Люди среди чудовищ

      Всё, что происходило после событий в лагере и объятий Гарри, Гермиона помнила лишь обрывками. Одежду, промокшую от слёз, крепкие руки вокруг неё, а потом смазанный лес, деревья, которые сливались в один серо-зелёный поток. Время словно сдвинулось, и если секунду назад она смотрела вниз на Гарри, всё ещё стоявшего на коленях, то стоило моргнуть, как они уже оказались в лагере Драко.       Нет, в их с Драко лагере.       Теперь и лагере Гарри.       Когда они пришли, их ждали несколько посылок: новая палатка, флакон с зельем сна без сновидений, комплект брюк с туникой и одна плитка шоколада. Без лишних слов Драко подошёл к упакованной палатке и лёгким движением палочки поставил её рядом со старой.       Гарри смотрел вперёд невидящим взглядом, бессвязно что-то бормоча под нос, и крепко сжимал те жалкие пожитки, которые сумел найти в развороченном лагере, будто боялся, что если отпустит, то исчезнет и он сам. Как только вторая палатка поднялась, он почти бегом юркнул внутрь и застегнул вход.       Драко с Гермионой смотрели, как ткань колышется от его движений, но вдруг шорох возни стих, как только Гарри наложил заглушающие чары. От тишины, опустившейся на лагерь, у Гермионы побежали мурашки.       Они с Драко не произнесли ни слова, доставая еду из тайника. Оба двигались как оглушённые, словно находились на зыбкой грани тяжёлого, пьяного сна, и избегали смотреть друг на друга во время еды. Они сидели молча, пока солнце не начало клониться к закату.       Гермиона не знала, есть ли вообще хоть что-то, что она могла или должна была сказать. В голове не осталось связных мыслей, слова не хотели складываться в предложения. Ей было проще пустить всё на самотёк и дождаться, пока день не закончится, и, похоже, Драко был с ней солидарен.       Да и разговор о случившемся ничего бы не изменил.       Когда они начали собираться ко сну, Драко сунул ей в руки флакон снотворного зелья. Гермиона подняла на него глаза, после чего молча вернула. Он тут же настойчиво протянул флакон обратно, резко и даже зло, как человек, терпение которого на исходе. Гермиона снова посмотрела на флакон, покачала головой, встретилась с Драко глазами и оттолкнула его руку.       Она не успела даже моргнуть, как на неё обрушилось запоздалое сожаление: беззвучным заклинанием Драко обездвижил ей руки и ноги, а затем схватил за подбородок. Кожа у него была тёплая и мягкая, но жёсткая хватка не оставляла ни шанса. Гермиона широко раскрыла глаза, когда он разжал ей рот большим и указательным пальцами, сорвал пробку с флакона и влил зелье.       Он не дал ей возможности ни увернуться, ни закашляться, ни даже нормально сглотнуть и, сжав рот ладонью, протолкнул жидкость внутрь заклинанием. Оставив Гермиону обездвиженной, он поднялся и направился к палатке.       Только войдя внутрь, он освободил её от заклинания.       К тому моменту прошло уже несколько минут, и зелье успело начать действовать. Гермиона, шатаясь, добралась до палатки почти наугад, удерживая в голове единственную мысль — лечь, прежде чем подкосятся ноги. Злость, которую она должна была бы почувствовать к Драко, утонула в мутной вялости. Гермиона провалилась в глубокий сон, едва голова коснулась подушки, и сознание покинуло её так быстро, что она даже не успела задуматься, как вообще оказалась в постели.       Она открыла глаза от дрожи, пробежавшей по позвоночнику, и в памяти всплывали лишь размытые обрывки вчерашнего дня. Она не помнила, как легла спать и что ей снилось, и не могла связать между собой мелькающие вспышками картинки, которые подкидывал ей разум. Только одно она знала наверняка: когда она вышла в лагерь, в памяти ничего не осталось.       В тот день Гарри выходил из своей палатки дважды, и каждый раз всего на несколько минут, чтобы отойти по нужде, после чего сразу же возвращался внутрь. Они с Драко оставляли еду у входа, но он не отзывался, сколько бы они ни звали. Нетронутую тарелку с завтраком убрали в обед и поставили новую, но она так и простояла до вечера, как и ужин.       