Осечка

      Непонятно, как все так завертелось. С каких пор враг — единственный, кто смог понять? Даже больше, чем Кир… С каких пор Гранин перестал откровенно бесить? С каких пор Данил чувствовал, что этот парень не опасен? Злость растворилась, как краска в воде, и то, что осталось, вызывало оторопь. Походило на зачатки уважения, но полностью понять ощущения не получалось: вино бродило в венах, размягчая мысли.       Он передавал бутылку еще несколько раз, сам не забывая отпивать. Оглядел карту Рима над кроватью, думая, что никогда не знал, насколько большой была империя. Но молчал на эту тему: признаваться в том, что не шарит, стремно. Гранин то смотрел в окно, поворачивая лишь голову вполоборота, то протягивал вино, то спрашивал что-то («Ты вообще воду хоть иногда пьешь?»). Данил беззлобно парировал («А ты молчать умеешь?») — и полировал сладостью отзвуки на языке. Он чувствовал легкое тепло, охватившее уши и шею, изредка поводил плечами при взгляде на почти неподвижного Гранина. Через какое-то время юрист все-таки зашевелился, как в замедленной сьемке: неторопливо расстегнул пару верхних пуговиц. Ворот белой футболки наполовину скрывал ключицы. После очередного глотка Гранин подвернул рукава выше, вызвав новый приступ зависти. Данил взглянул на свои давно загрубевшие пальцы. Вся его сила — в запястьях и предплечьях. Он тоже подвернул рукава клетчатой рубашки, чтобы не мешались.       «Я, наверное, реально зря приперся… и долго уже тут торчу. Или нет?»       Вино подсушивало горькие кляксы в груди, прибавляя уверенности и спокойствия. Желудок сжался от смеси ощущений. Вдруг заурчало. Громко и капризно. Юрист взглянул на него и ухмыльнулся. Почти как нормальный человек, пары сантиметров не хватило для искренней улыбки.       — Есть похавать? — скомкано спросил Данил. — Я с обеда…       — Пьешь.       — Херь не неси. Как бы я тогда играл… — Данил осекся: опять оправдывается. — И вообще, нет хавки — так и скажи, чего…       — Ладно, Клэптон российского разлива. Бутер будешь?       Данил кивнул:       — Могу хоть чистый мазян из упаковки.       — Я не настолько нищий, — отрезал низкий голос. Гранин встал, поставил бутылку на стол и медленно подошел к холодильнику, спрятавшемуся у двери. Сразу и не заметишь. Рядом — маленький обеденный стол. Чайник, но плитки, вроде, не было. Данил сначала следил за светлой спиной, но уставший взгляд размазался по стене, а затем он отвлекся на освещенные настольной лампой книги: Овидий, пособия по римскому и международному праву, какой-то тоненький Катулл… Тетради, лежащие на углу, все были как на подбор: темно-синие, толстые, в мягкой обложке. Под копирку.       «Как он в них не путается?»       Белый силуэт не дал порассматривать подольше: рядом со стуком опустилась тарелка с четырьмя бутербродами. Простые: батон и докторская.       Данил буркнул:       — Пасиб, — и отхватил сразу треть. Он и не подозревал, насколько проголодался. Знакомый вкус напомнил о лете: Ба на даче всегда делала бутеры именно с докторской, когда не было времени готовить. Только еще помидору сверху… Сладость вина исчезла, в голове немного прочистилось.       Низкий голос вернул в реальность:       — Над тарелкой ешь, — тон строгий, как у воспитателя в детском саду. — Еще крошки по всему столу после тебя…       — Да е-мое! — взорвался Данил. Он схватил тарелку, вскочил со стула, шагнул к кровати и сполз по ее краю прямо на лежащий рядом коврик. Тапки юриста маячили справа синим пятном. — Во-о-от, будешь отсюда выгребать, — протянул он. — Зануда, блин.       — Ты больной, — констатировал Гранин.       — Я такой, каким тубу нукогда не стать, — пробубнил Данил с набитым ртом. Он вытянул ноги и оперся спиной на кровать, устроив тарелку на коленях. От выходки даже развеселился.       — Не больно-то и хотелось, — парировал юрист.       — Запить дай, — добродушно попросил Данил. По телу разливалось приятное ощущение, настроение стало благостным. Как будто он не в келье у каменюги сидит, а… с Киром тусит.       «Смешно».       Гранин протянул бутылку. Данил взял дрогнувшей рукой, задел на стекле что-то теплое, не придав значения. Сделал большой терпкий глоток, наконец дожевал и взглянул вверх. Силуэт юриста напоминал памятник. Вид снизу. Острые колени, темные джинсы, ладони на сером покрывале. Снова смотрел в окно, будто там ему медом намазано.       — Гра-а-анин, — хитро позвал Данил.       Темная голова повернулась влево и неторопливо наклонилась. Взгляд нейтральный, не разящий льдом.       Данил кивнул на пол:       — Садись. Гостем будешь, — ухмыльнулся он.       Брови приподнялись:       — Мне делать нечего?       — А у тебя что, наполеоновские планы горят? Через час мир спасать? — продолжал скалиться Данил. В нагретой груди катался задорный мячик: так и подмывало сбить программу, хоть немного вывести эту точную машину из привычной колеи.       Но Гранин не шевельнулся. Правда, и взгляд не отвел, рассматривая его как какого-то странного зверька. Дикого, но любопытного. Которого то ли приручить, то ли вивисекцию провести. Чтобы изучить механизм работы мячика, скорее всего.       — Сади-и-ись давай, — с нажимом сказал Данил, поставив вино слева и хлопнув правой ладонью по ковру. — Или даже такую фигню сделать слабо, потому что не по графику?       Тонкие губы приоткрылись, выпуская легкий вздох. Юрист пожал плечами, почему-то посмотрел в потолок, затем зашевелился и аккуратно сполз. В груди Данила разлилось самодовольство. Гранин тоже откинулся на кровать и, покосившись на него, медленно, будто сомневаясь, вытянул ноги.       — И зачем? — сухо спросил низкий голос.       — Затем, что ты так никогда не делал, — безапелляционно заявил Данил.       Гранин открыл, было, рот, но слушать очередную шпильку не хотелось:       — Знаю, что нет. Не парься. На, — он отдал еду.       Юрист взял и задумчиво посмотрел на бутерброды. Неторопливо подобрал один длинными пальцами, откусил и стал пережевывать, стараясь держать над тарелкой.       «А теперь пора и мизинец отставить…»       Данил нахмурился и забрал тарелку.       — Эй! — возмутился Гранин.       — Так ешь. Как обычные люди. И оглядись, что ли. Ты ж ни разу комнату с такого ракурса не видел. Хотя не, стоп!       Данил поднялся на колени и поставил бутеры на кровать под гранинское «офонарел?» — пришлось даже палец к губам приложить:       — Т-с-с-с. Не дергайся, ничего там не свалится. Все под контролем, — ухмыльнулся он.       Но встать на ноги с колен оказалось чуть сложнее: усталость прибивала к полу. Или все же дело было в вине. Выпрямившись, Данил пошарил взглядом вдоль стены у двери. Найдя, ровным шагом по приятно мягкому линолеуму дошел до места, обернулся на юриста, сказал:       — Вот теперь посмотри, — и выключил люстру.       Настольная лампа нарисовала яркое пятно на гранинских тетрадях, а дальше свет рассеивался, превращая зеленые стены в темные, почти черные. Контуры штор, серого подоконника стали зыбкими. Данил вернулся к кровати и неловко опустился рядом со светлым силуэтом, случайно пошатнувшись вправо и скользнув своим плечом по чужому. Рукав задрался, он одернул и поднял взгляд на Гранина.       Юрист медленно пережевывал бутер, смотря на стол, затем прошелся глазами по стене с полкой напротив кровати, которую Данил счел откровенно пустой — ни картинки, ни фотки, лишь темная зелень краски и ровный ряд книг. Кожа Гранина казалась теплее в желтом свете лампы, челюсть — острее. Проглотив кусок, юрист быстро облизнул подсохшие губы. Профиль с прямым носом выглядел высеченным из мрамора, только почему-то не мертвого. Наоборот.       «Живой мрамор. Такое бывает? Бля, я фигню думаю».       Осмотрев пространство, сделав полукруг, Гранин взглянул в упор. Левая половина лица оказалась в тени, но впервые Данил сумел охватить его целиком. Обычно задавака воспринимался кусками: ледяные глаза, тонкие губы, приподнятые брови. Низкий голос, подначивающий и раздражающий до колик. А сейчас Данил видел перед собой слегка захмелевшего, внимательно смотрящего парня с идеальной прической и румянцем на освещенной щеке. Поразительно: ни льдинки, ничего противного, в глазах — спокойствие и любопытство. Данил засмотрелся. Или это время растянулось, как пережеванная резинка.       «Вино все-таки в кон. Наверное, не зря приперся».       — …старье? — спросили тонкие губы.       Данил хмыкнул, пытаясь переключиться с времени на слова.       — Почему ты играешь столько старья? — переспросил Гранин и откусил бутер.       Это напомнило о тарелке на кровати. Данил отвернулся, встал на колени и забрал ее. Чтобы Гранин не тянулся, отставил влево, дальше бутылки, и только после этого взял еду. Но есть не стал, снова вперившись взглядом в точеное лицо. Серые глаза ждали ответа.       «Отец слушал», — чуть не выпалил он, вовремя прикусив язык. Не хватало еще о тяжелом детстве рассказывать. Под звуки скрипки, как в хреновом кино.       — Рос на этой музыке. И играть просто, — скупо ответил Данил, чувствуя, как холодеет вокруг сердца.       Гранин чуть сощурился. Может, догадался, что он не договаривает. Но уточнять ничего не стал. Лишь руку протянул. Данил отдал бутылку и, наконец, откусил бутер. В груди закололось что-то неуютное, захотелось еще поговорить. О чем угодно, но не об отце. В голову с ходу пришла только одна тема, Данил быстро проглотил большой кусок и спросил:       — Когда ты понял?       — Что? — уточнил Гранин, наконец-то не глядя на него, стряхивая крошки с рубашки широкими взмахами.       — Что он… ну, как Солнце?       «Деби-и-ил, нашел что ляпнуть».       Данил не шевелился, ожидая, что юрист сейчас переведет стрелки на него, или прямым текстом пошлет. И прав будет, так-то.       Но Гранин просто перестал отряхиваться и откинулся на кровать. Его глаза снова стали что-то выискивать на потолке. Подбородок приподнялся, подчеркивая острую линию челюсти.       — Второй факультатив в ноябре. Вергилий. Леша тогда пошутил про «земную жизнь пройдя до половины»… — низкий голос стал тише, будто их могли подслушать.       — Чего? — поднял брови Данил. Задорный мячик дал о себе знать. Можно сбить программу еще чуть-чуть.       Гранин резко повернулся. В зрачках на сей раз — снисходительность.       — Есть Вергилий — реальный поэт, а есть персонаж.       — Чего? — повторил Данил с максимально тупым выражением.       — Данте. «Божественная комедия», — широкие брови нахмурились. — Забей. Ты реально тундра.       — Да знаю я, — нагло ухмыльнулся Данил. — Читал. «Я очутился в сумрачном лесу, утратив правый-левый-средний путь, нужное подчеркнуть». И бла-бла. Нудятина та еще, хотя пытки ничего такие. А ты повелся.       Мячик скакал по груди, заразительно хихикая.       Гранинские брови приподнялись, он чуть улыбнулся. Махнул свободной рукой, но бутер доел в полном молчании. Данил вспомнил о своей еде.       — Расскажи. Я заткнусь и тоже поем, — серые глаза испытующе посмотрели на него. — Да правда. Ну?       Гранин сделал еще глоток — взгляд Данила скользнул по кадыку, а потом ниже: рубашка, чуть выступающие из-под ткани ключицы, красное пятнышко под кромкой воротника футболки. Посадил вином. Данил ни слова не сказал, еле сдержав оскал. Если когда-нибудь выяснится, что у юриста бывают дырки на носках, он будет ржать до колик. Данил радостно отхватил кусок бутера и принялся быстро жевать.       