Осечка

      Горело вокруг и в груди, но Данил не открывал глаз. Ладонь пекла затылок, сладковатый винный запах подпалил ноздри. Сердце отбивало точки по ребрам. Губы Гранина целовали его приоткрытый парализованный рот. Руки Данила лежали на теплой, часто дышащей груди. Покорные, неподвижные. Мозг не успевал улавливать все неловкие, торопливые, нескончаемые поцелуи.       Пошевелиться не приходило в голову. Размякшее тело выжидало, пока Данил сориентируется.       Гранин, похоже, отыгрывался за воровство, откровенно пользуясь ситуацией. Огненные губы захватывали его верхнюю — настойчиво, влажно — и переключались на нижнюю, не дожидаясь реакции. Будто на нее плевать, или будто нужно урвать как можно больше за короткий срок. Никаких сомнений, церемоний… Никаких осторожных исследований и привыкания. Какое там…       Воздуха не хватало — его выжгли тонкие губы. Рука Гранина отпустила ворот его рубашки только для того, чтобы сжать правое плечо.       «Что, бля, происходит?» — нога дернулась, пальцы на крепкой груди шевельнулись. Тело постепенно очухивалось, Данил попытался сомкнуть губы. Гранин заметил и сдвинул ладонь с плеча на спину, обхватив плотнее. И тогда Данил почувствовал: рука подрагивает.       Рот сам собой растянулся в ухмылке, по позвоночнику пронеслось непривычное самодовольство. Пока юрист целовал его верхнюю, Данил еле качнул головой, умудрившись отстраниться на сантиметр. Его тут же притянули обратно, но он успел глотнуть немного воздуха, шепнуть:       — Думаешь, сбегу? — и чуть прикусил тонкую нижнюю губу.       Гранин еле слышно хмыкнул, замер всего на секунду, и, шумно выдохнув, попытался продолжить бесконечную серию безответных поцелуев. Но Данил встрепенулся, придвинулся и перехватил инициативу, начав посасывать укушенное. И оказалось, что вкус обжигает и затягивает. Что к вину примешалось что-то неуловимое и солоноватое, наверное, чисто Гранинское. И что тот на лету учится: уже через пару секунд с его губами играли, настойчивым эхом повторяя ласку. Без остановки. Поцелуй превратился в душный, огненный вихрь.       «Он меня вместо вина пьет… Да не. Прям бухает».       Сердце билось в горле, висках, венах на шее, в груди, казалось, даже в кончиках пальцев. Которые жадно вцепились в белую рубашку. Автоматически, помимо осознания Данила. По телу разливалось новое чувство: восторг. Этот безупречный красавчик, который в жизни бы на него не взглянул, сейчас полностью зависел от его губ. И целовал так отчаянно, будто через минуту — расстрел. С Гранина штукатуркой слетело все наносное, а то, что осталось, шокировало и манило.       Данил ликовал. Упиваясь поцелуем, заметил, что дрожь в руках юриста уже унялась. Но задорный мячик в груди подбил похулиганить. Он поддался и провел языком по нижней губе, а затем, улучив момент, скользнул в рот. И услышал сиплый выдох. Вот только не рассчитал, что сам опьянеет от вкуса пламени, от того, как ловко вдруг ответил Гранин. Показалось, пол испарился. Ладони Данила проскользили выше, по плечам и напряженной шее, левая рука задела застывшие от геля волосы. Он злорадно зарылся пальцами в идеальную прическу, разрушая остатки непробиваемой картинки, сильно ероша и изучая затылок. Ему нафиг не сдался мраморный Гранин. Он пьянел от другого парня — настырного, голодного и, черт возьми, вкусного. Вот, кто был нужен сейчас. И хотя бы чуток воздуха — их поцелуй впитал все крохи кислорода вокруг.       Данил осторожно прекратил игры с языком и, убрав ладонь с жестких волос, чуть оттолкнул левой рукой грудь, стараясь отклониться. Юрист продолжал наступать — пришлось мотнуть головой, чего тот не ожидал. Данил глубоко вдохнул, по-прежнему жмурясь. В мозгу прояснилось, он глухо хохотнул:       — Воздух нужен хоть иногда, садюга.       Хватка на миг ослабла, теплое тело отдалилось. Послышался шумный вдох, будто юрист и сам только вспомнил о существовании легких. Данил распахнул глаза — и еле удержал на месте челюсть: на него, глубоко дыша, смотрел взъерошенный брюнет в перекошенной, немного мятой светлой рубашке. С глазами цвета мокрого асфальта, розоватыми щеками и расплывшимися в широкой, шальной улыбке алыми губами.       «Пиздец», — резануло по груди.       — Ты сам полез, — усмехнулся низкий голос.       Данил вылепил сиплое «ха» из остатков дыхания. Он не шевелился, на губах тлел след былой ухмылки. Легкие забыли, что хотели кислорода. Видеть юриста без маски оказалось почти невыносимо. Никогда, ни в одной из вселенных ему не перепал бы даже короткий чмок от такого парня. Да какой, к черту, «чмок» — руки бы не подал… Происходящее отдавало бредом. Грудь спирало. А цепкие руки уже торопливо тянули к себе его тело. Хоть бы полсекунды паузы… Данил, зажмурившись, неловко уперся обеими ладонями в плечи Гранина, одновременно глотая воздух. Юрист продолжал упрямо тянуть, он — отталкивать. Чушь какая-то, игра в «пусти — не пущу», что ли? Наверное, со стороны выглядело совсем нелепо. Из солнечного сплетения вырвался низкий, хриплый смех. Пьяный, безбашенный и слегка нервный. Данил замотал головой, махнул левой рукой где-то у уха.       — Да погоди, Марк!.. — хохоча, выпалил он. — Куда я денусь за три сек…       Его отпустили так резко, что Данил отшатнулся и выкашлял «-унды». Он заметил, что взмокла спина. Ткань пятнами прилипла к коже, без теплой руки на лопатках было прохладно. Почему его больше не тянули? Что он такого ляпнул? В темноте по векам пронеслась картинка: вот Гранин встает, приглаживает волосы, рубашку одергивает, отряхивается и говорит что-то сухое. «Хватит, тебе пора». Или: «Свали». Или в лоб: «Шел бы ты нахрен со своими домогательствами, Мор-розов». Без разговоров. Потому что такой, как Марк, не удостоит плебея объяснениями.       «Марк».       Глаза сами распахнулись. Отстранившийся растрепанный брюнет пронизывал взглядом. Но в нем не было злости — Данил чуть в полный голос не выдал: «Фух». Получилось только издать короткий сип. Алые губы юриста недолго вырисовывали немое «о», но быстро сомкнулись. В широких зрачках сверкало что-то непонятное. Яркое.       «Марк».       — Д-дыши, — раздался низкий шепот.       Данил кивнул, сделал несколько судорожных вдохов и рефлекторно провел ладонями по лицу, окончательно стирая ледяную картинку с век. За полминуты легкие успокоились, а вот сердце…       «Марк» — билось в жилах, горело в кончиках пальцев.       Он вскинул голову и увидел: брюнет сидел неподвижно, глубоко дыша и наблюдая за ним. Руки сжаты в кулаки, левая нога согнута, будто для дополнительной опоры. Рубашку не поправил, пуговицы не застегнул. Ждал.       «Черт».       Данил шикнул, подорвался ближе, шлепнул по согнутой ноге, заставляя вытянуть. Когда юрист подчинился — перекинул через него левую, придвинулся, оставшись стоять на коленях. Он оперся на руки, уткнув ладони в матрас и нависая над запрокинувшим голову Марком. Наконец-то оказался выше. Глядя сверху на порозовевшее лицо, невероятные глаза и припухшие губы, заметил, что кулаки так и лежат безвольно на уже съехавшем, не идеально ровном коврике. Короткое имя чуть снова не сорвалось с языка, но Данил лишь на всякий случай пробормотал, дав разгуляться нервам:       — Точно н-не раздумал?       Марк помотал головой. Данил оскалился, наклонился влево, быстро взял руку, скользнув по коже — кулак разжался. Он демонстративно положил кисть на свое бедро. Длинные пальцы сжали ногу, двинулись выше по его стареньким джинсам. Не по-хозяйски, а изучая. Данил попытался было так же схватить правую, но услышал хриплое:       — Подожди, — низкий голос не дал пошевелиться.       Данил только сейчас заметил опушку ресниц: короткие, темные. Сияющие глаза безотрывно смотрели в упор, и тут чужие пальцы коснулись талии — слева, под футболкой. Данил даже не понял, когда они там оказались. Юрист протянул свободную руку, чуть улыбнулся — просто, как-то беззащитно — и погладил щеку. Жгло. Сердце врезалось во что-то колючее, словно ребра обросли шипами. Когда большой палец провел по скуле, Данил рефлекторно прижался к ладони.       «Мягко. Не то что моя клешня».       Рука со щеки скользнула по уху, обведя указательным контур, забравшись под его обросшие патлы, и легла на затылок. Только тогда медленно, не так настырно, как раньше, потянула на себя. Данил наклонился, как завороженный. Нашел тонкие губы и заметил, что винный привкус испарился. Остался лишь солоноватый, манящий, сложно уловимый оттенок. Он оперся на локти, обхватив растрепанную голову двумя руками, зарываясь в жесткие волосы, продолжая неторопливо целовать. Наконец-то можно было дышать и не путаться в происходящем.       Пальцы на талии впились в кожу, но Марк не ускорялся и больше не давил. Может, понял, что Данил не вскочит и не уйдет. Или не скажет: «Что, повелся? Да я так, поприкалывался прост. Бывай, Гранин». А может, отдышался и решил изучить его рот без спешки. Иногда отдавая инициативу, отчего у Данила нестерпимо тянуло в паху: хотелось продолжать вести, ловить реакции, играть с языком, узнать больше, посмотреть, что еще можно сделать с этим новым, незнакомым парнем. И, главное, — не останавливаться. Данил целовал, утопая в огне и запахе, но ноги уже подкашивались.       И тут Марк, прикусив его верхнюю, на секунду отстранился и пробормотал:       — От тебя винищем тащит, — в низком голосе звенела улыбка.       «Ну, да, я же больше тебя пил…»       Теплая ладонь погладила затылок. Данил чуть не замурлыкал. Он открыл глаза, поймал взгляд юриста: снисходительный, но все еще голодный. Было очевидно мало — от этой мысли по груди пронесся огненный шар. Данил поддался жгучему самодовольству. Выпалил:       — А то тебе не похуй, — и опустился, оседлав бедра.       Тело под ним напряглось. Рука на талии сдвинулась выше, Марк зажмурился, дернул плечами, чуть отвернулся и шумно выдохнул.       Данил оскалился, глядя на алые щеки: да, он почувствовал через джинсы. Стояк был каменный. Как и у него. Юрист закусил губу. А Данил, наконец поймав взгляд темно-серых глаз и по-прежнему ухмыляясь, двинул тазом. И с хищным наслаждением увидел, как некогда мраморный Гранин хватает ртом воздух. Заметил, как по ребрам скользнули горячие пальцы, может, в попытке уцепиться. Данил решил удвоить дозу, накинулся на губы, не давая осознать, что происходит. Лаская языком нижнюю, прижался плотнее, потерся о разгоряченное тело. Громкий выдох пришелся прямо по щеке, ладонь исчезла с затылка, оказавшись на плече. Дрожащие пальцы скомкали рукав.       «Е-мое… Да ты же никогда… Бля…» — мысль рванула в солнечное сплетение, живот рефлекторно поджался. Член дернулся, захотелось прижаться уже полноценно. Без одежды. Почему ее так много?       Голова кружилась, а по венам снова неслось ликование. Никто не знал, каким Марк может быть, а тут такой вид, реакции, такой вихрь — и все из-за него, обычного Данила. Он расцеловывал невозможное, обводил языком невероятное, зарывался пальцами в прекрасное, замечая, как Марк, видимо, сориентировавшись, включается в игру: обе руки оказались под футболкой. Левая обожгла ребра, скользнув вниз, ладонь правой обхватила талию над кромкой джинсов (член упрямо дернулся, требуя внимания), погладила и переместилась на его влажную спину. Опьянение — от песен, вина, перепалок, терпких губ и крышесносной мысли о первом разе — не давало опомниться. Иначе Данил оторопел бы из-за своего поведения, и реакции тела, и даже нелепых вихров, лезущих иногда в глаза. Когда горячие руки поднялись почти до лопаток, задирая ткань, он опять повел бедрами, поймав новый шумный выдох и легкую дрожь. Но тут Марк в ответ прижался к нему сам. На секунду приподнял таз — и дико захотелось стащить штаны. Член так давил на джинсы, будто Данил не дрочил пару месяцев. Да таким темпом одно касание — и все кончится, не начавшись.       Он с трудом оторвался от жадных губ, отпустил взъерошенный затылок, приподнялся и взглянул в темные глаза. Что отражалось на его лице — неясно, но руки на спине вздрогнули, и Марк с былой настырностью потянул к себе. Данил мотнул головой и прохрипел коротко:       — Кровать… — все, что получилось выдать.       