Осечка

      Правая рука устало легла на гриф, а левая упала на бедро. В голове шумело от аплодисментов, на которые Данил никогда не знал, как реагировать. В груди гулко отбивался ритм, куда быстрее песенного. От дверного проема, где в конце возникла пара женских силуэтов с таким любопытством на лицах, что стало ясно: заглянули без приглашения, отвлекла Алинка. Она коснулась локтя, и когда Данил повернулся, заметил не только ее: на стульях, на противоположной койке, даже на полу сидели люди. Они потихоньку отмирали, шевелились, передавали стаканчики с пивом и вином, но говорили вполголоса, не замечая, что уже не смогут заглушить певца. Алинка протягивала не выпивку, а, почему-то, свой телефон.       — Дань, я тут это… записала, правда, со второго куплета, — голос был таким виноватым, будто она в его почту залезла.       Данил уставился на потемневший экран, не понимая, чего Алинка хочет. Чтобы он пересмотрел, что ли? Да ни в жизнь. Он кинул настороженный взгляд на старенькую дверь и не увидел в проеме Гранина. В комнате юриста тоже не было. Зато рядом с Алинкой возникло синее пятно толстовки Кира.       — Д-дань? — робко спросила она, все еще ожидая реакции.       — Алин, нафиг. Мне не показывай, я от кринжа сдохну, — он отмахнулся и помотал головой, прикрыв веки.       «Какого черта тут понадобилось этому истукану?»       Хотя Данил и так знал ответ.       — Но себе я оставлю, — насупилась Алинка и повернулась к Киру. — Может, выложишь в группу вашего факультета? А то даже обид…       — Алин! — осадил Данил. — Меня здесь и так знают. Больше не надо.       Не хватало еще, чтобы слухи поползли дальше. И без того через Кира порой приходили приглашения в совершенно незнакомую тусовку. На многих друг бывал и сам, но все же такое отношение иногда порядком подбешивало. Хоть не пой.       Кир отобрал у девушки телефон и протянул Данилу вино:       — Не волнуйся, никуда не выложим. Не хочешь рекламы — не будет. Но я вообще не помню, когда ты в последний раз так пел. Тем более, такое. Обычно как-то… попроще.       Данил не стал пояснять, почему редко поет о любви. Он глотнул кислятины, поискал глазами что-нибудь закусить. Увидел тарелку с сухариками и, аккуратно поставив гитару к стене, двинул к столу. Когда соленый вкус перебил кислый, а хруст разогнал туман в голове, Данил, побурчав положенное «спасибо» в ответ на пару фраз из серии «круто поешь», сказанные женскими голосами, вернулся к Киру.       — Что тут забыл Гранин? — шепнул он другу на ухо.       Кир отстранился, в карих глазах мелькнула ирония, но быстро сменилась равнодушием:       — Он, вроде, тут живет.       «Ох, бля… За что мне все это?»       — На нашем?       — Да фиг знает. Алин, тебе налить?       — Ага. Дань, сыграй еще…       Данил прожевал сухарик, залпом допил вино и снова сел на стул. Только сейчас заметил, какой жесткий. Взяв гитару, без остановки выдал «Трассу Е-95», «Мои друзья» и «Беспечный ангел». Голова не хотела думать, он выбирал то, что всплывает в памяти и ложится на примитивный ритм. В конце «Арии» в комнату вошел терзавший его монстр: светлая рубашка, на сей раз не застегнутая под горло, рукава слегка закатаны. Воздух загустел.       «Еще и руки жилистые, да елки… Это, по ходу, «домашний лук». Конечно, он же, наверное, рассыплется, если майку с трениками наденет…»       Гранин тенью скользнул к столу, что-то взял из закуси и застыл в двух шагах от Данила. Истукан цедил винишко, не морщась, и что-то шепотом говорил какой-то полноватой брюнетке. Кто-то гаркнул:       — Давай что-нибудь веселое! Что все знают!       Данил кивнул, не глядя влево на белую рубашку, но назло разразился «Солнце, купи мне гитару», и только потом целой серией песен «КиШа». Кто-то полупьяно подпевал «Прыгну со скалы», а он уже не старался выдерживать тональность. Светлый силуэт промелькнул перед глазами. Горло похрипывало, Данил порядком вымотался. Нужно было попить. Отыграв «Проклятый старый дом» почти полностью молча, он сказал:       — Ребят, перерыв, — и поставил гитару в угол.       