Осечка

      Целый месяц Данил жил в кошмаре. И лучше бы ему оттяпали ногу или руку, чем переживать такое.       Все началось с того злополучного декабрьского дня, когда он так и не догнал Лешку: у гардероба друга не оказалось. Зато серая спина Гранина высилась над стойкой. Юрист забрал темное пальто, замотался в шарф и оделся, не заметив Данила. Пришлось подождать, пока задавака выйдет, и только тогда взять одежду, быстро набрасывать, сунув шарф в карман, и выскакивать на улицу. Но, пока Данил бежал по аллее к остановке, суетливо застегиваясь, понял, что мчаться не за кем. Впереди шел низкорослый мужской силуэт, рассекая летящий снег, навстречу семенило несколько человек, но высокого Лешки видно не было. Куда делся, Данил так и не выяснил. Только когда он, вздохнув, повернул к общаге (и обнаружил, что идет вслед за черным Граниным, даже отстать не особо далеко умудрился; «прям сталкер-самоучка»), пришла в голову мысль проверить телефон.       «Прости, надо было кое-кого отловить, побоялся не успеть. Мордобитие состоялось?»       «Никогда не бил морду из-за мифов и начинать не планирую. Ты где щас?»       Тишина. Данил не знал, что можно оглохнуть даже по чату. И был уверен, что Лешка соврал: он просто психанул и ушел, чтобы не видеть их с Граниным перепалку. Вообще, насилие друг не одобрял. В том числе словесное. В школе, когда его пытались задирать, не реагировал. Утыкался в учебники. Или выходил из класса и намеренно шел по направлению к учительской. Через какое-то время прошло. Лешка решил, что пацанам надоело: реакции-то почти ноль. Правда, друг не знал, что Данилу однажды пришлось ввязаться в драку, чтобы утихомирить Синицына — основного заводилу в классе. Который на дух не переносил Лешку, потому что тот никогда не давал списывать. Кулаки саднили, Данил прогулял несколько дней. Хорошо, что синяков на лице не было. Он сослался на болезнь, Ба его отмазала, как могла. И сказала: «Маме не говори. И… Лешеньке тоже».       Но сейчас-то он ведь даже не собирался всерьез цепляться к Гранину — оно само так вышло. А Лешка ушел, просто ушел… Молча. Данил пнул ближайший сугроб, в итоге впечатался носком ботинка в липкий снег и разозлился еще больше. Не столько на Гранина, сколько на собственный идиотизм. Его подначивали, а он, как дебил, повелся. И не особо понятно: так сделал он выскочку, или, все-таки, нет? И узнать не у кого. Не выяснять же телефон Гранина, чтобы в чате уточнить: «Ну что, зазнайка, кто из нас оказался умнее?» Хотя Данил был уверен, что партию в какие-нибудь шахматы он бы точно проиграл. Да и уделал Гранина в истории с Орфеем только потому, что истуканам эмоции не свойственны, так что выстроить защиту с опорой на них у юриста и не вышло бы. И потом… Данил ведь действительно обернулся. Как макака, повторил за чертовым Граниным. С другой стороны, не существовало договора не оборачиваться… Данил поежился и припустил до общаги, глядя под ноги и придерживая воротник пуховика, чтобы ветер не задувал внутрь.       Когда он вошел в комнату, Кир только спросил: «Ты подрался, что ли? Глаза злющие, прям жуть». Данил процедил одно слово: «Гранин», — и отказался отвечать. Кир сощурился: «Руки и морду покажи», — но, не увидев синяков, успокоился. И уже на следующий день зарылся в учебники с головой и стал отбрыкиваться сухими «да-нет» почти на любой вопрос. Сам ни о чем подробно не расспрашивал.       А Лешка в тот злосчастный вечер ответил в районе полуночи: «Дела задолбали». И Данил отчетливо, до горечи на языке, увидел: врет. Что-то не договаривает. Недоверчивая змейка прошуршала по сердцу, и пришлось приводить себя в чувство: а чего было ждать-то? Что Лешка вдруг решит, что теперь по мальчикам? И даже если и так, что этим самым «мальчиком» станет он, Данил? Со своей вечно растрепанной гривой, растянутыми свитерами, гитарой, грубыми, истерзанными игрой пальцами и животом, на котором не то что кубиков не видать, а уже скоро шарик проклюнется, потому что на физру он благополучно забил? Было бы смешно, если бы не было так… по-идиотски.       