Совместимость

Пробуждение оказалось чрезвычайно приятным и ознаменовалось утренним стояком, от которого Брок в пылу ссоры со Стивом успел поотвыкнуть, и — Господи Боже правый — с рукой этого самого Стива на этом самом стояке. Прохладные пальцы скользили по стволу, спускаясь от головки к основанию, к тяжелеющим яйцам, медленно и уверенно, неторопливо, неумолимо. В мучительно неспешном ритме. блядство, детка зачем ты Брок глухо застонал, потянулся к нему, не открывая глаз, сцапал наугад, рванул на себя. Роджерс прильнул ближе, прижался ногой к колену, грудью к плечу. Шепнул в инстинктивно разомкнувшиеся губы: — Доброе утро. — Охренеть… какое… доброе, — хрипло со сна отозвался Брок и всё-таки разлепил ресницы. — Что ты… делаешь? — А на что похоже? — в голубых глазах, встретившихся с его собственными, плясали лукавые искорки, Капитану Америке обыкновенно не свойственные, но по полному праву принадлежащие Стиву. Господи, как же Брок его обожал. — Кто ты и что сделал с оплотом нравственности Штатов? — проскрипел он, по-дурацки скалясь, и сладко вздрогнул от нового движения чужой руки. Стив, и не подумавший остановиться, лежал на боку во всём своём обнажённом великолепии. На широкой груди не осталось ни намёка на ожоги. Одеяло сбилось к бёдрам, прикрывая стратегически важные элементы весьма и весьма условно. И Брок то ли поблагодарил, то ли проклял ту вчерашнюю версию себя, которой не хватило сил на то, чтобы одеться самому или выдать какую-нибудь тряпку Кэпу. Тогда, вырубившись почти мгновенно, он даже не подумал о том, что… какой же ты, сука, красивый …утром они проснутся в одной постели, голые, в считанных дюймах друг от друга. И что Стив — Иисусе — сочтёт себя (и его заодно) достаточно восстановившимся для того, чтобы взять Брока за самое дорогое. В профессиональный, можно сказать, захват. Стив сжал кольцо пальцев чуть крепче, провернув ладонь в запястье у основания пульсирующего члена, и Брок — вместе со всеми частями тела — проснулся окончательно. Подался вперёд, к Роджерсу, перекатился, подмял его под себя на просевшем от двойного веса матрасе. Вгрызся в мягкие губы голодным кусачим поцелуем, и Стив ответил, торопливо, жадно, отчаянно, будто тоже не мог без этого жить, будто до сих пор справлялся, а теперь не выдерживал и не вывозил. Они сплелись, сцепились, запутались в конечностях, и в этой их ожесточённой возне, напоминающей сражение и имитацию траха одновременно, окончательно потерялось забытое к херам одеяло. как же с тобой нереально хорошо Когда Брок навалился на Стива всем телом, втиснулся бёдрами в бёдра, проехался стояком по упоительно твёрдому члену, тот издал ему в губы до того жалобный, измученный и бесстыдный звук, что Брок не выдержал, и выругался, и зарычал, и впечатался лицом в горячую шею, безостановочно, беспорядочно и бессистемно вылизывая пульсирующую на ней жилку, кадык, метку. Притираясь к нему, толкаясь, судорожно ловя ответные движения бёдер. Лапая его везде, где только мог. Гладя, тиская, сжимая. — Брок… — выдохнул Стив с чем-то удивительно похожим на скулёж, стоило Броку по-хозяйски развести его бёдра, устраиваясь между ними. — Давай… Дам, мой капитан. Обязательно. Но перед тем, как выполнить приказ, Брок остановился и отстранился, создавая дистанцию между их кожей, их возбуждением, их нетерпением. Стив — раскрасневшийся, возбуждённый, выглядящий и пахнущий, как ебучая мечта — потянулся за ним с недовольным стоном. Брок удержался на месте, уперевшись коленом в матрас и вжав подрагивающую ладонь в чужую часто вздымающуюся грудь. Один вопрос, Стив. Только один. И потом я весь, до самой печёнки, твой, если захочешь. Только твой. — Барнс и ты? — тихо спросил он, болезненно остро нуждаясь в подтверждении своих надежд, в опровержении своих страхов, в том, чтобы услышать это чётко и прямо, запомнить, выучить, уверовать. Окончательно избавиться от всех своих сомнений. Послать вселенную нахер. — Нет, — ответил Роджерс, сверкнув порочными тёмными глазами. — Никогда. И — уверенно, ясно, так, как не сыграешь и не солжёшь — добавил: — Он мне как брат. алли-сука-луйя Этого маленького признания хватило, чтобы Брок вновь толкнулся бёдрами навстречу движению сильного гибкого тела, сдавленно ругнулся и потерял