Гермиона не хотела, чтобы Гарри переживал всё в одиночестве, но спокойствие Драко, с которым он убирал и заново упаковывал нетронутую еду, убедило её, что он давал ему время привести мысли в порядок. Она и сама постепенно начинала думать так же, решив, что Гарри выйдет, когда захочет, и им не стоит его торопить.       Так и должно было быть.       Стелющейся дымкой к Гермионе и Драко вернулось напряжение, похожее на ту неуверенность, что была в самом начале их союзничества и которую они едва сумели преодолеть до похода в лагерь Гарри. Теперь внезапно оказалось, что ни один из них не понимает, как заговорить с другим, не касаясь событий, из-за которых их стало трое.       Если бы Гермиона знала, что Драко подмешивает успокаивающий бальзам в её еду и воду, она, возможно, задумалась бы, почему она так мало взволнована случившимся. Смерть Полумны лежала на ней тяжким грузом, но это было единственное, что приносило ей настоящую боль, а во всём остальном она чувствовала странный покой, полное отсутствие сожаления о том, что сделала.       Зная себя, Гермиона боялась, что её раздавит чувство вины, что оно выжжет её до пустоты.       Но этого не происходило.       По крайней мере, в первый день. Она отупевше бродила по лагерю, пока не наступила ночь и её не накрыл сон.       Второй день тоже прошёл без происшествий. После завтрака Гермиона лежала на солнце, делала упражнения на силу и выносливость, а после обеда тренировала точность, метая диск. Она не думала, почему избегает остальных видов оружия и даже не смотрит в сторону лука и стрел, которые так и не занесла в палатку.       Если бы кто-нибудь спросил её, она бы сказала, что всё в порядке.       Но никто не спрашивал.       На следующий день, однако, она начала сдавать. Крики Гарри звучали в голове чуть громче, а воспоминание о том, как тело Полумны ударилось о дерево, было слишком чётким, невыносимо ясным. Но она сжала зубы и заставила себя держаться, и так третий день после возвращения в лагерь почти ничем не отличался от первого.       Ни она, ни Драко не пытались завести разговор, и оба, кажется, были согласны молча вариться в собственных мыслях.       Возможно, это было и к лучшему.       Однако той ночью, когда Гермиона забралась в спальный мешок, на грудь навалилась тяжесть. И каким-то образом, несмотря на это давление, внутри она всё равно ничего не чувствовала. Не так, как в начале, в отупляющем оцепенении, а как будто внутри находилась зияющая пустота. Пустота в ней и вокруг неё.       Койка вдруг показалась слишком большой, хотя была рассчитана на одного человека, и потребность в чужом присутствии стала почти неконтролируемой.       Разум подбросил воспоминание о ночи в лагере Гарри: мерно поднимающаяся и опадающая грудь засыпающего рядом Драко, и то странное успокоение, в котором она отказывалась признаться и которое было связано именно с ним.       Какой эгоистичный самообман.       Всю жизнь Гермиона спала одна, и всё же одной ночи с Драко хватило, чтобы в сердце поселилась слабость и она захотела снова ощутить его рядом. Это было странно и непонятно, и ей тяжело было уложить это в голове, поэтому Гермиона попыталась вытолкнуть из себя сложные чувства как можно быстрее.       Худшего места, чтобы искать утешения в другом человеке, и не придумаешь.       Она на такое не поведётся.       Хотя бы ради собственной защиты. Она сделает всё, лишь бы не испытать боль потери, если когда-то лишится этого человека. Она уже пережила её однажды и сомневалась, что выдержит ещё раз. Даже если придётся отвергнуть это необъяснимое чувство всем своим существом, даже если оно снова поднимется к горлу и заставит сердце трепетать.       Гермиона ворочалась и с каждым разом, стоило закрыть глаза и увидеть то, в ошибочности чего она пыталась себя убедить, злилась на себя всё сильнее. Беспокойство превращалось в раздражение и неприязнь к каждой части себя, которая позволила этой мысли хоть на миг поселиться в голове.       Это было именно оно — одиночество, ни больше, ни меньше. Отчаянная тяга к тому, кто проявил к ней сострадание, а её слабый разум исказил и принял это за нечто большее.       