Хватка ослабла. Руки заскользили вниз, отчего Данил едва глаза не закатил. Как же хотелось взять мягкую ладонь и положить на ширинку. Узнать, как Марк будет касаться: нерешительно, или настойчиво изучит так же, как и его рот. Разлепиться было непросто: он, вроде, лишь моргнул, пока слезал с бедер, но тут же пошатнулся — тело повело вправо, Данил быстро оперся на руку и шлепком угодил в пустую тарелку. Дно проехало по линолеуму, но он удержался. Фыркнув, посмотрел на Марка: тот не шевелился. Грудь в мятой рубашке часто вздымалась. Затуманенные глаза мазнули по тарелке. Низкий голос просипел:       — Осторожней, — но, по ходу, сил командовать всерьез у юриста не нашлось.       Вместо ответа Данил кивнул на кровать и облизнул припухшие губы. Марк медленно поднялся на колени и сел на серый плед. Как умудрился не пошатнуться и остаться с такой же прямой спиной — не ясно. Данил смотрел на него снизу, но уже не видел памятник: перед ним сидел заведенный, теплый парень, похоже, немного растерянный. Темные глаза снова взглянули в упор — он сглотнул. В зрачках было ожидание и… жажда. Данил встал на ослабевшие колени, оперся рукой о матрас, быстро подтянулся и взобрался. Правая нога скользнула по полу, задела злополучную тарелку, та уехала дальше. Что-то со стуком упало и покатилось. Марк приоткрыл рот и слегка наклонился, чтобы посмотреть.       «Бутылка. Нет-нет-нет! Не думай о ней. Не сейчас».       Данил тут же придвинулся, перехватил подбородок левой рукой, повернув голову к себе. Мазнул ладонью по гладко выбритой щеке и прошептал:       — Забей, — он проглотил лезущее в горло «пожалуйста», не добавил «посмотри на меня».       Растрепанная голова все еще пыталась отклониться, взгляд темных глаз рыскал по линолеуму. Руки лежали на коленях, тело будто на низком старте. И не ради Данила. А ради чего тогда — уборки?       «Ну щас».       Данил обхватил широкие плечи и, придвинувшись еще ближе, дал волю давно пульсирующему в венах слову:       — Марк, — тон был глубоким. Имя будто из нутра вырвалось.       Тело в его руках еле заметно вздрогнуло. Данил услышал выдох и прижался губами к шее. Наугад. Попал куда-то в район над ключицей и, толком не успев даже обнять, рефлекторно лизнул. Вкус оказался неожиданно мягким, с еле заметной соленой ноткой. Пахло кисловато-древесным. Оторваться Данил уже не смог, провел языком полосу вверх, чувствуя, как шея вытягивается, открывая доступ. Теплая ладонь погладила затылок, пока он добирался до уха. В груди заколотилась радость: Марк снова с ним, а не следит за чертовой бутылкой. Пока Данил играл с мочкой, то посасывая, то покусывая, юрист зацепился за ворот — ткань натянулась, а потом вдруг поехала по плечу. Пришлось все-таки прекратить. Данил отстранился и быстро скинул клетчатую рубашку, швырнув на пол, не глядя. Потому что снова смотрел в затуманенные глаза, изо всех сил отгоняя закравшуюся мысль: «Вот увидит меня голым — точно передумает». Но мутный взгляд окинул его плечи, скользнул по «Optimism…» на груди. Марк не улыбнулся. Промолчал. Только выдохнул, приоткрыл рот и притянул к себе. Новый поцелуй закружил в знакомой игре. Данил едва не захлебывался в пламени.       Каким образом неловкие пальцы расстегнули пуговицы на светлой рубашке и умудрились остановиться, не спустившись дальше, он не смог бы сказать. Напряжение в паху подталкивало повалить на кровать и наброситься, но Данил тормозил. Из осторожности, из-за вспышек тяжелых мыслей о своем теле. Но когда истерзанная рубашка упала с плеч Марка, исчезнув где-то за спиной, Данил чуть не рыкнул от открывшегося вида и сразу потянул вверх еще и заправленную в джинсы белую футболку. Безо всяких надписей, разумеется. Но мягкая ладонь остановила.       Он замер, убрал руки. Отодвинулся и вопросительно посмотрел в темные глаза. На секунду снова поверив, что на этом все. Сердце гулко вырывалось наружу.       «Свободен, Морозов».       