Какой-то рыжий парень подлетел с восторгами и типовым вопросом («Как ты так научился?»). Данил взглянул в восхищенные глаза, на россыпь веснушек на носу, узнал вайб первокура. И заметил флер, который выдает, что интересна тому вовсе не гитара: короткий жест, легкое касание локтя, чуть кокетливая интонация.       «Не до тебя, малыш».       Он ответил про музыкалку таким нейтральным тоном, что парнишка, по ходу, решил, что Данил гетеро, и свинтил в противоположный угол. А сам он даже не успел удивиться, насколько плевать на возможность склеить очередное безымянное тело. Пусть и смазливое. Быстро глотнув еще красного, Данил поискал глазами юриста. Опять пропал. В висках пульсировала боль вперемешку с кислятиной. Когда это вино кончится уже? Он заметил на столе пару неоткупоренных бутылок. Значит, не все потеряно. Но воздух в комнате можно было есть ложкой еще с того момента, как среди народа замелькала светлая рубашка. Оглядевшись, Данил увидел Кира, вьющегося вокруг Алинки с тарелкой с сыром. Он медленно подошел к другу и попросил присмотреть за гитарой.       — Не давай никому. Пойду подышу.       Кир кивнул. Данил знал, что с инструментом ничего не случится, это успокаивало. Вообще, пора уже завязывать с бесплатным концертом. Он вышел и повернул в сторону кухни: рядом была дверь на общий балкон. Замерзнет, конечно, быстро, но хоть проветрится.       В коридоре тоже тусил народ. Кто-то вышел из комнаты и болтал, кто-то двигал мимо. Данил прошел несколько дверей, учуял запах капусты, пережаренного лука и тухлых окурков и рефлекторно заглянул на кухню. У обшарпанной розоватой стены в непонятных пятнах, недалеко от ряда старых плит о чем-то переговаривались Гранин и низенькая блондинка. Ее обтягивающие джинсы смешно контрастировали с домашними, очевидно мужскими тапками. Данил замер у косяка из нездорового любопытства: девушка заискивающе улыбалась, а Гранин стоял с такой каменной мордой, что хоть на памятник. Юрист пару раз помотал головой, отвел глаза. И заметил Данила. Ноги самовольно отлипли от пола. Данил нахмурился и подошел к ним. Задрал подбородок и, не думая, спросил:       — А ты чего тут забыл вообще?       — Марк… — начала было девушка, но каменюга не отводил взгляд от Данила.       — Извини, я все сказал, Люд, — блондинка дернулась, издала невнятное «пф-ф-ф», развернулась на пятках, будто на каблуках, и быстро вышла.       Данил бы улыбнулся, если бы не серые глаза, из-за которых рот наполнился горечью.       — Ну, так чего? — переспросил он.       Гранин приподнял брови. Отмеренный по линейке сантиметр.       — Мимо проходил. Услышал завывания. Подумал, кота душат, — голос звучал до обидного ровно.       «Так и поверить недолго. Но я знаю, что врешь. А еще знаю, зачем ты здесь на самом деле».       — Ага, а сам челюсть еле удержал, не то бы упала, — и снова Данилу страшно захотелось высунуть язык. Уж в чем-чем, а в своей игре он не сомневался. Просто не превращал это в аттракцион для всех желающих, ходил не всегда и не всюду.       На лице Гранина не дрогнул ни один мускул. Юрист еле заметно пожал плечами, повернулся, в два шага дошел до стола и забрал оттуда недопитое вино. Чтобы не отвечать. Еще и глоток сделал ме-е-едленно так. Специально, наверное, решил побесить.       «Достал. Хоть бы на секунду повел себя по-нормальному. Ну, держись, козлина».       — Он не придет, — бросил Данил.       Крепкие пальцы сжали пустой пластиковый стаканчик. Вроде, лишь для того, чтобы выкинуть, но рука дрогнула. Данил заметил. В груди разлилось мрачное злорадство.       — Кто? — ровно спросил Гранин, дойдя до мусорки.       «К стенке приперли, а ты извиваться?»       — Может, прикидываться хоть на пять минут перестанешь? — Данил неосознанно шагнул вперед и хищно оскалился.       Гранин обернулся. Серые глаза стали ледяными.       — Ну, ты же не прекращаешь прикидываться его другом, с чего мне тогда что-то менять? — низкий голос говорил аккуратно, но сквозь фасад прорвались напряженные нотки.       «Наконец-то, блин». От того, что пробился через каменную маску, Данил почти в открытую обрадовался. Сумел. Теперь дожать.       — Я знаю его много лет. И по-человечески общаюсь, а ты, дай волю, слепил бы из него статую. И поклоняться начал. С жертвоприношениями, возлияниями, и что там еще эти древние мужики напридумывали.       Гранин слегка наклонил голову вправо и приблизился. Данил стоял с забытой на лице ухмылкой. Которая тускнела с каждой секундой.       — Много лет или мало, но ты ему не просто друг, — вкрадчиво сказал истукан.       Ледяной взгляд пронизывал насквозь. Данилу показалось, что летит в пропасть. Он схватил левое предплечье правой рукой, чтобы хоть как-то отгородиться от Гранина. Хорошо, что ноги удержали. Он знал, что перешел черту, но только сейчас всерьез испугался: а вдруг козлина как-то намекнет Лешке, или в лоб расскажет, что тогда?..       — Ты хоть понимаешь, что он не по парням? — язвительно процедил Данил, достав последний козырь.       Тонкие губы приоткрылись. В глазах мелькнуло что-то горькое, но тут же спряталось за ледяной щит. Гранин прищурился:       — А ты?       На кухню зашел какой-то парень, взял со стола алюминиевую кастрюлю, стал наливать воду. Истукан продолжал сверлить глазами. Два коротких слова шибанули по затылку. Крыть было нечем.       — Иди к черту, Гранин, — прошептал Данил сквозь шум крана.       — Тебя туда же, Мор-розов, — вполголоса ответил юрист, резко развернулся и широким шагом вышел.       Данил еле вспомнил, куда шел. Добравшись до балкона, вывалился за дверь, оперся ладонями о ледяной, припорошенный снегом парапет и шумно выдохнул. Ему будто дали под дых. Чего он вообще полез к Гранину? Сделал только хуже. Данил не чувствовал холода, смотря на заснеженную улицу, подсвеченную фонарями, и кусочек дороги, проглядывающий сквозь деревья. Лишь разогретые игрой пальцы кайфовали от таявшего снежка под ними. Как же Гранин бесил. Хотелось орать. Данил позволил себе измученно простонать вполголоса. Когда на балкон вышли две девушки с консервной банкой вместо пепельницы, он зашел обратно, запахнув рубашку.       Вернувшись в людную, душную комнату, Данил отмахнулся от просьбы «сыграть еще». И попросил вина. Рыженький первокур, снова набравшись смелости (или все от отчаянной наивности) подорвался, откупорил бутылку, налил… Вкус оказался куда приличней, сладковатым и терпким. Данил отпил и облизнул губы, перехватив взгляд серо-зеленых глаз. Парень что-то спрашивал о гитаре, приходилось отбрехиваться односложными «да ладно», «ничего особенного», «просто опыт».       «А ты?» — звенело на подкорке, пугая откровенностью. Да, он сам виноват, но какая же Гранин сволочь. Прекрасно ведь знал, на что надавить.       Люди слились в безликую массу, из которой периодически выплывали знакомые черты Кира и Алинки, вино разливалось внутри, подпитывая злость. Кто-то шутил, кто-то обсуждал преподов. Первокур все еще пытался разговорить, чуть не хвостом виляя. Пол стал мягче, но Данил не обратил на это внимания. Он заел сладость на языке солью сухариков.       «Какого черта ты вообще сюда явился? Морда каменная, весь из себя… Рубашка эта бельмом маячила…»       Он схватил гитару, бухнулся на стул, ударил по струнам и завис, забыв, что хотел сыграть. В итоге в голове всплыл только «Танец злобного гения». Данил допел, похрипывая, с помощью нестройного хора зрителей. Легче не стало. Нужно было что-то сделать. Он неуверенными руками убрал гитару в чехол и, сказав первокуру: «Погоди», — подошел к Киру.       Друг оценил его вид и улыбнулся.       — Где он живет? — тихо спросил Данил.       — Кто?       — Гранин.       Кир поднял брови, Алинка рядом замерла, разглядывая его.       — Я без понятия. Тебе зачем?       — Кто-нибудь знает, Гранин в какой комнате? — гаркнул Данил.       