Гермиона поклялась себе, что будет делать вид, будто ничего не произошло, будто предательские мысли никогда не посещали её, но это было заведомо бесполезно, потому что она уснула, думая о сильных руках, обнимающих её в ночи.       На четвёртый день после возвращения Гарри показался как раз в тот момент, когда Гермиона проснулась. Она открыла глаза вместе с рассветным солнцем и остановилась на выходе из палатки, заметив движение снаружи. Гарри осторожно выглядывал из своей палатки, проверяя, всё ли спокойно, но единственное, на что Гермиона смогла смотреть, — это синяки под его глазами: тёмно-фиолетовые, почти чёрные, налившиеся, словно он бодрствовал с тех самых пор, как покинул свой старый лагерь.       У Гермионы опустилось сердце.       Его вылазка заняла всего несколько минут. Он вышел и сразу направился к тайнику, где они хранили еду и воду. Взял упаковку с сэндвичем, две бутылки воды и полубегом вернулся в палатку, будто его и не было.       Когда полог за ним закрылся, Гермиона так и осталась стоять и ещё несколько минут смотрела в ту сторону, хотя смотреть было больше не на что. Он наверняка снова наложил на палатку заглушающие чары.       Этот день оказался самым тяжёлым из всех, потому что трещины в самообладании Гермионы наконец стали заметны. Если бы у неё были силы обратить на это внимание, она бы догадалась, что у Драко заканчивался успокаивающий бальзам, но она этого не знала и даже не подозревала, что он вообще что-то ей даёт.       Каждое завывание ветра казалось криком, и она дёргалась, резко поворачивая голову к источнику звука. Стоило зашуршать листьям, даже одному листку где-то на краю лагеря, она обращалась в слух. Словно её кости стали его проводником, и каждый раз это выводило её из равновесия, а рука сама тянулась к палочке.       В тишине она снова и снова слышала голос Миллисенты, выплёвывающей слова в Гарри:       «Можешь попрощаться, Поттер».       «Ты и твоя подружка уже трупы».       Она не ошиблась. Полумны не стало, а Гарри потерял вместе с ней часть себя. Он так и не успел попрощаться.       Эта боль, поднимаясь в груди, грозила поглотить её целиком, выворачивая всё внутри и затягивая в себя.       В тот день Гермиона не могла делать ничего, кроме как сидеть на траве и рассеянно пропускать её между пальцами, отчаянно пытаясь выстроить окклюментные стены. Она ела то, что ставил перед ней Драко, пила из бутылки, которую он вкладывал ей в руку, но в остальном была безвольна.       Каждый раз, когда ей удавалось выстроить с десяток кирпичей в подобие стены, всё рушилось. Громко и больно, словно собственный разум наказывал её, сухо заявляя: ты не заслуживаешь этой стены, ты не заслуживаешь убежища, которое она даёт.       Когда наступила ночь, Гермиона уже балансировала на краю.       Она металась в постели, не в силах даже закрыть глаза, потому что тогда сразу слышала крики из прошлого. Эти яркие воспоминания больше не ограничивались голосом Гарри: она слышала призрачные вопли родителей, голос Полумны, а затем — неожиданно — голос Рона. От этого по позвоночнику пробегал холод, который она пыталась игнорировать, убеждая себя, что всё не по-настоящему, что это всего лишь игра разума. Но когда в мёртвой ночной тишине прозвучал скорбный крик Джинни, Гермиона резко села на койке, задыхаясь.       Казалось, что крик идёт снаружи, и она, шатаясь, поднялась на ноги, пока перед глазами плыло, и на тяжёлых ногах вышла из палатки в ночь. Дыхание вырывалось короткими, судорожными глотками, её накрывала страшная уверенность, что воздуха в лёгких недостаточно. От этого дышать становилось ещё труднее, а крики всё не замолкали.       Они доносились со всех сторон, отражались от окружавших лагерь деревьев, и Гермионе казалось, что она видит наяву, как голоса бьются в невидимое полотно защитного барьера, растянутого в небе. Взгляд метался, пытаясь уследить за этим движением: в воздухе вспыхивали цветные искры, прыгая туда-сюда, как снитчи, пересекались, сливались в одно, затем снова расходились и обрушивались вниз, чтобы через мгновение вновь рвануть вверх, и этому не было конца.       