голову с концами. Чтобы соскользнул ниже, вылизав-выгладив языком и каменный пресс, и трогательную косточку на бедре, и большой, налитой, подрагивающий от каждого мокрого прикосновения член. С текущей головкой, с тяжёлыми, полными яйцами. Чтобы сорвался чередой поцелуев на внутреннюю сторону бедра, туда, где кожа у Стива была фантастически нежной, бархатной и чувствительной. Чтобы добрался до влажной, плотно сомкнутой сейчас дырки и… как я, блядь, скучал …толкнулся самым кончиком языка внутрь, туда, где Стив был горячим, податливым и очень, очень тугим. Как грёбаный девственник — каждый ебучий раз. растягивал бы тебя вечно Стив под ним дёрнулся, взвыл, вскинулся, и Брока не смело с кровати, с простыней, с этого мощного тела лишь чудом. Удержался на голых рефлексах, успев схватить Роджерса за бедро, и выдохнул: — Развернись. и дай мне окончательно на тебе помешаться — Брок… — взгляд у Стива был поплывший, пульсирующий, под завязку переполненный нетерпением и похотью. Броку пришлось пережать себе хер у основания, чтобы не сорваться. — Развернись, — повторил он сдавленно, немного отстранившись. — Хочу тебя видеть. И Стив — это ёбаное совершенство, идеальный баланс силы и отзывчивости, выносливости и чувственности — повиновался. Перевернулся, затих, выставил себя напоказ. Лёг на живот, лицом в подушку, так, как Брок это себе воображал ещё в те времена, в которые Стива у него, в сущности, и не было. твою ж Нет, лучше. В тысячи, в миллиарды раз лучше, чем Брок когда-либо смог бы выдумать сам. Изумительный и с такого ракурса тоже — со своим светловолосым затылком, со своими широкими плечами, со своей рельефной, сплошь подробно прорисованные мышцы, спиной, переходящей в узкую талию. С ямочками на пояснице, с крепкими бёдрами, с этой божественной, просто, блядь, нереальной задницей. Брок, борясь с ополоумевшим зверем, подпихнул Стиву под живот вторую подушку. И замер, любуясь. — Какой ты охуенный, — слетело с его губ раньше, чем Брок успел бы себя одёрнуть. — И весь мой. Стив — распалённый, подрагивающий, жаждущий прикосновений — поднял голову и бросил на него нетерпеливый взгляд через плечо. Сверкнул потемневшими глазами. Вильнул бёдрами, как заправская блядь, Иисусе, его личное воплощение бесстыдства, порок в безупречной обёртке. И Брок не выдержал. Набросился, напал, навалился — сзади, пятная загривок и плечи Стива торопливыми метками, проехался членом по ложбинке между ягодиц. Стояло до боли, с-сука, до воя, до скулежа, так, что можно было и сдохнуть, однозначно можно было однажды — так, как он мечтал, на Стиве, с узлом в этой его узкой, жадной, выпрашивающей член жопе, бля-а-а-адь… Хер бы знал, откуда взялась выдержка на то, чтобы не вставить ему сразу же, не повязать вот так, без подготовки. Может, включилось на мгновение здравомыслие, а может, помог зверь, требующий дорваться до самых нежных и чувствительных местечек на месте Пары, вылизать тебя всего, душу вынуть, и чтобы хныкал, метался и орал, потерявшись в том, что я с тобой творю. Иисусе, какой же Стив был отзывчивый. Брок сорвался вниз, мазнул небритой щекой по белоснежной жопе, и на нежной коже остался розовый след от его щетины. охуительно горячая подробность как и ты как каждый твой стон и каждый приказ Бёдра у Стива дрожали, твёрдый член тёрся о подушку, и он весь, с ног до головы, был одно воплощённое нетерпение, и отчаянный неутолимый голод, и рваное, хрипящее, изломанное: — Прошу… разве я в силах отказать, когда ты умоляешь Брок Рамлоу был простым смертным и уж точно не обладал подобной суперспособностью. А потому он пристроил непослушные горячие ладони на бёдрах Стива, сжал, надавил, вынудив раскрыться, и — едва тот повиновался — толкнулся языком в мокрую дырку. Стив закричал, а может, и захрипел, Брок не был уверен в том, что правильно расслышал этот оглушительный звук: в висках у него пульсировала кровь, и за её бешеным стуком было не разобрать подробностей. Мир замер, остановился, прекратил существовать, прошёл на хуй бодрым шагом — и остался только Стив, его Пара, его омега, его детка, упоительно гладкая и тугая там, внутри, чутко реагирующая на каждое движение языка, на каждый толчок, на каждую смену угла. Вертящая задницей, подающаяся назад, насаживающаяся, требующая