Люди среди чудовищ

      В столовой Гермиону уже ждали Грюм и Рита, склонившись над столом и оживлённо о чём-то споря. Голод пересилил любопытство, поэтому она молча набрала себе завтрак и присоединилась к ним.       Гермиона ела тихо, и никто не обращал на неё внимания, но в конце концов она не выдержала. Сделав большой глоток тыквенного сока, она покашляла и спросила:       — Какой план на сегодня?       — Сегодня ты будешь работать с нами обоими, — ответил Грюм. — Рита займётся подачей, я — содержанием.       Гермиона кивнула.       — Чур я первая! — просияла Рита.       Не успела Гермиона доесть, как Рита уже потащила её в небольшую комнату на их этаже, которую она прежде даже не замечала.       Занятие началось… с ходьбы. На первый взгляд пустяк, но Рита была непреклонна:       — Не хочешь же ты выставить себя дурочкой на каблуках, правда? — сказала она.       С неохотой Гермиона надела длинное, до пола, платье, будто вышедшее прямо из экстравагантного гардероба самой Риты, и застегнула ремешки на неприлично высоких блестящих туфлях. Она очень надеялась, что для настоящего интервью ей достанется что-то более гуманное, но Рита всё равно велела ей идти.       Туфли оказались ужасны. На открытии Игр Гермиона спокойно выстояла на них, но ходить — совсем другое дело. Лодыжки дрожали, шпильки путались в подоле, а ноги постоянно грозили вывернуться. Рита же, обходя её на своих каблуках, похожих скорее на пыточный инструмент, двигалась с плавной, отточенной грацией, раздавая указания и советы. Когда ни один из них не возымел действия, она бессильно опустилась на стул.       — Снимай, — выдохнула она. — Скажу Флёр, чтобы подобрала тебе что-то попроще.       Стоило стащить туфли, как Гермиона почувствовала себя заново рождённой. Балетки — пожалуйста, небольшие каблуки — с натяжкой, но вот такие… нет. Эта обувь не для неё.       Рита велела ей оставить платье и переключилась на осанку. Однако это тут же обернулось новой проблемой: без каблуков платье путалось в ногах, и Гермиона, не выдержав, подняла подол до колен. Рита налетела на неё, как ястреб.       — Не выше щиколоток! — взвизгнула она, ловко приглаживая ткань обратно к полу.       Рите не нравилось, как Гермиона стояла, не нравилось, как она сидела. Ей, кажется, не нравилось ничего. Замечания по осанке быстро сменились критикой жестикуляции, зрительного контакта — Рита назвала его «агрессивным» — и мимики.       — Неужели так тяжело улыбнуться? — простонала она.       — Меня отправляют на смерть, — парировала Гермиона. — Ты бы улыбалась?       После этого Рита замолчала и перешла к другим, не менее бессмысленным вещам. Через несколько часов Гермиону мучила головная боль, тело ныло, а самооценка упала ниже некуда. Она и не ждала, что Рита её вдохновит, но не думала, что будет чувствовать себя ещё хуже.       — Просто запомни, Гермиона, тебе всего-то нужно понравиться зрителям, — сказала Рита, поджав губы.       — Думаешь, без вот этого всего не получится? — устало спросила Гермиона.       Рита окинула её взглядом.       — Ты довольно приятная, когда тебе самой хочется. Постарайся хотя бы сделать вид, что тебе там нравится быть.       — Но ведь не хочется.       — Ну так притворись! — рявкнула Рита, окончательно потеряв терпение.       Гермиона метнула на неё злой взгляд, а затем решила, что ни нужды, ни желания находиться с ней в одной комнате у неё больше нет. Даже если время ещё не вышло, с неё достаточно.       Гермиона встала и задрала платье выше колен. Один глаз у Риты дёрнулся, и Гермиона довольно улыбнулась. Отодвинув стул, она вышла из комнаты, не удостоив женщину даже взглядом.       Когда она вернулась в столовую на обед — всё в том же платье и босиком, — Грюм уже ждал её. Он выглядел на удивление бодрым, и Гермиона искренне понадеялась, что занятие с ним окажется приятнее, чем с Ритой.       