Но тут раздался низкий голос:       — Я подумал: будет с кем поговорить. Со мной же парни только по делу обычно. Кому курсач, кому что… А тут… — Гранин смотрел в стену, рассказывая ей ровным тоном. — Он же интересный просто сам по себе. И ничего показного нет. Не навязывается. Хорошие выводы делает. Точку зрения отстоять может. Мы после семинара задержались… Короче, я уже тем вечером все проанализировал и понял.       Данила резануло это «мы». Но он только переспросил, доедая:       — Что понял?       — Что он гетеро. Выше головы не прыгнешь.       Данил кивнул. Тупая тоска издевательски напомнила о себе, плотнее оплела грудную клетку. Он протянул руку и дождался, пока прохлада бутылки ляжет в ладонь. Сладкий вкус смешался с колбасой. Стало сытнее, но не проще.       «Я зря об этом. Лучше бы о самом Гранине, о латыни, о чем угодно, но не о…»       — А ты? — в низком голосе слышалось напряжение. Будто открыто показать любопытство нельзя. — Когда… понял?       Данил посмотрел на полегчавшую бутылку. Вина оставалось на донышке. Вспоминать в деталях не хотелось. Да и как тут объяснишь? «Он просто постепенно пролез ко мне под кожу, а я уже лет с 12 знал, что девчонки мне не интересны…»       — Девятый класс, — скупо ответил Данил, стукнув донцем по линолеуму. — И с тех пор…       — Знаю, — неожиданно мягко сказал Гранин.       — Задалбывает.       — Да.       Молчание не тяготило. Сидеть вот так, доедая, было приятно. Спокойно. Грудь постепенно отпустило. Данил не заметил, когда кончились бутеры, — просто отодвинул подальше влево пустую тарелку. Он оглядывал темную стену, книги на полке, шкаф в углу — всю эту «жизнь по линейке». Крепкая рука уже не просила бутылку, Данил повернулся и посмотрел на мраморный профиль. И вдруг понял: если Гранин даже бутер на полу не мог съесть без предварительных уговоров, у него же ни шага в сторону…       — У тебя парни-то были, легионер? — ляпнул он прежде, чем сработал рефлекс прикусить язык.       Лицо медленно повернулось, серые глаза посмотрели с непонятным выражением. Но никакого ледяного щита. Затем Гранин опустил голову и стал стряхивать крошки. Невидимые и нескончаемые. Данил следил за жилистыми руками, заметил напряжение на крепкой шее, желвак на челюсти. Юрист зубы сжал. Может, до боли.       «Должны бегать не только девчонки, — пришло в голову. — Нелогично ведь. Парни тоже должны. Подходить, в рот заглядывать, вилять жопой. Потому что ты же вон какой… Как не подойти? И красивые. Твоей категории. Которая никогда не снизошла бы до…» — Данил сглотнул, чувствуя, как нагреваются щеки.       Смотреть на отряхивания стало невыносимо. Он потянулся медленно, будто сквозь вату, и коснулся левого плеча Гранина. Кончики пальцев, потом ладонь. Показалось, или юрист вздрогнул? Данил быстро убрал руку, но Гранин все-таки прекратил суетиться и снова посмотрел в упор.       «С хера ли ты такой красавчик?»       Он почувствовал, как время опять растягивается, как согреваются кончики пальцев. Понял, что не знает, сколько секунд, минут или часов смотрит в потемневшие глаза, видя в зрачках непривычно грустный оттенок. Выражение лица было простым и затягивало в пугающую глубину. На сей раз никто не собирался сверлить его череп. Наоборот, свои мысли показывал. Стало даже неловко.       Данил не выдержал, отвел взгляд, зацепился за свои темные джинсы. Зачем-то попытался сунуть левую руку в карман и на полпути передумал.       — Ну, давай, скажи, что за ручку не держался и в кино не целовался, — по привычке спрятался он за подколкой.       — С девушкой, — хрипловато ответил юрист. — В школе еще.       — И как? — ухмыльнулся Данил. Он повернулся всем корпусом и уткнулся локтем в кровать. Подпер висок горячим кулаком, демонстративно приготовившись внимать.       