послышался приглушённый голос Грюма. Гермиона не разобрала слов, но крикнула то же самое и ему, и он в конце концов тоже отстал. Она лежала, тяжело дыша, укутанная одеялом как спасательной сетью, и наблюдала из окна за движением в Чистом Капитолии.       В ожидании, когда за ней явятся Пожиратели смерти, Гермиона про себя повторяла нумерологические формулы.       Прошёл час, за ним ещё один — наступил вечер, а за ней всё не приходили. Дышать стало чуть легче.       Может, они решили, что Дистрикту-12 всё же нужен трибут. Или решили наказать её публично, не упускать возможность очередной показательной порки. Они ведь не могли позволить, чтобы кто-то бросил вызов системе Игр, не превратив это в инструмент пропаганды против народа.       Первым делом они наверняка выставят ей такую низкую оценку на показе, что никто не рискнёт стать её спонсором. Даже если не арестуют, даже если не станут публично позорить и наказывать, то сделают всё, чтобы она с треском провалилась. Чтобы никто не захотел — да и не смог — помочь ей.       Баллы предназначались для того, чтобы аудитория Игр — в основном богатые жители Чистого Капитолия — знала, на кого ставить. Поскольку доступ в тренировочный центр зрителям был закрыт, распорядители фактически выставляли каждому трибуту оценку, чтобы публика могла выбирать фаворитов, планировать спонсорство и, самое главное, подогревать интерес перед началом Игр.       Баллы выставлялись от одного до десяти и зависели от голосов десяти распорядителей. Если кто-то считал трибута достойным своего имени, то голосовал за него. Можно было голосовать за сколь угодно многих — или немногих.       Гермиона надеялась на что-то среднее, четвёрку или пятёрку. Не слишком высоко, чтобы не навлечь на себя лишнюю опасность, но и не так низко, чтобы остаться без спонсоров. Однако после сегодняшнего показа она была уверена, что получит худший результат из всех двадцати четырёх. Последний победитель, начавший Игры с самой низкой оценкой, имел жалкие два балла — и это был никто иной, как её ментор, Грюм. Если ей выпадет та же участь, шансов на выживание почти не останется.       Когда Рита снова постучала в дверь, на этот раз приглашая к ужину, Гермиона на миг подумала, что это ловушка, но желудок заурчал, и она решила рискнуть. Нельзя же прятаться в комнате вечно. К тому же, раз результаты должны были показать вечером по телевизору, ей всё равно пришлось бы явиться на покаяние.       Умывшись и переодевшись, она вошла в столовую вместе с Ритой, к уже накрытому столу. Грюм сидел на своём месте, рядом — Флёр, Седрик и Виктор. Гермиона почти пожалела, что стилисты тоже пришли. Они верили в неё, а сегодняшний результат их разочарует. Вся работа Флёр над её образом на церемонии открытия окажется напрасной.       Гермиона мяла в руках кусок хлеба и старалась не расплакаться.       Сначала за столом шёл пустой разговор ни о чём. Гермиона не понимала — то ли все уже знали, что случилось, то ли просто давали ей шанс самой объясниться. Но она была благодарна даже за это притворное безразличие. Пыталась следить за беседой, но быстро запуталась в обмене репликами — день выжег мозг дотла.       Когда подали основное блюдо, Грюм не выдержал.       — Да сколько же можно, — проворчал он. — Насколько всё плохо?       Сказать правду? Солгать? Правду? Солгать? Может, приукрасить? Нет, точно солгать.       Всё хорошо — ложь, ложь, ложь.       — Нормально, — буркнула Гермиона, чувствуя, как по шее ползёт жар. Лгунья из неё была никудышная.       Все за столом сохранили невозмутимость — все, кроме Грюма. В его глазах мелькнула вспышка ярости, губы скривились в зверином оскале.       — Насколько. Сильно. Ты. Облажалась? — процедил он.       Смысла лгать больше не было.       Я совершила ошибку и теперь пожинаю плоды.       — Я стреляла хорошо, — проглотила она комок в горле. — Попала в манекен, перебила канат боксёрской груши и сбила все движущиеся цели.       Она задумалась: считается ли умалчивание ложью? Для Грюма — определённо да.       — И ты устроила истерику, потому что попала во все цели? — раздражённо уточнил он.       — Нет. — Гермиона запнулась. Приглядных слов не находилось. — Я устроила истерику, потому что пустила последнюю стрелу в балкон распорядителей.       Рита как раз делала глоток воды и с шумом выплюнула её прямо на стол. Грюм выронил стакан. Остальные застыли.       — Ты сделала что?! — взвизгнула Рита.       Гермиона тяжело выдохнула. Подозрения подтвердились. Всё плохо.       — Я выстрелила, последней стрелой, — начала она, — в их балкон. Не в них, а просто в том направлении.       