Данил сбежал в единственно доступные варианты, позволяющие не думать: подработку, подбор аккордов и зачеты. И продолжил оглядываться. В мыслях, постоянно делая оговорки: «А Лешке бы понравился этот трек? Этот мем?» Все потому, что началась сессия, а во время нее до друга обычно сложно достучаться. И потянулись недели без Лешки. Опять. Еще и приходилось налегать на ДКБ, маркетинг и прочую херь, чтобы отделаться от зачетов поскорее. И чтобы потом не слушать Лешкиных претензий и жалоб на лень. «Отчислят — домой не приходи», — так и звенело в ушах, хотя Лешка бы никогда так не сказал. Скорее уж, больше на мать похоже. На следующей неделе на факультатив Данил пойти не смог, разгребая завалы и завершая год со своими оболтусами. Мамаша Епифанова твердо была настроена послушать «целую песню после Нового года». И Данил, несмотря на всю свою учительскую смекалку, мысленно готовился с Тихоном распрощаться.       Он молчал в чате пару недель, прекрасно зная, что вряд ли добьется сейчас полноценного ответа. Ночами то вовсе не спал, то проваливался в болезненный, мутный сон, где сквозь пелену на него смотрели холодные, внимательные глаза. Серые. Чтоб их. Днем Данил о споре с Граниным не думал. Ну, почти. Было приятно от того, как юрист стушевался на факультативе. А вот о коридорной перепалке вспоминать не хотелось. Странная смесь задора, любопытства и злости покалывала язык. Иногда он перелистывал чат с Лешкой. «Дань, а как называлась та песня?» Zero People странно действовали не только на друга. Их любили девчонки, особенно поддатые. «Если не сдам курсач, стану единственным дворником в округе, который может цитировать Шекспира». Это в конце второго курса еще… Но чтобы Лешка чего-то не защитил? Невозможно.       Когда стало совсем невмоготу, Данил начал скидывать мемы. Песни не показывал. Тешил себя надеждой, что сыграет лично. Может быть. Когда-нибудь. Но только не о любви. Не рядом с Лешкой: это все равно, что раздеться и заявить «хочу тебя» перед толпой пьяных людей, которые, может, и не поймут, кому это адресовано, но интимность момента вполне могут учуять. Лешка отвечал сдержанно. Смайлик. «Ахаха». Мемасик. Ближе к январю пара фраз: «Засел в библиотеке, торчу тут уже пять часов без движения. Превращаюсь в музейный экспонат». Данил еле удержался, чтобы не сорваться в читальный зал. «Памятник третьекурснику? Современное искусство?» — написал он, кусая губы. «Ахаха, да. Перед глазами уже кровавые человечки бегают». Данил громко выдохнул, прошипев:       — Да что ж за с-с-сучьи дни-то такие, — сидящий за столом у окна Кир отвлекся от учебников, обернулся, но промолчал.       И только отослав холодное, дежурное «Держись», Данил заметил: Лешка ни разу за последние недели не спросил про него. Раньше бывало так же, когда наступала сессия. Но почему-то на этот раз обида полоснула по горлу. А если… если Лешка пишет Гранину? И спрашивает: «Как там твое римское право, Марк?» Захотелось взвыть. В тот вечер он написал четыре короткие строки в заметках:       Я легко забываю лица       Теряю и тень, и слова       От тебя мне нужна крупица       Чтобы кругом не шла голова.              Кто бы еще это все услышал и прочел, конечно… Свои стихи Данил не показывал никому, песен из них делать не пытался (с сочинением мелодий у него был полный швах; зато слушать, как песня сделана, ему нравилось; и думать, как переложить все на акустику поинтереснее).       Сдав маркетинг 25 числа, он спросил в чате: «Ты на Литейный к своим будешь заезжать ведь? Заглядывай на каникулах, хоть посидим». Данил собирался смотаться из общаги на все 10 дней. Ответ пришел только вечером: «Да, надо пообщаться, как нормальные люди. Заеду как-нибудь». В груди закололо: подачку выпросил. Пора плясать и вилять хвостом. Данил не мог объяснить, почему вместо привычной тоски и даже светлой грусти (которая накатывала при воспоминании о Лешкиных ресницах и внимательных глазах) чувствует почти чистую злость. И бессилие. Друг отдалился, но ведь это временно. Все как обычно. Правда же? «Нормальные люди»… Данил всегда был ненормальным, только Лешка этого, кажется, не замечал.