вставить ей как следует, как полагается, от души. покажи мне, как ты этого хочешь Ох, как он показывал. Предельно откровенный в каждом судорожном движении и в каждом ошеломительно сладком рыдающем звуке. Когда Брок, старательно удерживая так и норовящие вылезти клыки, добавил к языку первый палец, Стив взвыл. А когда присовокупил второй, теперь трахая его на голых контрастах, влажно-сухо, мягко-твёрдо, Стив издал настолько беспомощный и измученный всхлип, что сдерживаться больше не получилось бы. Не сейчас — не с ним, таким, охуительно тесным, невероятно, невыносимо чувственным, требовательным и умоляющим, всем, с ног до головы, броковским. Терпения всех альф мира не хватило бы на то, чтобы остановиться в этот момент. но ты ведь и не хочешь, чтобы я останавливался не правда ли? Брок вытащил из растянутой дырки пальцы, отстранился и — раньше, чем разочарованно заскуливший Стив успел бы поторопить его — поднялся выше. Вцепился зубами в мокрый от пота загривок, родив и уничтожив в них обоих загнанный стон. Сжал, встряхнул, подчинил, вынудил замереть на матрасе неподвижно, вот так, мой хороший, мой жаркий, моя голодная сучка в ожидании узла и, размашисто толкнувшись навстречу, одним слитным движением вогнал член на всю длину. Охнули, зашипели, закричали они оба: Стив — то ли с непривычки, то ли от облегчения и нетерпения; Брок — от того, как его стиснули там, внутри, эти гладкие стенки, эти упругие мышцы, обхватившие хер, как перчатка, подстроившиеся, поддавшиеся, разошедшиеся под новым толчком. Стив задрожал под ним, захрипел, Брок укусил его снова, прямо поверх только-только оставленного следа, вгрызся, как сумасшедший. Задал торопливый сбитый ритм, продолжая лихорадочно выглаживать ладонями трясущиеся бёдра, напряжённый живот и подтекающий на наволочку член. Трахая его по своим правилам. И одержимый контролем Капитан Америка, сейчас ставший его, Брока, послушным, отзывчивым и страстным Стивом, позволил ему это без возражений. Позволил ему всё — каждую нетерпеливую ласку, каждый рваный поцелуй-засос в плечо, каждый безжалостно-жадный толчок в это охуительно жаркое, узкое, созданное для его члена нутро. Пока кто-то из них — Стив, или Брок, или, скорее, оба — не заорал. Пока не стало настолько хорошо, что Брок едва не потерял сознание и рассудок. Пока его клыки не нашли метку, не вцепились в неё, обновляя знак принадлежности, а Стив не забился под ним раненой птицей, отчаянно подмахивая, подставляясь, выпрашивая ещё. Пока их не сцепил намертво вылезший узел, растянувший эту божественную задницу до того предела, при котором Стив мог только хныкать и сжиматься на его члене, а Брок — чертыхаться, вздрагивать и вылизывать исцвеченные его зубами и языком плечи. Нежность пришла после — когда первый оглушительный оргазм поулёгся, давление тугих мышц на член сделалось терпимым, и у Брока получилось перевернуться на бок вместе со Стивом, устроиться так, чтобы тот сумел улечься, расслабиться, откинуться затылком ему на плечо. Роджерса ещё потряхивало. В руках Брока он был податливым и отзывчивым, как самая послушная глина, оживший пластилин, бери и лепи. И, пока Брок с запоздалым раскаянием вылизывал кровоточащие отметины на его шее и плечах, Стив жался к нему всем телом, и поскуливал, и вздыхал. И выворачивал шею, чтобы получить поцелуй в губы. Заляпанная спермой подушка была безнадёжно испорчена, но кого это ебало? Уж точно не его. — Я поставил тебе вторую метку, — глухо пробормотал Брок в шею Стиву, когда узел наконец начал спадать. И бегло чмокнул его в плечо. — Я знаю. Это… сложно… не почувствовать, — со смешком отозвался тот. И вдруг — со странной печалью, ударившей Брока под дых — прошептал: — Жаль, что я не могу… сделать то же самое. а ты хотел бы? Брок ухмыльнулся: — Ну, кое-какие варианты у нас всё-таки есть. Стиву не нужно было предлагать дважды — Капитан Америка был скор на расправу и молниеносен на реакцию. Броку предстояло светить перед всем Трискелионом усыпанной засосами шеей ещё как минимум пару-тройку дней, но разве это было важно? Ты мой, Стив, и я не собираюсь этого прятать. Ни тебя, ни нашу связь, ни то, как я невозможно и немыслимо счастлив, пока ты рядом. Не собираюсь больше прятать вообще нихрена.