Лицо Грюма оставалось каменным. Он выглядел так, будто одновременно хочет её задушить и похлопать по плечу за бунтарство.       — Зачем?       — Я сорвалась, — слова сами посыпались с её губ. — Они уделяли больше внимания своему жарко́му, чем моему показу, и это вывело меня из себя. Я выстрелила в яблоко, которое было во рту у их дурацкой свиньи.       Гермиона решила не упоминать, что технически идея принадлежала вовсе не ей. Она ещё сама не разобралась, как реагировать на подсказку от другого трибута, к тому же сейчас она больше не испытывала уверенности, что ей не привиделось. Так что пока лучше было придержать эту информацию.       Грюм вдруг расхохотался. Громко, гулко, от души — смех поднялся из груди и прорвался наружу, заставив его запрокинуть голову. Рита смотрела на него в ужасе. У Флёр мелькнула тень улыбки, прежде чем она опустила взгляд. Седрик и Виктор шепнули друг другу что-то и последовали её примеру, уткнувшись в тарелки.       — Гениально, — пробурчал сквозь смех Грюм. — Просто гениально.       Рита метнула в него убийственный взгляд, надеясь, что он прекратит. На её лице застыли ужас и шок.       — И что они сказали? — осторожно спросила она. Грюм всё ещё смеялся, утирая слёзы.       — Не знаю, — ответила Гермиона. — Я ушла, как только стрела воткнулась в стену.       — Ты даже не дождалась, пока тебя отпустят?! — ахнула Рита.       Грюм захохотал ещё громче, ударяя кулаком по столу и сбивая приборы на пол.       Что-то в его реакции частично уняло её тревогу. Может, и без причины, но если он не злится, всё не так уж плохо.       — Нет, — тихо сказала она. — Я сама себя отпустила.       Грюм поймал её взгляд, и Гермиона невольно улыбнулась. Кто бы мог подумать, что он примет её сторону? Когда смех наконец стих, Грюм протянул руку через стол, схватил булку и неторопливо намазал на неё масло.       — Ну вот и всё, — сказал он будничным тоном.       — Меня арестуют? — осторожно спросила Гермиона.       — Слишком поздно, чтобы искать тебе замену, — отозвался он.       — А накажут?       — Вряд ли, — пожал он плечами, снова зачерпнув ножом масло. — Они не станут разглашать, что происходило на тренировках. Это строго засекречено.       Гермиона кивнула. Может, всё не так уж страшно. Может, она зря паниковала. Может, и распорядители восприняли её поступок с тем же весельем, что и Грюм.       Оставалось только надеяться.       — Вот только на самой арене жизнь тебе мёдом не покажется, — добавил он лениво.       Этого-то Гермиона и боялась, и хотя вывод был закономерным, услышать его всё равно не принесло никакого удовольствия.       — Я и до этого так думала, — тихо произнесла Флёр. Грюм метнул в неё предостерегающий взгляд, и она сразу съёжилась.       Он взял бокал вина, повернулся к Гермионе и хмыкнул:       — И какие у них были лица?       Уголки губ Гермионы дрогнули. Несмотря на тяжесть тревоги и понимание, что наказания ей всё же не избежать, пусть и в другой форме, ей стало легче.       К тому же Флёр была права: чем ещё её можно наказать, кроме как тем, что уже задумано? Сами Игры и были наказанием. Она едва удержалась от смешка — кто бы подумал, что Грюм способен поднять ей настроение.       — Все были в шоке, — сказала она с показной самоуверенностью. — Это того стоило. Один даже опрокинул на себя кувшин с тыквенным соком.       Грюм снова разразился хохотом, и на этот раз к нему присоединились все, кроме Риты. Но Гермиона заметила, как та сдерживает улыбку. Вдруг Рита резко прочистила горло и заявила:       — Так им и надо! Надо было следить за тобой. Дистрикт-12 или Дистрикт-1 — неважно. — Она на миг осмотрелась, будто проверяя, нет подслушивает ли кто, и добавила тише: — Игнорировать тебя было неправильно.       Смех Грюма разрядил обстановку, но именно слова Риты окончательно сняли напряжение. Она, жительница Чистого Капитолия, привыкшая смотреть на трибутов свысока, всё же встала на сторону справедливости. И пусть Гермиона повела себя необдуманно, распорядители тоже звёзд с неба не хватали.       Тем не менее тревога никуда не делась.       — Я получу плохую оценку, — прошептала она.       Грюм закатил глаза.       — Оценки не имеют значения. Некоторые нарочно скрывают свои лучшие навыки. Считай это спонтанной стратегией.       Гермиона усмехнулась и почувствовала, как в животе громко заурчало. Она почти ничего не ела — после дневных событий аппетит пропал напрочь, — а теперь поняла, насколько голодна. Она набросилась на еду так, будто это был её последний ужин. Облегчение было практически осязаемым. С трудностями на арене она справится, по крайней мере, она надеялась на это. Главное, что её не арестуют и не превратят в сквиба.       