***

      Четвертого января Данил даже полы во всей квартире перемыл. Отобрал у Ба швабру со словами «хватит перенапрягаться». Но еще бы кто его слушал: она сразу же утопала на кухню, пошаркивая тапками, и зашумела водой, зазвенела тарелками, хлопнула дверцей духовки, ставя туда курицу. Мать уже начала работать (ей никогда не давали длинных выходных), чему Данил втайне радовался: не будет неудобных вопросов про учебу. И, что лучше всего, — трепа про «девушку».       В новогоднюю ночь мать, припив, как с катушек слетела: «Не учишься нормально, так хоть бы по девкам бегал. Нет, только и умеешь, что тискать эту свою, — она тыкнула пальцем в стоящую в углу гитару, — деревяшку, как родную. Ни в клуб какой, ни познакомиться с кем-то… Ни мозгов, ни сердца, ну, что за убогий!» Данил сжал челюсти, чтобы не напоминать, что акустикой занялся именно с ее благословения. Ба ответила за него: «Мариша, Данечке рано. Сама подумай, а вдруг жениться придется? Пусть доучится». Зеленые материнские глаза даже не задержались на его недовольном лице, бледные губы скривились: «Да если от него кто залетит, это будет событие. Он ведь не знает, с какого боку к девке подойти». Данил процедил: «Ты не рано в бабки намылилась?», — схватил тарелку с оливье и широким шагом ушел в свою комнату под материнское визгливое: «Хамло!» Объевшись бабушкиной стряпни, выглянул в окно: вдали, выше крыш соседних девятиэтажек, грохотало. Рассматривая предсказуемые разноцветные узоры, Данил вспомнил, как в детстве, когда ему было около пяти, отец повез смотреть салют на 9 мая. На Волгу, на другой конец города. Данил страшно устал, уснул в трамвае по дороге домой, отец дотащил его на руках. Но тот салют был невероятным: в небе распускались огромные цветы, которые ничто не заслоняло. Казалось, искры падают прямо на него, рядом плескалась темная река, и Данилова ладошка лежала в теплой руке отца. Ба отвлекла от мыслей, принесла чай и торт.       «Бабуль, а отец любил Новый год?»       «Кто ж его не любит, Данечка?» — выкрутилась Ба, ставя тарелку рядом со стареньким музыкальным центром, высвободив место в его завалах. Над столом высились две полки, забитые дисками и кассетами. Отцовское наследство, за которое Данил матери готов был горло перегрызть, не давая выкинуть. Единственное, что получилось отбить. И еще гитару, которую он недавно заменил, потому что на тех дровах играть было уже невозможно.       «Я…» — буркнул Данил, опустив голову.       «Глупый, — вздохнула Ба. — Ничего, с Лешей увидишься, повеселеешь».       Данила чуть не прорвало. И про любовь эту, вытягивающую душу, и про простую Лешкину красоту, от которой иногда задохнуться можно, если всмотреться, и про ум, и про сердце, и даже про банальное «отдал бы полжизни за простой чмок». Просто чтобы узнать, каково это. И про то, что с парнями он обращаться умеет, а девушки… ну, где-то рядом существуют, но этого не будет никогда. И никакой свадьбы не нужно, какая это все чушь…       Но он только поблагодарил Ба и написал Лешке в чат: «С Новым гадом! Когда заедешь?» И пробренчал на гитаре до четырех утра. Ба послушала, повздыхала, попросила романс — Данил спел старую песню «Ночных снайперов», которую давно услышал на отцовской кассете. Сухая рука потрепала его по макушке — стало спокойней. Хорошо, что мать в комнату так и не зашла.       И вот Данил носился по квартире бешеным веником. Вскочил в девять утра. Прибрался в комнате. Подобрал пару дисков «для настроения», даже Лану Дель Рей откопал (совершенно не помнил, чтобы покупал такое; но, видимо, под влиянием Лешки… Потому что остальные диски были куда старше). А потом почесал затылок и добавил в стопку Дженис Джоплин. Еще освободил стол от завалов книг, пары кассет, неизвестно откуда взявшейся компьютерной мышки с залипшей клавишей, потрепанной тетради по экономической теории, на полях которой рисовал весь первый курс. И пыль протер. И обнаружил, что к 12-ти стало нечем заняться.       