Разговоры стихли, но быстро возобновились. От окна раздался женский голос:       — В 318-й он, — сухой тон плохо скрывал горечь. Данил повернулся и увидел ту самую блондинку, кажется, Люду. Он оскалился и благодарно склонил голову. Подняв глаза, заметил на лице девушки тень злорадства. Видно, подумала, что будет мордобой.       Кулак почесывался, но по другой причине. Импульс подталкивал дойти до конца, постучать в чертову комнату чертова Гранина. У него, наверное, и дверь вся с иголочки. Блять. Остатки робости и здравого смысла он решил смыть глотком из новой бутылки. Данил забрал ее со стола и двинул на выход.       — Дань! — окликнул Кир. — Ты чего удумал?       — Я быстро, — буркнул он. — Гитара на тебе.       — Даня… — раздался за спиной женский голос.       Но Данил только отмахнулся.       Идти по размякшему полу было даже приятней, чем по обычному. Пока спускался по холодной лестнице, он сделал еще глоток. Надо же, Гранин на его этаже, просто крыло правое. Данил шел мимо вереницы дверей, из-за которых порой слышался шум: кто-то болтал, кто-то смотрел кино на ноуте или компе, где-то — тишина. В коридоре пахло знакомой смесью сырости и прогорклого масла с кухни. Данил дошел до обычной темной двери с наклеенными желтыми цифрами. Такая же, как у него. Никаких иголочек.       Данил прислушался: тихо. Может, его и нет. Или сидит, вперся в очередную книжку на латыни. Или… Лешке сообщения строчит. «А ты в курсе, что Данил по тебе сохнет? Скажи, бред? Приходи завтра, обсудим, посплетничаем». Он помотал головой, пытаясь выгнать дурную мысль. Взглянул на позолоченные цифры «318», выдохнул и дважды тихо постучал.       Секунда, вторая. Ожидание оглушало. Данил чуть не рыкнул и занес кулак, чтобы долбануть со всей дури (хоть на двери отыграться, раз хозяина нет), но тут заскрежетал замок. В светлом проеме возник чертов Гранин. Он придерживал дверь, рубашка расстегнута, а под ней — такая же белая футболка.       «Ангелок на минималках, блять».       Серые глаза оглядели его, тонкие губы скривились.       — Чего тебе?       Данил втянул воздух, тыкнул в грудь истукана бутылкой, которую держал за шейку, и выпалил:       — Не договорили, — в голосе хрипотца мешалась с отчаянным упрямством.       Перехватив бутылку, Гранин отобрал ее аккуратным, размеренным жестом. Словно ничего особенного не происходит. Будто к нему друг зашел раздавить бутылочку, а не полупьяный Данил явился выяснять отношения. Но из проема не отошел.       — Тебе бы голову прочистить. Проспаться, — низкий голос констатировал факт.       — На том свете отосплюсь, открывай давай, легионер недобитый.       Гранин вдруг ухмыльнулся. Уголком губ, всего ничего, но Данила ошпарило.       «Говорящая мартышка тебя развеселила?»       Щеки нагрелись. Мысли суетливо закопошились в голове, но дверь все-таки распахнулась. Данил вошел в проем, сделал по инерции еще пару шагов и даже не заметил, как за спиной Гранин аккуратно закрыл комнату. Потому что от обстановки начал трезветь.       Жилье Гранина было похоже на матросскую каюту: отдраена и убрана по уставу. На полке ряд книг, постель безупречно застелена, вся одежда, по ходу, в шкафу, потому что на стульях ни одной майки. В отличие от привычки Данила, который иногда шутил про себя, что «лучший шкаф для одежды — это стул». У окна стоял светлый стол с раскрытым ноутбуком. Только там был намек на бардак. И то больше пародия: несколько книг, лежащих неровной стопкой, и пара тетрадей. Судя по всему, Гранин действительно что-то читал: настольная лампа горела параллельно с верхним светом. Над кроватью, застеленной серым пледом, — карта Римской империи. Ну, разумеется. Даже пахло… чем-то апельсиново-древесным, будто духами набрызгано.       «Пижон».       Осмотревшись, Данил заметил: койка одна. Гранин жил без соседей. Везучая же скотина… Или богатая, поди пойми.       — Ты похож на бешеного хомяка, — острый голос вывел из ступора.       Данил резко оглянулся: Гранин так и стоял у двери. Прилизанный, с ледяными глазами.       — А ты, по ходу, в музее живешь! — огрызнулся Данил. — Тут, видать, даже пылинки падают строго по расписанию. От такого и вздернуться недолго.       