Когда подали десерт, все пятеро переместились в зону отдыха. Гермиона уже много раз смотрела трансляции с выставлением оценок после показов, но сейчас всё было иначе, на этот раз судили её. На экране поочерёдно появлялись фотографии трибутов, а под ними — баллы. В конце обещали показать общую таблицу.       Первым в списке значился Драко.       Он получил… Гермиона моргнула, потом ещё раз, и ещё.              Три.              Он получил три.       Она ведь видела все показы. Он был одним из лучших, если не лучшим.       — Хм, занятно, — пробурчал Грюм.       — Это не занятно, это невозможно, — выдохнула потрясённая Гермиона.       Она не успела задуматься, почему так поспешила защищать Малфоя. Да, он провёл её, возможно, именно из-за него её показ закончился катастрофой. Но Гермиона не дура — эмоции эмоциями, но факты были неоспоримы. Его оценка была абсурдной. Она знала, что он владеет сложным оружием, он меток, хладнокровен и, что уж там, неприлично хорош.       Гермиона ломала голову — кого он мог так рассердить? Другого объяснения просто не находилось.       После него показали профи из дистриктов 1, 2 и 4 — их баллы варьировались между шестёрками и восьмёрками. На фоне этих цифр тройка Малфоя выглядела ещё абсурднее. Неужели он тоже стрелял в распорядителей? Может, в отличие от неё, попал? Но когда? И зачем?       Остальные оценки Гермиона смотрела не очень внимательно, большинство из них ничем не выделялось. Пока на экране не появилось лицо Гарри, парня из Дистрикта-7. Девятка. Самая высокая из всех. Гермиона вспомнила, как подумала после его выступления: надо к нему присмотреться. Похоже, она оказалась права.       Теперь оставалась она. Сердце колотилось так сильно, что его наверняка было слышно всем и каждому. Когда на экране появилась её фотография, ногти вонзились в ладони. Гермиона готовилась к худшему, возможно даже к оценке ниже, чем у Малфоя.       Семь.       — Семь! — заорал Грюм.       Она получила семёрку!       Рита взвизгнула так, что заложило уши. Виктор и Седрик подскочили и обняли Гермиону, отчего у неё перехватило дыхание. Она словно оказалась на седьмом небе от счастья.       — Это ошибка? — выдохнула она.       — Если оценка капитолийского мальчишки не была ошибкой, то и эта тоже нет, — хмыкнул Грюм.       — Но как?.. — только и смогла произнести Гермиона.       — Думаю, они оценили твой характер, дорогуша, — сказала Рита. — Им нужна была такая зажигалочка!       Флёр лукаво улыбнулась.       — Подожди, пока не увидишь платье для интервью.       Гермиону слишком захлестнули воодушевление и облегчение, чтобы задумываться, что она имела в виду. Стресс дня, слёзы и тревога высосали из неё все силы. На последнем экране трансляции показали итоговый рейтинг. После Гарри, занявшего первое место, и нескольких профи, Гермиона оказалась шестой. Не просто неплохо — хорошо. А с учётом того, как, по её мнению, всё пошло на самом деле, даже прекрасно. По комнате пронеслась новая волна восторга.       Когда все немного успокоились, Гермиона поспешила улизнуть к себе. В этот раз, падая в постель, она заснула от куда более приятной причины. Последнее, что она увидела перед тем как провалиться в сон, — это цифра семь, мерцающая за закрытыми веками, и самодовольная усмешка Малфоя.       Проснулась Гермиона спустя несколько часов, снаружи ещё царила темнота. Она попробовала заснуть снова, но тщетно. В конце концов села, подтянув одеяло к груди. Солнце только начинало подниматься, и Гермиона устроилась у окна, чтобы смотреть, как его первые лучи выползают из-за гор вдали.       Молчание тяготило. Она привыкла просыпаться в «Норе», видеть знакомые стены, слышать звуки кухни внизу. И снова — как и каждое утро здесь — подумала, чем сейчас занимаются Уизли. Сегодня воскресенье. По воскресеньям они с Роном всегда охотились. Утро же она проводила с Джинни: они вставали пораньше и вместе пекли блинчики для всей семьи. Тихие утренние часы, запах теста, смех, лес — это был её любимый день недели.       Прошло всего пять дней с их последней встречи, но тоска в груди казалась непереносимой. Потеря родителей, родной семьи, уже была концом света, а потерять тех, кто стал её семьёй, — не меньший удар.       Мысли неумолимо возвращались к октябрьскому дню, о котором Гермиона редко позволяла себе вспоминать. Своего рода защитное заклинание — не думать, чтобы не чувствовать боль, запечатанную в сердце. Но тот день стал худшим в её жизни. Хуже Игр, хуже любой судьбы, что ожидала её впереди.       