Гермиона рухнула на колени у входа в палатку, потому что глаза больше не могли уследить за этим хаосом, за чем-то, чего не могло существовать, но что всё равно толкало её за грань безумия. Крики становились только ужаснее. Она узнавала голос каждого человека, которого знала и любила, и их мучительные стоны вцеплялись в неё, пробирались под кожу, грозя разорвать тело изнутри.       Гермиона взрыла руками землю, пытаясь найти хоть какую-то опору, получить малейшую передышку, но голоса переплетались между собой в едином, стройном вопле о помощи, от которого было невозможно спрятаться. Они звали её, умоляли спасти их, а она могла лишь беспомощно слушать, не в силах ничего сделать.       Это было самое ужасное чувство на свете.       И вдруг среди криков Гермиона различила слова.       «Можешь попрощаться».       Голос Миллисенты вплёлся в сонм криков её близких.       «Вы уже трупы».       Гермиона вскрикнула, не выдержав, и отчаянно прижала ладони к ушам. Грязные пальцы запутались в волосах, а затем к этой какофонии добавился ещё один голос, сиплый, почти неузнаваемый. Гермиона резко подняла глаза, пытаясь понять, откуда он звучит, сквозь тяжёлые удары собственного сердца.       Однако поблизости не было никого, кроме неё самой. Это был её голос. Измученная и совершенно обессиленная, Гермиона сгорбилась на земле у палатки и глухо выла. Остатки сознания будто заволокло туманом, и внезапно на мозг опустились железные прутья, глаза закатились, и она почувствовала, как заваливается набок.       Сколько она так лежала, сказать было невозможно, пока вдруг не ощутила, что начинает подниматься, словно тело стало невесомым и легко оторвалось от земли. В этом было что-то странно спокойное — лёгкость, которую не даёт жизнь. Гермиона успела подумать, не так ли ощущается смерть. Когда болит так сильно, что тело сдаётся, и земля забирает тебя к себе, а освобождение приходит, когда ты сбрасываешь груз прошлого, тревог и забот.       Гермиона зависла в воздухе, покачиваясь на месте, и какая-то расколотая часть её, сложенная из обломков и осколков, наслаждалась этой тишиной. Окружающий мир давно расплылся, и она была уверена, что даже не дышит, но всё равно держалась в воздухе, словно состояла только из него. Так ощущалась свобода.       А потом, сквозь пелену перед глазами, она начала различать фигуры. Они были неясные, но ярко-жёлтые, контрастные на фоне всепоглощающей темноты. Что-то прикоснулось к её подбородку и приоткрыло рот, и Гермиона почувствовала, как на язык льётся жидкость, а затем — как магия в горле направляет её вниз, к груди, проталкивая внутрь то, что она сама не могла проглотить.       Почти сразу голоса начали отдаляться, подобно поезду, который постепенно набирает скорость и отправляется в далёкое путешествие. Крики превратились в эхо, затем в глухой и едва различимый шорох, и наконец уши заложила тишина.       Облегчение пришло почти мгновенно, и одновременно с возвращающимся зрением Гермиона почувствовала онемевшие руки и ноги. Она пошевелила пальцами и с острой ясностью осознала ровное движение груди, вдохнула и выдохнула успокаивающе прохладный ночной воздух.       Потом пришло понимание, где она находится. Сначала жёлтые пятна сложились в светящиеся кончики палочек, а затем она увидела, что смотрит уже не в небо, а в потолок палатки, и что лежит на койке, как в самом начале этой долгой ночи.       Её руку держала другая рука. Гермиона чувствовала, как сильные пальцы мягко выводят круги на её ладони. Она медленно перевела взгляд с потолка вниз и остановилась на Драко.       — Тебе лучше? — хрипло спросил он. Его волосы торчали во все стороны, словно он сам недавно очнулся от кошмара.       Недолго думая, Гермиона заключила, что, вероятно, причиной его пробуждения — а заодно и кошмаром — была она.       Она открыла рот, пытаясь заговорить, но не смогла из-за осипшего горла. Драко сразу догадался о её заминке и поднёс к губам бутылку воды, одновременно помогая приподняться. Он положил ладонь ей на затылок и осторожно подотолкнул, давая возможность справиться своими силами. Гермиона опёрлась на локтях и кое-как выпрямилась.       Она пила жадно, так что вода стекала по подбородку, и наконец прохрипела:       — Спасибо.       — Скажи, что тебе нужно.       