Но Гранин не поддержал игру, не глядя на него.       — Никак. Вел себя, как положено, но…       — Ну да. Но с парнями я не понял, у нас же есть…       «Тебе даже делать ничего не надо. Просто прийти на тусовку. Сами напрыгнут».       — Я много учился, — ответил юрист стене или книгам. — Не до… отношений было. Второй курс экстерном сдал, чтобы дали вот… — Гранин обвел рукой комнату. — Да и парни… Хотя, нет. Все вокруг. Думают, я натурал.       «Ну да, тебе вон сколько девчонок признаются. А я и забыл, что ты на год младше. И что же, парнями нецелованный? Охренеть… Это, будь Лешка хотя бы бишкой, то первый мог быть с ним…» В груди остро заскреблась ревность. «А Лешка бы точно учуял, ведь такое считывается на раз-два. Первый поцелуй — и все, вот вам романтическая херь на блюде. Кушать, блять, подано».       Данил исследовал профиль Гранина, пытаясь представить реакцию Лешки. Такое, наверное, льстит. Взгляд юриста, блуждающий по комнате, все-таки вновь остановился на нем.       — Чего?       «Нельзя этого допустить». Сердце рвануло вперед ретивой лошадью.       — Жаль, конечно, — туманно ответил Данил, роняя огненный кулак на плед за светлой спиной.       Гранин вопросительно хмыкнул. Брови приподнялись.       — Вина мало, — пробормотал Данил, похрипывая. — Знал бы — еще принес.       — Решил надраться на моем ковре? — почему-то спокойно проговорил низкий голос. На тонких губах заиграл намек на грустную улыбку.       Сердце бухало в груди, пульсация отдавалась в ушах.       Данил мотнул головой и придвинулся. Мячик подначивал. Шаг — и в пропасть.       «Камикадзе. Кто-то меня так уже называл».       — Было бы проще, — прошептал он, взглянув в серые любознательные глаза. — А так убьешь. Но хоть не забудешь…       Юрист нахмурился и чуть наклонился, наверное, чтобы лучше уловить его бормотание.       — Что именно? — еле расслышал Данил.       Резко выдохнув, он вцепился в теплую шею правой рукой, а левой схватил подбородок оторопевшего Гранина и, потянувшись вверх, сухо чмокнул тонкие губы. Секунда, за которую в мыслях пронеслось: «А теперь по зубам». И за которую он успел ощутить вкус пламени.       Гранин дернул головой назад, сбросив ладонь с шеи. В левое плечо больно ткнулся кулак:       — Рехнулс-ся?! — на последней «я» низкий голос сорвался в сип.       Данил не ответил, отшатнувшись, быстро убрав руки и сжав кулаки.       «Ну, все, можешь бить».       Он зажмурился, инстинктивно подняв плечи. Тянулись резиновые секунды, сердце продолжало колошматить по ребрам, но новая боль все не прилетала. Шум в ушах постепенно унялся. И — ничего. Совсем.       «Хоть матом покрой, что ли…»       Не сразу Данил решился открыть глаза.       Будь кожа Гранина действительно каменной, по ней змеились бы трещины. Юрист смотрел невообразимым взглядом. Вместо ярости в широких зрачках читалось нечто очень болезненное. Щеки на обычно мраморном лице алели. Нижнюю губу Гранин закусил.       «По ходу, я тебе резьбу основательно сорвал».       Он услышал громкий натужный выдох, будто юрист толчком что-то выгнать из груди пытался. Может, застарелый кошмар, потому что боль не испарилась из темных глаз. Что делать теперь, Данил не представлял. Драка была бы понятнее: пара синяков, разбитая губа… И долг за украденный первый поцелуй уплачен.       Данил виновато опустил голову. Не зная, куда себя деть, суетливо завозился, пытаясь встать, и прохрипел не своим голосом:       — Лучше мне свалить, наверное…       Тут на грудь легла тяжелая рука, скрутила рубашку.       Сердце ухнуло и застыло.       «А, значит, сейчас».       Ткань затрещала от рывка, когда Гранин подтянул к себе. Данил опять зажмурился — и чуть не задохнулся. Кулаков не было — на затылке возникло что-то теплое, а из тьмы на него набросились огненные губы.