Гермиона отдала бы всё, чтобы этого никогда не произошло.       Запах гари она помнила до сих пор. Время близилось к обеду, уроки только закончились. Гермиона могла трансгрессировать, но предпочитала прогуляться пешком — день выдался на редкость тёплым для осени. И она пошла. Об этом она жалела до сих пор.       Сначала запах дыма не насторожил. На её пути стояло несколько пекарен, и хлеб периодически подгорал. Но чем ближе Гермиона подходила к дому, тем сильнее её беспокоил запах. Это был не хлеб, и клубы чёрного дыма впереди выглядели иначе — не так, как над булочной.       Внутри поднимался животный страх. Что-то было не так. Она не знала что, но чувствовала. Гермиона ощущала это каждой клеткой, каждым нервом, как будто сама магия внутри неё билась в тревоге. Она не заметила, когда шаг ускорился, перешёл в бег, и вот внезапно она уже неслась по извилистой грунтовой дороге.       Она могла трансгрессировать.       Она должна была трансгрессировать.       Но не трансгрессировала. Гермиона бежала. И опоздала.       Она знала. Её тело знало. Магия знала. Едва почувствовав запах дыма, Гермиона уже знала. И всё же стояла перед домом с оставшимися внутри родителями и смотрела, как всё вокруг пылает.       Из груди вырвался крик, за ним — хриплый, рвущийся на куски всхлип. Гермиона звала на помощь, шептала и выкрикивала все заклинания, что приходили на память. Пробовала разные гасящие и водные чары, вызывала ведра песка, всё что угодно, всё. Но огонь не угасал. Он пожирал стены, превращая их в уголь и пепел, и не выходил за пределы дома, словно был заперт внутри.       В какой-то момент Гермиона просто осела у стены соседнего дома. В какой-то момент люди перестали пытаться тушить огонь.       Гермиона сдалась. Остальные сдались. А её родители погибли.       Люди приходили и уходили — сопереживали, утешали, но она ничего не чувствовала. Её душа будто окаменела. В какой-то момент появились Уизли, но Гермиона почти не осознавала их присутствия — не видела, не слышала, не воспринимала. Джинни села рядом и молча взяла её за руку. Гермиона рыдала часы напролёт, а Джинни не отпускала её ни на секунду. Они так и просидели до самого вечера, пока день не сменился ночью. Кто-то принёс им чай, потом одеяло.       Смерть её родителей признали несчастным случаем. Трагическим, волшебным несчастным случаем, но никак не злоумышленным убийством. Никто не слушал Гермиону, когда она настаивала, что это Адское пламя. Ей твердили, что такое невозможно.       «Адское пламя запрещено», — говорили они.       «Его нельзя контролировать», — говорили они.       «Адское пламя не возникает само по себе», — сказала она.       Джинни тогда едва исполнилось тринадцать, но она уже была мудрее многих взрослых. Делала всё, чего бы Гермиона ни просила. Молли слишком упорствовала, Рон держался отстранённо, а Джинни поступала идеально. Она держала её за руку, когда закрытые глаза приносили кошмары. Когда Гермиона просыпалась среди ночи, Джинни всегда оказывалась рядом со стаканом воды и успокаивающими объятиями. Ни чрезмерными, ни недостаточными, а именно такими, чтобы стало чуть легче.       Джинни стала её спасением.       Понадобились месяцы, чтобы выбраться из той бездны. Гермиона скорбела, жила в горе, и только потом, понемногу, начала исцеляться. Боль не ушла, просто каждый день становился чуть-чуть легче. Вес, что давил на сердце, не уменьшился, она просто научилась его нести, стала сильнее. И пусть она никогда не пережила это по-настоящему, она научилась жить вопреки.       Всё это время Джинни оставалась рядом.       Когда спустя, казалось, целую вечность Гермиона услышала стук Риты в дверь, по её щекам всё ещё текли слёзы. Солнце уже давно взошло, заливая комнату слепящим белым светом. Она вытерла лицо ладонью и пошла в душ.       Под горячими струями воды Гермиона погрузилась в окклюменцию. Сегодня был её единственный день на подготовку к интервью, завтра её станут допрашивать, а послезавтра начнутся Игры. Она сортировала мысли, укрепляла ментальные стены, медитировала.       Мысли о родителях всегда делали её слабее, в отличие от мыслей о Джинни. Когда-то Джинни была её опорой. Теперь же она сама стала сильной.       Надевая одежду и прикалывая феникса к груди, Гермиона вспомнила своё обещание Джинни. Гермиона Грейнджер не нарушала обещаний.       Может, ей и не суждено было победить, но, Мерлин свидетель, она собиралась попытаться.