Поев, они переместились в гостиную. Грюм указал Гермионе на диван, а сам сел напротив. Некоторое время он просто молча смотрел на неё, нахмурив брови.       — Что? — наконец не выдержала она.       — Думаю, — буркнул он. — Тебя сложно преподнести публике.       Брови Гермионы поползли вверх. Отличное начало.       — У тебя высокий балл на показе, — начал он, — Флёр сотворила с тобой чудеса на открытии, но ты слишком себе на уме.       Он хмыкнул, явно намеренно поддевая её.       — Людям интересно, но они сбиты с толку. Никто не понимает, кто ты такая. А от твоего выступления на интервью зависит, получишь ли ты спонсорскую поддержку.       Гермиона кивнула. Он был прав, как бы раздражающе это ни звучало. Она всю жизнь смотрела эти интервью и знала, что от подачи зависело всё: можно было завоевать толпу, а можно навсегда её оттолкнуть. От начала и до конца здесь шла игра на выживание. Сделай слишком много — тебя возненавидят. Слишком мало — забудут.       В случае Гермионы всё осложнялось: она умная, упорная, сильная — но если перегнуть хоть в одном, станет пугающей и неприятной.       — И как мне себя вести? — спросила она.       — Вот в том-то и беда, — фыркнул Грюм. — Стоит тебе открыть рот, и ты кажешься враждебной.       Враждебной? Да я тебе покажу враждебность! — закричала она мысленно.       Но не вслух. Потому что этим только доказала бы, что он прав. Гермиона просто кивнула.       — Где та девчонка с церемонии открытия? — спросил он. — Та, что выглядела счастливой оказаться здесь?       И он туда же. Да что с ними со всеми такое?       — У меня нет причин для радости, — прошипела Гермиона.       Грюм нахмурился.       — Возможность получить спонсорство не достаточная причина? Представь, что я публика. Очаруй меня.       — Ладно! — рявкнула она.       Грюм изобразил интервьюера, но с самого начала ничего не заладилось и дальше только усугублялось. Гермиона не умела играть, она не могла очаровывать. Её раздражение, усталость и злость мешали сосредоточиться. Она сердилась — на него, на Риту, на саму идею Голодных игр.       Сердилась. Злилась. И ей было больно.       Зачем нужно нравиться людям, которых она ненавидела? Людям, которые, если быть честной, ненавидели и её тоже. Спонсоры они или нет, какая разница, если все они с куда большей охотой посмотрели бы, как она погибает страшной смертью, чем как побеждает?       Почему она должна подыгрывать их капризам, как дура под Империусом?       Но Гермиона не задавала этих вопросов, она знала, что ответ Грюма будет один. Спонсорство.       Тогда к чёрту спонсорство. Она уже достаточно прожила в лесах без чужой помощи, справится и на арене.       Ей не нужна их грязная подачка.       Ей вообще ничего от них не нужно.       Чем дольше Грюм до неё допытывался, тем сильнее крепчала злость. Вскоре Гермиона уже почти плевалась словами во время ответа.       — Ладно, — проворчал он. — Ты не только враждебна, но и вообще ничего толком не сказала. Я всё ещё ничего о тебе не знаю.       — И не должен, — бросила она.       — А им хочется!       — А мне плевать! — закричала Гермиона. — Мне. Пле. Вать! Я им ничего не должна! Они отправляют меня на смерть и хотят знать о моей жизни? Зачем? Чтобы чувствовать себя лучше? Чтобы пожалеть? — Дыхание сбилось, голос сорвался на хрип. — Они не заслужили знать ничего обо мне и моей жизни! Это единственное, что у меня осталось по-настоящему своего!       Грюм достал флягу и сделал большой глоток, демонстративно показывая, как его раздражает этот разговор.       — Тогда выдумай что-нибудь. Мне, как и тебе, всё равно, — буркнул он.       — Я плохо вру.       — Это не моя проблема. Учись. Очарования у тебя как у соплохвоста.       Гермиону обожгло обидой. Даже Грюм, похоже, догадался, что перегнул, и смягчился:       — Просто постарайся вести себя поскромнее.       — Отлично, — холодно ответила она.       Следующие несколько часов показались пыткой. Грюм давал советы, как показаться более уязвимой, будто зрители любят жертв. Советы были просты: говорить о нарядах, хвалить тех, с кем работала, восхищаться Чистым Капитолием — но вскоре оба пришли к выводу, что это невозможно. Как Гермиона и сказала, лгунья из неё была никудышная. Она не могла восхищаться, не могла и притвориться — ни дерзкой, ни кокетливой, ни остроумной, ни мудрой. Это было выше её сил.       Когда фляга Грюма наконец опустела, он тяжело откинулся в кресле и отмахнулся:       — Сдаюсь. Просто отвечай на вопросы и постарайся никого не проклясть.       В тот вечер Гермиона ужинала одна. Набрала себе самых претенциозных блюд, которые смогла прочитать в меню, и ела, пока не стало дурно. Она злилась на Грюма, на Игры, на каждого жителя Чистого Капитолия. На всё и всех без исключения.       Гермиона швыряла тарелки на пол, разбивала стаканы о стену. Когда пришла служанка — сквиб с длинными чёрными волосами, — чтобы подобрать посуду, Гермиона сорвалась:       — Не трогай! Проваливай… уйди!       Гермиона ненавидела и эту девушку. Она всё ещё не знала её имени, но от того, как та на неё смотрела, — будто перед ней самое отвратительное существо на земле, — Гермиону мутило. Наверное, девушка чувствовала себя отмщённой, видя, как человек, не пришедший ей на помощь, теперь сам беспомощен. Гермиона не сомневалась, что она считает дни до того момента, когда по ней выстрелит пушка.       Пошатываясь, Гермиона добралась до ванной, и её стошнило ужином.       Входная дверь открылась, захлопнулась и через минуту снова открылась. В ванную вошла девушка-сквиб с влажной тряпкой в руке. Гермиона сидела, повиснув на унитазе, с пеной на губах и солёным привкусом во рту. Ей было мерзко от себя, от происходящего, и, наверное, наказание было бы даже лучше.       Надо было выстрелить в одного из распорядителей. Тогда, возможно, её бы арестовали. Отобрали магию, лишили голоса, стёрли память. Или просто казнили. Что угодно, лишь бы не это, не Игры. Она бы приняла любую кару с распростёртыми объятиями.       Девушка-сквиб присела перед ней и осторожно вытерла подбородок. Затем сложила тряпку грязной стороной внутрь и приложила ко лбу Гермионы.       Гермиона не выдержала и разрыдалась. Посмотрела на свои ладони — свежие порезы от разбитой посуды сочились кровью. Девушка всё так же держала тряпку на её лбу и медленно гладила по спине. Гермиона больше не плакала от злости, теперь это были слёзы отчаяния.       — Я должна была попытаться спасти тебя, — всхлипнула она. — Должна была.       Девушка покачала головой. Гермиона замерла, глядя на неё. Та встретила её взгляд, и в глазах самой девушки стояли слёзы. Она приложила палец к губам и снова покачала головой.       Что она пыталась сказать? Мысль о том, что она больше не может произнести ни слова, вызвала у Гермионы новую волну рыданий. Она позволила, чтобы с ней это случилось.       Девушка положила три пальца под подбородок Гермионы и мягко приподняла её голову. Прикосновение было таким нежным, что Гермионе стало почти больно. Девушка убрала выбившуюся прядь с её лба и заправила за ухо. Их лица были совсем близко — слишком близко для двух людей, которые должны ненавидеть друг друга.       — Я совершила ошибку, — прошептала Гермиона.       Девушка нахмурилась и снова покачала головой. Потом отняла руки, прижала кулак к груди, описала круг и посмотрела Гермионе прямо в глаза. Затем раскрыла ладони и мягко вытолкнула их вперёд, словно что-то отпускала. По её щеке скатилась одна-единственная слеза, и, не сказав ни слова, служанка поднялась и вышла из ванной.       