За исключением формальностей, это было самое длинное предложение, которое он произнёс ей за последние дни, и пока Гермиона пыталась найти ответ, не понимая, что именно ей нужно и почему он вообще спрашивает, её взгляд опустился на его грудь.       Обнажённую.       Тусклый свет фонаря тенями ложился на каждый изгиб его тела: ключицы — как перекладина креста; ровная, словно выточенная из мрамора плоскость груди; рельефные мышцы живота и тонкие светлые волоски, уходящие вниз и исчезающие под поясом брюк.       Гермионе вдруг стало трудно дышать, щёки обдало жаром, и ей пришлось сцепить руки, чтобы не потянуться и не провести пальцем по его коже. Она списала это на приступ, на остаточную спутанность сознания после панической атаки, потому что не находила никакого другого объяснения тому, почему ей вообще могла прийти в голову такая мысль.       Но слова сорвались сами, и она не успела их удержать, подняв на Драко глаза.       — Ты можешь подвинуть свою кровать ближе?       Голос прозвучал тихо, неуверенно, и Гермиона заметила, как на мгновение расширились его зрачки от её просьбы — так слабо, что она бы и не обратила внимания, если бы не смотрела настолько пристально. Рука сама потянулась к волосам: Гермиона нервно теребила кончики, крутила пряди и вытягивала их между пальцами. Но удивлённое выражение на его лице исчезло почти сразу, будто и не было.       Драко молча поднялся, и Гермионе понадобилось всё самообладание, чтобы удержать взгляд на его голове, однако это оказалось безуспешно: когда он повернулся и направился к противоположной стороне палатки, глаза сами собой скользнули по линии его спины. Кожа будто светилась — пятна света ложились в углубления лопаток, вдоль позвоночника и изгиба поясницы.       Гермиона прикусила нижнюю губу, не понимая, что с ней происходит, но не могла оторваться.       Во всём было виновато одиночество — одиночество стало слишком невыносимым.       Пальцы ещё быстрее затеребили волосы.       Драко не колебался и не пытался угадывать, что она имеет в виду под словом «ближе», просто придвинул койку вплотную к Гермиониной. Он посмотрел на неё так, словно спрашивал, достаточно ли это близко, и Гермиона кивнула, опуская взгляд на сцепленные руки.       — Хочешь ещё что-нибудь?       — Нет, — прошептала она. У Драко всё равно не было того, что ей было нужно.       Слабость, которую она ощущала, касалась не только тела. Она чувствовала её в своём сердце, в разуме и в душе, и не существовало ничего, что Драко мог бы ей дать, чтобы это исправить.       — Попробуешь поспать? — осторожно спросил он, всё ещё стоя у края её койки.       — Да.       Гермиона попыталась встретиться с ним взглядом, но даже одна секунда казалась слишком долгой и слишком тяжёлой для её хрупкого состояния. Драко смотрел на неё с такой тревогой, какой она раньше не видела, и эта искренность почему-то казалась ей незаслуженной.       — Потушить свет? — спросил он.       — Да, — выдохнула она.       Драко обошёл палатку и встал у своей кровати. Гермиона чувствовала на себе его взгляд, пока укладывалась, всё ещё удерживая пальцами кончики волос. Драко не торопился ложиться и постоянно замирал, будто ждал, что она что-то скажет, что передумает, но Гермиона молчала. Свет фонаря постепенно померк, и палатка утонула в темноте.       Гермиона лежала с открытыми глазами, уставившись в потолок, пока Драко ворочался рядом. Пальцы сами разделили волосы на три пряди, и она начала плести косу.       Это было единственным, что её успокаивало. Получалось у неё не очень, но Гермиона делала это не ради красоты, ей просто хотелось занять руки. Само прикосновение к волосам, лёгкое натяжение кожи головы всегда приносило ей ощущение покоя, сначала в руках матери, потом — у Молли.       Драко лежал неподвижно, и тепло его тела, даже при сохраняющейся между ними дистанции, давало крохотное облегчение. Но руки продолжали двигаться, чувствуя, как пряди скользят по пальцам, переплетаются, снова расходятся.       — Грейнджер, — тихо произнёс Драко. — Что ты делаешь?       Её руки замерли.       — Ничего.       — На «ничего» не похоже.       — Ничего, — прошептала она, смущённая своей слабостью.       