Когда в пропахшей печеной курицей квартире раздался звонок, Данил расплылся в улыбке и рванул к двери. На пороге стоял Лешка: без шапки, с припорошенными снегом волосами и в пуховике нараспашку. Щеки румянились, как будто бежал через полквартала. Но не запыхался, значит, просто от мороза. Он протянул пакет из супермаркета: «Торт… для Майи Витальевны, специально шоколадный взял». Данил забрал, мухой помчался в кухню, сунул Ба гостинец и испарился, услышав за спиной: «Есть захотите — все на плите!» От этой фразы, набившей оскомину еще в школе, от вида Лешки в свитере со снеговиком и знакомой улыбки Данила потянуло петь. И расхохотаться. Может, вперемешку.       Он зашел в комнату, окинул взглядом непривычно прилизанное пространство, сунул диск в музыкальный центр. Услышал, как Лешка столкнулся с Ба в коридоре, ее удивленное: «Ой, Леша, ты еще выше стал, что ли?» — и размеренное поздравление с Новым годом в ответ. Нажал на play — и различил за спиной шаги. На миг показалось, что сейчас руки с тонкими пальцами обнимут со спины, что Лешка прижмется, и затылок Данила окажется где-то на уровне его плеча. И можно будет вздохнуть и откинуть голову, и тихий шепот спросит: «Соскучился?» Данил зажмурился — пустота. Женский голос из динамиков, дребезжа, пропел: «Kiss me hard before you go» — пришлось открыть глаза и прикрутить громкость. Он сжал челюсти и обернулся. Лешка стоял в дверях, разглядывая моргающую дешевую гирлянду, которую Ба заставила повесить на гардину. Из-за нее бежевые шторы не закрывались. Данил шагнул ближе и не смог вымолвить ни слова: от Лешки пахло тем холодным сладковатым запахом, который он уловил еще на факультативе. Флер окутывал друга, защищая невидимым коконом. Данил кривовато улыбнулся и жестом пригласил войти.       И вроде все было, как раньше: шутки, разговоры о сессии, о Новом годе (пришлось умолчать, что подарок он получил только от Ба — она тайком сунула в ладонь несколько купюр, а вот мать завела стандартную шарманку: «Скажи спасибо, что я плачу за твою учебу»). После обеда (когда Ба, выйдя на кухню, с недовольным видом подложила Лешке еще курицы, проворчав: «Совсем отощал»), после обязательного чая с тортом, снова ушли в комнату. Вспомнили, как пожилой физик в школе ронял мел и каждый раз просил кого-нибудь с первых парт поднять с присказкой: «Карма такая». Как на выпускных Данил чуть не спалился со шпорой по математике, которая в итоге ничем не помогла. Лешка, забравшись на кровать с ногами и усевшись по-турецки, смеялся чистым, открытым смехом, вспоминая об экзаменах: как сам чуть не пошел на русский в пижаме — настолько нервничал. После нескольких дисков (которые Данил ставил бездумно, не особо вслушиваясь) всплыл факультатив и Овидий. Лешка стянул свитер, остался в белой футболке. Данил сглотнул и нервно одернул свою старую черную майку с потертой надписью «Queen». Стало жарко, и вовсе не от выпитого чая. Он придвинулся к Лешке, откинув затылок на холодную стену. Чтобы была хоть какая-то опора. Мысли куда-то не туда плыли: в сторону поцелуев хотя бы рук. Но тут Лешка выдал: «Ну, скажи же, Викторыч интересно рассказывает? А чего ты так вцепился в Марка тогда? Вообще, я в первый раз видел, чтобы он подвис и не нашел полноценного ответа. Круто».       Данил на секунду поджал губы и покосился на друга: «А вы все так же общаетесь?» Оказалось, Лешка пропал почти для всех и не знал, чем занят Марк. Хотя с Новым годом поздравление получил. Еще бы. Чтобы Гранин оставил Лешку совсем без внимания? Невозможно. Данил взглянул на ноги: Лешкино колено так близко, и ведь если положить руку, ничего не случится. Главное, сделать все как бы невзначай… Но сладковатый запах мешал. Лешка должен пахнуть осенью и теплом, а не… Еще подумалось: если надушился не для Гранина, то для кого? Данил спросил в лоб.       «У меня вечером еще встреча».       Легкая улыбка на губах, блеск в зрачках и отряхивание джинсов от каких-то невидимых пылинок сказали больше, чем слова.       В груди нестерпимо закололо. Данил поднялся и подошел к окну, раскрыл форточку. Вдохнул холодный воздух, взглянул на серые стены соседнего дома, который зрачками темных окон пялился на него. И впервые подумал, что устал от ноющей любви. Хоть на секунду бы перестало болеть. Странно так: то поцелуев хотелось, то… просто паузы. Он чуть не уткнулся лбом в стекло и с усилием развернулся. Радовало одно: Гранину тоже ничегошеньки не светит. Через час, прошедший в шутках и разговорах ни о чем, Лешка засобирался. Так и не рассказал подробностей. Почему духи, что за встреча вечером на каникулах? Когда за ним закрылась дверь, на губах осталось горькое послевкусие. Данил зашел в комнату, взял альбом Ланы Дель Рей и размеренным шагом донес до мусорки.       «Что это вдруг, Даня?» — спросила Ба, заметив диск в его руках.       «Поцарапался, слушать невозможно», — ответил он.

***

      Данил рад был вернуться в общагу, снова поболтать с Киром, закрыть до конца сессию (брала гордость даже за трояк по финансам и кредиту, потому что не наделал долгов), полноценно взяться за гитару, увидеть учеников. Тихон подарил ему ярко-голубой медиатор («Я сам выбирал, Данил»). Мамаша ждала песню, а получила припев из «Антошки» с фальшивым пением — но, почему-то, не уволила, а только поулыбалась (явно чему-то своему) и поздравила с прошедшим.       Кир подстригся и приволок из дома несколько банок с заготовками. Когда они в последний экзаменационный день праздновали пивом, солеными помидорами и дошиками, друг спросил:       — Пойдешь к Новоделову в 407-ю завтра? Конец сессии, он народ собирает, девчонки тоже будут. Хотя это не твой профиль… В общем, я думаю Алинку провести. И это… она очень просила тебя и гитару, — Кир улыбнулся.       — Пользуешься мной, как бесплатным джукбоксом, — проворчал Данил беззлобно.       — Я каждый раз, когда тебя упоминаю, слышу: «У него тако-о-ой голос», — передразнил Кир интонации Алинки. — Она твоя официальная фанатка.       — Ага, только мерч не покупает. Хотя, я и не выпускаю. И вообще, я вам серенады пою, а потом ты к ней едешь. Какой-то извращенный Сирано де Бержерак, — Данил хмыкнул и глотнул пива.       «А почему бы и не развеяться, в конце концов? Разве не заслужил?»       — Ну, можешь попеть серенады Леше. Я его тоже позвал.       В легких закололо, по позвоночнику пробежал разряд.       — А он что? — Данил чуть не сжал банку со всей дури.       — Сказал, постарается.       — В последнее время с ним что-то творится, — пробормотал Данил, разжимая руку.       «И все равно получится де Бержерак. Вдвойне. Двойной доширак-Бержерак», — проскакали мысли.       Кир хмыкнул:       — Я тебе не раз говорил, что надо завязывать с этой историей.       — Нет у меня кнопки выключения, как в джукбоксе, Кир, — вздохнул Данил.       — На вот помидорку и соглашайся давай.       — Взятка? — ухмыльнулся Данил.       — Банку целую отдам, хочешь?       — Ладно.       На следующий день Данил потратил полчаса на настройку струн, пойдя на поводу у внутреннего параноика. Логика подсказывала, что поддатым парням и девчонкам будет в целом плевать, строит гитара или нет. Лишь бы был хоть какой-то музыкальный фон. Он не знал, что станет петь. Только не о любви, раз придет Лешка. Собирались в шесть, чтобы успеть тихонько разойтись к вечеру, когда комендантша начнет обход. Данил нацепил под клетчатую рубашку светлую футболку с надписью «Optimism is a lack of information» — Кир поулыбался и помчался встречать Алинку, которая пришла на полчаса раньше.       