Гермиона долго не могла прийти в себя. У неё не было сил осознать смысл этого жеста или тяжесть момента. Когда в гостиной раздался шум, она всё же поднялась и пошла туда. Следующий час они вдвоём убирали осколки и разбитые тарелки. Гермиона попыталась сделать это магией, но девушка рукой велела спрятать палочку.       Когда с уборкой было покончено, девушка указала на кровать. Она откинула одеяло и молча пригласила Гермиону лечь. Накрыв её, она аккуратно заправила края одеяла.       Гермионе хотелось попросить девушку остаться. Хотелось почувствовать защиту — ту самую, которую когда-то она сама не смогла ей дать. Но едва глаза закрылись, она провалилась в глубокий сон. Она надеялась, что девушка всё же осталась рядом, хоть ненадолго.       Когда Гермиона проснулась утром, служанки и след простыл. Зато жизнь в спальне била ключом — Флёр, Седрик и Виктор хлопотали вокруг, подготавливая свои инструменты. Видимо, сегодня они планировали собирать её прямо здесь.       События прошлого дня тяжело давили на сердце. В Гермионе смешались сожаление, стыд и боль. Но где-то глубоко внутри тянулась тонкая нить, удерживающая её от падения в бездну. Она подняла стены окклюменции так высоко, как только могла, и встала с кровати.       Стилисты трудились над её образом до самого вечера, повторяя те же ритуалы, что и перед церемонией открытия. Гермиона всё чувствовала, но ничего не видела. Флёр спросила, хочет ли она, чтобы результат стал сюрпризом. Гермиона, не раздумывая ни секунды, ответила да. И вот теперь она стояла с завязанными глазами, увлажнённая с головы до ног, в ожидании приговора.       Наконец руки Флёр легли ей на плечи.       — Готова? — тихо спросила она.       — Насколько вообще можно быть готовой, — ответила Гермиона, стараясь, чтобы голос не выдал дрожь.       Она почувствовала лёгкое прикосновение магии над головой, и тяжесть повязки исчезла. Но глаза открывать Гермиона не спешила.       — Ладно, смотри, — прошептала Флёр, и по интонации Гермиона поняла, что та улыбается.       Понадобилось несколько секунд, чтобы привыкнуть к свету. А потом… Гермиона увидела отражение и оцепенела.       На ней было платье без бретелек, облегающее каждый изгиб тела и ниспадающее до самого пола. Гермиона даже не подозревала, что у неё есть такие изгибы, но платье идеально подчёркивало всё, что нужно. Глубокий, чарующий красный цвет словно бы бросал вызов пуританскому вкусу жителей Чистого Капитолия.       От выреза на спине, поверх облегающей юбки спускалась лёгкая накидка-шлейф, украшенная перьями красных, жёлтых и оранжевых цветов, будто перья феникса. Это было самое красивое творение, что Гермиона когда-либо видела. Она выглядела не просто прекрасной — она сияла. Как факел, как трепещущее пламя, как дыхание огня из пасти дракона.       Она провела пальцами по перьям, задаваясь вопросом, не вложила ли Флёр в этот образ особый смысл. Но даже если нет, намёк на крылья феникса был довольно очевиден.       Флёр стояла в стороне, сцепив перед собой руки в замок и наблюдая, как Гермиона рассматривает наряд. По взгляду Седрика и Виктора было ясно, что они тоже восхищены. Все трое ждали её реакции.       — Флёр, — выдохнула Гермиона. — Я… в восторге.       Она ласково улыбнулась.       — Спасибо, — добавила Гермиона. — Спасибо, что сделала меня такой красивой.       Седрик и Виктор тут же бросились её обнимать, наперебой шепча что-то неприлично-лестное, отчего она расхохоталась. В шуме смеха Гермиона чуть не пропустила тихий ответ Флёр:       — Ты и раньше была красивой.       Остаток времени пролетел незаметно. Пока Флёр отошла, Седрик и Виктор занялись последними штрихами: заплели волосы в сложную косу, оставив несколько локонов спадать на лицо; посыпали руки золотой пылью, которая переливалась в свете ламп; подчеркнули глаза дымчатыми тёмными тенями.       