Гранин молча прошел к окну и, поставив вино на стол, аккуратно сложил тетради, убрал подальше от бутылки. И неторопливо стал застегивать рубашку.       «Значит, я хомяк. Не мартышка», — мелькнула нелепая мысль.       — Чай, наверное, пьешь из сервиза и отставив мизинчик, — не отступал Данил. — Самому-то не противно?       Истукан закончил с пуговицами, одернул ткань, обернулся и снова чуть наклонил голову вправо:       — Сказал чувак, вломившийся ко мне с бутылкой. Теперь истерику устроишь, потому что дизайн подкачал?       Щеки совсем запылали. Остатки разума твердили, что он здесь не к месту и вообще обнаглел, а заглушить их оказалось нечем: чтобы добраться до вина, нужно было пройти мимо Гранина. Так что оставалось давить тему до конца. Он, что, приперся лишь для того, чтобы сбежать, поджав хвост? Ну уж нет.       — Да по берлоге же все про тебя ясно! У меня, по крайней мере, в груди сердце, а не… гранитная плита, — процедил Данил, только в конце поняв, что прицепился, по факту, просто к фамилии.       — Слышал я. Ты там всю душу наизнанку в-вывернул, — голос дрогнул. На йоту, но это резануло по ушам. Гранина торкнуло по-настоящему, выходит… Но серые глаза сощурились, не дав додумать. — Хочешь, чтобы пожалели? Или надеялся, что он услышит?       Данил упрямо мотнул головой и выпалил на автомате:       — Не-а. Я спел как раз потому, что его не было.       «Какого черта я перед тобой оправдываюсь?»       Гранин вдруг прикрыл веки. Будто обдумывал новые данные.       — Сервак засбоил? — ухмыльнулся Данил. Серые глаза распахнулись, но в них не было знакомого ледяного налета. — Я не пою напоказ, знаешь ли. И не такой, как ты, со своей латынью, умничаньем и жизнью по линейке. Думаешь, его это впечатлит, что ли? — он обвел ладонью комнату вместе с истуканом.       Гранин вдруг вздохнул, отошел к кровати и сел. Спина все такая же прямая, рубашка застегнута под горло, но на лице — легкий налет усталости.       — Вроде, не идиот, а бред несешь. Как ты вообще себе представляешь задачу: впечатлить Солнце? — ровно спросил юрист.       Данил застыл. Странный вопрос какой-то. Захотелось узнать, при чем тут это, но Гранин потер пальцами лоб, отвернулся к темному окну и продолжил:       — Оно светит себе, и все. А ты, как ни вертись вокруг, получишь строго отмеренную дозу тепла. Потому что орбита заранее предписана.       Данилу послышались горькие нотки в низком голосе. Стоять и слушать стало сложно. И потому, что в голове прояснилось, и потому, что смысл метафоры был слишком прозрачен. А еще этот каменюга умудрился в двух словах описать все его чувства за последние годы.       — Говоришь, у меня жизнь по линейке? — повернулся к нему Гранин. — Ты когда-нибудь замечал, что у него… тоже, в каком-то смысле? Если считает тебя знакомым — то есть границы. Он их никогда не перейдет, ему даже в голову не придет ведь…       Гранинская правота начала сводить с ума. Данил медленно прошел к столу, цапнул бутылку и отпил. Злость уже испарилась, уступив место тупому отчаянию. Садиться рядом не хотелось, он бухнулся на стул. Хоть не такой жесткий, как у этого… Новостремова, или как там его. Язык подсластило, но легче стало только уставшему горлу.       — Быть близким другом еще веселее, — вполголоса сказал Данил. — Я про всех девчонок знаю… знал, — поправился он, вспомнив поведение Лешки на каникулах.       Гранин хмыкнул, поджав губы. Данил, не думая, протянул бутылку. Юрист напряженно взглянул на него, но, не заметив подвоха, взял и отпил.       — Ничего такое, — мягко проговорил низкий голос. Внимательные глаза снова изучали его. — Мы оба идиоты.       Данил кивнул и с удивлением увидел протянутую обратно бутылку. Он взял ее за шейку, мазнув неловко по длинным пальцам. Теплые. Данил глотнул и сказал:       — Даже когда все понимаешь, все равно паршиво.       — Потому что надежда — бессердечная сука.       — Ого, ты и материться умеешь?       — Морозов, заткнись и вино дай.