Данил скинул сообщение Лешке: «Собираюсь снова работать бесплатным менестрелем. Придешь послушать?»       Только через пять невыносимых минут телефон завибрировал: «Постараюсь. Порви их там всех».       «Нашел Тузика с грелкой».       В ответ пришел одинокий смайлик.       Темноволосая, обычно серьезная Алинка, увидев его с гитарой, захлопала в ладоши. Кир обнял ее за плечи, будто боясь, что она сорвется с места и прилипнет к Данилу. Как-то он спросил у друга, в курсе ли Алинка его ориентации. «Не мне такое обсуждать. Захочешь — сам скажешь». А Данил не рассказывал. Было даже забавно наблюдать за показной ревностью Кира. Кажется, Алинке это льстило.       Дальше все завертелось по стандартному сценарию: когда они пришли в 407-ю, поднявшись на этаж выше, Данила представили сивому, низкорослому хозяину — и он тут же забыл и имя, и фамилию (Иван Новоселов, Диван Новодворов…). Кира попросили «метнуться кабанчиком» за вином, Данил скинулся какими-то копейками на закусь и остался сидеть во все растущей компании незнакомцев, с которыми совершенно не хотелось общаться. В комнате пахло чипсами и чем-то мокрым, будто кто-то забыл сырое полотенце на стуле. Данил краем глаза следил за входной дверью, ожидая появления знакомого худого силуэта. Пара девчонок распушили хвосты, заметив гитару. Алинка демонстративно села рядом, отогнав их, как назойливых мух. Они перебросились малозначащими фразами об учебе, о «ревности» Кира, а потом был вопрос: «Дань, а ты сыграешь ту, тягучую?» Он улыбнулся, покивал, прикидывая, понравится ли Лешке…       Когда Данил уже наиграл пару простых Цоевских песен, больше распеваясь, нежели выкладываясь всерьез, и тайком изнывая от ожидания, в заднем кармане завибрировал телефон.       «Прости, не смогу вырваться. Дела нарисовались».       Позвоночник обдало ледяной волной. Вот и все. Очередной пустой вечер. Данил вцепился в пластиковый стаканчик с дешевым красным из коробки, которое притащил Кир. Даже не понял, кто сунул в руку это пойло. На языке стало кисло, возможно, на лице тоже, потому что друг посмотрел на него удивленными глазами. Данил отмахнулся, мол, все в норме. На следующую песню он решился только после второго стаканчика. Подумалось, что, раз самого важного слушателя все равно нет, то можно и отступить от правила.       Данил прикрыл глаза и запел, теперь в полную силу:       «Ничто уже не спасет, как рыбу затянет в лед,       Я понял, что все пройдет, ударив по тормозам…»              Данил не заметил, как стихли полупьяные разговоры, как кто-то шикнул на решившего побасить просьбой «подайте пива» парня, и что в комнате от стен теперь отражался только его голос. Он тянулся, становился выше, креп и разливался горестной волной. Пальцы сами собой находили аккорды, из груди рвалась боль, Данил жмурился, выпевая в пространство тоску:              «Твоя любовь словно свет, твоя любовь словно тьма,       Твоей любви просто нет…»              Заболело сильнее, глаза распахнулись, и он увидел потертый рыжий линолеум, а затем автоматически поднял взгляд на входную дверь, в которой уже не появится тот, кого Данил так ждал. Правая рука чуть не пропустила удар, левый мизинец мазнул мимо первой струны, благо, вряд ли кто заметил. Выучка не дала запороть конец песни. Данил допел, даже ушел на октаву выше на последнем припеве, но отвести в сторону взгляд не получилось.       За ним пристально следили холодные глаза. Безотрывно, будто хотели череп просверлить и увидеть все мысли, копошащиеся в голове. Бледные тонкие губы слегка приоткрылись, словно от удивления, которое никак нельзя показывать по-настоящему. По плечам побежали мурашки: в дверях пропахшей очередной студенческой попойкой комнаты, держа прозрачный стаканчик с красным вином, стоял прилизанный Гранин.