Когда они надели на неё босоножки с ремешками, Гермиона облегчённо вздохнула — каблук был гораздо ниже, чем у той ужасной пары, что навязала ей Рита. И главное, обувь была удобной. Гермиона прошлась по комнате, проверяя платье и собственную устойчивость, и осталась довольна.              Флёр вернулась, окинула её взглядом и жестом отпустила помощников. Сделала круг вокруг Гермионы, повторно оценивая, а затем встала перед ней.       — Нервничаешь? — мягко спросила она.       Да. Миллион раз да.       — Как никогда, — призналась Гермиона и вдруг поняла, что доверяет Флёр. Не только в вопросах стиля, но вообще во всём. — Грюм меня разнёс в клочья. И, как бы потрясающе я ни выглядела, не думаю, что людям я понравлюсь. Он так считает. И я боюсь, что он прав.       Глаза Флёр округлились, но она быстро покачала головой, словно отметая сомнение.       — Грюм ошибается, — сказала она спокойно. — Просто будь собой.       Гермиона фыркнула, усмехнувшись.       — В этом-то и проблема, — ответила она. — Во мне.       Флёр отмахнулась от её реплики и повернулась к столу, чтобы собрать вещи. Гермиона стояла на подиуме перед зеркалом и смотрела, как та, обходя массивный стол, заваленный остатками приборов и косметики, аккуратно раскладывает всё по местам.       Она давно заметила, что стилисты избегают магии, но никогда не спрашивала почему. Впрочем, их рабочее пространство говорило само за себя — они делали всё по-магловски, если это было хоть сколько-нибудь возможно.       Флёр наконец откашлялась:       — Я буду в ложе со стилистами других дистриктов. Когда тебе зададут вопрос, отвечай так, как ответила бы другу дома.       Это было не сложно. Вопрос лишь — стоило ли?              — Я знаю не так много приятных вещей, которыми хотела бы поделиться, — усмехнулась она, ни капли не раскаиваясь.       Флёр ответила такой же, чуть понимающей улыбкой.       — Знаю. Просто говори, что чувствуешь.              Гермиона кивнула. Она представила, будто сидит с Роном в лесу, болтает без умолку, как раньше. Пусть потом Грюм рвёт и мечет, ей уже будет всё равно. Завтра начнутся Игры, и его мнение точно окажется в самом конце списка её тревог.       Какой-никакой, это был план. Возможно, не лучший, но зато не нужно притворяться, не нужно врать.       Внезапный стук в дверь возвестил, что пора на сцену. Флёр жестом предложила Гермионе идти первой, но, когда та взялась за ручку, остановила её. Наклонилась к самому уху и шепнула:       — Когда интервью закончится, не спеши уходить. Разверни подол позади себя, как плащ, двумя руками.       Гермиона машинально потянулась к подолу, но Флёр перехватила её запястья.       — Нет, не сейчас, — сказала она. — В конце интервью.       При виде недоумённого выражения Гермионы она только тепло улыбнулась:       — Просто доверься мне. Ты поймёшь когда, — и без дальнейших объяснений мягко вытолкнула её за дверь.       В коридоре уже ждали Грюм и Рита, возле лифтов к ним присоединились Седрик с Виктором. Гермиона избегала взгляда Грюма, но благодарно приняла комплименты Риты. После вчерашнего вечера злость на женщину рассеялась (особенно на фоне инструктажа Грюма), и Гермиона решила снизить градус враждебности по отношению к ней.       Лифт довёз их до нужного этажа, и группа вышла в зал, где собирались участники. Один взгляд, одно объятие, три поцелуя в щёку, и Гермиона осталась в одиночестве среди других трибутов.       Как и на показе, её очередь выпадала последней. Ей предстояло сидеть за сценой, наблюдая, как каждый перед ней старается произвести впечатление, и с каждой минутой всё сильнее сомневаться в себе. Из-за ширмы сбоку от сцены она могла видеть всех выступающих, но сама оставалась скрыта от публики до момента, когда назовут её имя.       На сцену, под бурные аплодисменты, вышел Златопуст Локонс, бессменный ведущий интервью Голодных игр. Его знал каждый житель Регнума: писатель, актёр, модель, преподаватель — он никогда не упускал случая напомнить о своих талантах.       