Драко пошевелился и приблизился, так что Гермиона ещё более явно ощутила его тепло. Лицо остановилось напротив её уха, и от звука его голоса кожа завибрировала.       — Можно?       Пальцы сами собой скользнули по волосам, потому что в темноте Гермиона не видела его и не могла поверить, что он вообще это сказал.       — Что ты имеешь в виду? — прошептала она, чувствуя, как снова начинает кружиться голова.       Драко придвинулся ещё ближе, приподнялся на локтях и, откашлявшись, произнёс:       — Я имею в виду, можешь ли ты перестать делать это своё «ничего»… — он сделал паузу, давая себе передышку, и добавил: — и предоставить его мне?       Гермиона искренне решила, что ей снится. Иного объяснения его словам просто не находилось.       Однако её рука остановилась, медленно оторвалась от волос, и какая-то отчаянная часть внутри, готовая и согласная, подчинилась одержавшему верх одиночеству.       Драко молчал, ожидая ответа. Гермиона не смогла выдавить из себя ни слова. Всё, на что её хватило, — тихое «угу», после которого она стиснула зубы от стыда.       — Повернись на бок, — прошептал он.       Она сделала, как он просил, без малейшего колебания, повернувшись к нему спиной внутри спального мешка. Устроившись на боку, она закрыла глаза.       Драко пошевелился, послышался шорох одеяла, а потом Гермиона почувствовала осторожное прикосновение его руки. Сначала это был один палец: он провёл им по всей длине волос до самых кончиков, затем вернулся вверх и повторил. Вскоре к первому пальцу добавился второй, они поддевали пряди и расчёсывали их, повторяя тот же размеренный путь — вниз и вверх, снова и снова.       Такого натяжения кожы головы у Гермионы никогда не получалось добиться самой, и её накрыла опьяняющая волна удовольствия. Это было самое прекрасное ощущение на свете, будто его рука вытягивала напряжение из каждой мышцы.       Два пальца стали тремя, а затем на голову легла ладонь целиком. Драко был бережен, сдерживал себя, не дёргал, когда натыкался на спутанные узлы — а их было немало, — и продолжал, перейдя к другому участку. Пряди волос покорно ложились в ложбинки между пальцами и следовали за движением ладони.       Гермиона не смогла сдержаться и чуть подалась назад, прижавшись затылком к его руке, и Драко слегка задел кожу головы. Глубокий вздох вырвался сам собой, она не смогла скрыть облегчения, когда он повторил это движение.       До нелепого простой жест, требующий разве что толику терпения, для Гермионы значил всё — уже потому, что Драко сам его предложил. Возможно, через несколько дней он и не вспомнит, а вот она сомневалась, что когда-нибудь сможет забыть.       Монотонное движение его руки постепенно вводило Гермиону в дремоту. Она даже не пыталась бороться с сонливостью, которая её одолевала, — его прикосновение являлось тихим подтверждением, что можно закрыть глаза и позволить себе вспомнить всё, что произошло, потому что она больше не одинока.       Беззвучные слёзы были неизбежны. За закрытыми веками возникла мягкая улыбка Полумны, и Гермиона едва слышно всхлипнула.       Драко не сказал ни слова.       Лицо Миллисенты, смерть которой Гермиона так и не успела до конца осознать, добавило новой боли.       Однако теперь Гермиона не позволила себе ни задержаться на нём, ни обвинять себя, ни искать внутри сожаление. Вместо этого она отгородила воспоминание окклюментной стеной, понимая, что оно, вероятно, когда-нибудь вырвется, но сейчас у неё не было сил о нём беспокоиться. Она хотела раствориться в кратком миге редкого покоя.       Гермиона не находила сил справиться с переживаниями — не столько из прихоти, сколько потому что так было проще. Возможно, она ещё пожалеет об этом и сломается, хотя это казалось невозможным, потому что падать ниже было уже некуда. Трудно было поверить, что её состояние может ухудшиться по сравнению с нынешним. Но стены стояли крепко и отталкивали воспоминание всё дальше и дальше от её досягаемости.       Гермиона сосредоточилась на движении пальцев Драко в волосах и позволила ему убаюкать себя. Пока он прикасался к ней, казалось, что каким-то чудесным образом всё обязательно будет хорошо.