Публика, особенно женская половина, Локонса обожала, но Гермиона не понимала почему. На нём был отвратительный костюм: рубашка, брюки, туфли и мантия — всё насыщенного фиолетового цвета, на голове такого же цвета шляпа-болеро. Он выглядел как автобус «Ночной рыцарь», который раз в месяц проезжал через дистрикты.       Пока Локонс произносил вступительную речь, Гермиона не могла оторвать от него глаз. Помимо ужасного наряда — хотя за дни, проведённые в Капитолии, она уже привыкла к безвкусице местных, — он «украшал» себя ещё и чудовищным гримом. Кожа была выбелена до мелового блеска, волосы выкрашены в ядовито-жёлтый. Не блонд, а именно жёлтый. Гермиона скорее согласилась бы участвовать в Играх десять раз подряд, чем показалась на людях в таком виде.       После пары несмешных шуток, которыми он разогрел толпу, Локонс уселся в кресло и перешёл к делу. Перед тем как объявить первого участника, он сделал паузу, будто для минуты молчания, но уже через секунду бодро произнёс:       — А теперь поприветствуем первого трибута!       С другой стороны сцены появился Драко. Он взбежал по ступеням из-за кулис и вышел навстречу Златопусту. На нём был полностью чёрный наряд — водолазка, узкие брюки и развевающаяся мантия, подозрительно похожая на ту, что он носил на церемонии открытия. Он крепко пожал руку Локонса, ослепительно улыбнувшись, и занял место напротив него.       Они обменялись формальными приветствиями, и на Драко упал свет софитов. В этот момент Гермиона рассмотрела её.       Его мантию.       То, что она сперва приняла за обычную волшебную мантию, оказалось совсем иным. В свете прожектора ткань засверкала, и Гермиона увидела, что она покрыта узором, то ли вытканным, то ли вышитым по всей длине.       Однако больше всего её поразило, что она знала этот узор. Это был один и тот же символ, повторяющийся от самого воротника до подола. Понадобилось всего несколько секунд, чтобы распознать его.       Руна.       И не какая-нибудь — Наутиз.       Живой огонь. Символ потребности, сопротивления и внутреннего ограничения.       Магический эквивалент скрещенных пальцев — оберег и просьба о защите.       Одна из тех рун, что она подумывала нанести на своё платье.       Малфой ведь заметил символы на её наряде на церемонии открытия… Что это — совпадение? Или послание?       Когда прожектор сдвинулся, руны исчезли, растворившись в глубоком чёрном цвете ткани. Были — и нет. Гермиона моргнула, возвращая внимание к интервью.       — Ты уж наверняка знаешь, что участники из Чистого Капитолия — большая редкость, — заметил Златопуст с приклеенной к лицу улыбкой.       Драко серьёзно кивнул.       — Знаю. Думаю, я первый. — В его голосе не было ни злости, ни обиды, лишь спокойная честность, и это удивило Гермиону. Возможно, именно на этом он и хотел сыграть.       — И как ты себя почувствовал, когда узнал, что придётся участвовать в Играх? — спросил Златопуст теперь уже с искренним интересом.       Драко на мгновение замялся. Сцепил пальцы, потом разжал, коснулся кольца на указательном пальце и стал медленно его вертеть, обдумывая ответ. Взгляд скользнул по толпе, он что-то медленно, внимательно высматривал, пока не остановился на Гермионе.       Этот взгляд, как поезд, несущийся с горы, врезался в Гермиону на полном ходу, повалил с ног, и она не смогла отвести глаз. По шее пробежал знакомый холодок, тот самый, что она почувствовала в день, когда впервые увидела Драко во время трансляции из здания суда.       Гермиона смотрела, как его грудь поднимается и опускается в такт её собственному дыханию. Даже отсюда она различала расширенные зрачки и сжатую челюсть, прежде чем он чуть разомкнул её и вновь повернулся к Локонсу.       — Можно сказать… — Драко сделал паузу, глядя поверх толпы, — что это разожгло во мне огонь.