Но Марк не дал нырнуть в этот омут, помотав головой и прошептав:       — Не снимай ее, — с заметным напряжением.       Данил разглядел на дне зрачков робость. В груди очнулись шипы на ребрах, не давая сердцу разгуляться. И вышло: удар — укол. Он с усилием отвлекся от боли, на секунду поджал губы и решил не задавать вопросов. Только выразительно кивнул. Теплые пальцы тут же погладили щеку. Ласково. Волна облегчения разбудила задорный мячик, и Данил ухмыльнулся. Он взглянул на черный ремень, выглядывающий из-под края футболки, которую успел выправить. Подлез пальцами левой, нарочито медленно провел кончиками по горячему животу у самой кромки штанов. Случайно задел резинку белья. Сам чуть глаза не закатил, но сдержался.       — Их тоже не трогать? — ехидно спросил он, доигрывая до конца.       Зацелованные губы улыбнулись:       — Придурок.       Шепот был теплым. Бархатным.       «Бля…»       Слово будто переключило тумблер. Можно. Ему, Данилу, можно. Он шумно выдохнул и набросился на шею. Силы уходили на то, чтобы не оставить засос. Будь его воля, он бы усыпал ими солоноватую кожу. Увлекшись, едва заметил, что крепкие руки снова притягивают, гладят спину. Голову повело. Казалось, что единственно реален сейчас только Марк. Эти глаза, ладони, пальцы, губы, кожа. А вот сам Данил — нет. Он чертова выдумка. Может, Маркова.       «У тебя первый раз, но почему кроет меня? Я, вроде, не бухой».       Член напомнил о себе. Давил на ширинку, пульсировал. Хотелось почти нестерпимо. Данил резко оторвался от вкусной кожи и пробормотал:       — Ляг.       Марк замер на полсекунды, посмотрел внимательно. Что-то непонятное опять отражалось на лице, потому что юрист шумно вдохнул, облизнул губы и взобрался на кровать. Молча. Послушно.       Остатки самообладания трещали по швам. Данил даже не стал дожидаться, пока Марк уляжется — повернулся, налетел с поцелуями, путаясь в собственных ногах, надавливая на грудь подрагивающей рукой. Пока юрист ложился, его огненные губы отвечали так же жадно, но не перенимая инициативу. Марк явно приноравливался к новому положению. Данил оторвался только для того, чтобы приподняться и нащупать пряжку ремня. Пока он возился, еле расстегнув, ловкие пальцы подлезли под футболку и стали снимать. Не раздумывая, Данил быстро сел, поджав ноги, левой рукой зацепил ткань на спине и стянул через голову. Но когда отбросил, оглушила мысль: «А теперь он сравнит с собой и — все. До свидания». У него почти упал. Он отвел глаза, рефлекторно ссутулился.       Страшновато было сразу смотреть в лицо. Данил скользнул взглядом по черным джинсам, ширинке, выдающей напряжение, чуть задранной майке, обнажающей кусочек живота, часто дышащей груди, шее, которую целовал и облизывал пару минут назад… И угодил в темный вихрь. Марк приподнялся на локтях и рассматривал его нелепое тело так, будто никогда голого парня даже на пляже или в порно не видел. Ел глазами. Данил почувствовал, как греются уши, шея — тепло текло ниже, повинуясь взгляду Марка. Тот протянул правую руку. Длинные пальцы коснулись плеча. Провели жгучую полосу. Следом подушечки скользнули по животу — член снова напрягся. И мир полетел к черту, когда низкий голос прошептал:       — Сюда иди.       Данил сглотнул остатки нервов и устроился рядом с вытянутым телом, закинул на него ногу, прижавшись тазом. Поймал губами шумный выдох, потерялся в новом жадном поцелуе и ласках: Марк слегка повернулся и стал прикасаться смелее. Гладил спину, нажимал и притягивал, изучал плечи, лопатки, ерошил волосы. Не отпускал, настойчиво терзая его губы. Данил готов был стонать в голос от одного осознания, что его хотят, от давления на член, от теплого бедра, к которому жался, не скрывая голода. Но Марк просто громко дышал и не отлипал от его рта.       «Так и будешь себя мьютить?» — недовольно подумал Данил.       Он убрал ногу и, отвечая на жадные поцелуи, приподнялся на локте, скользнул левой ладонью по футболке. Погладил грудь, плоский живот и наконец-то добрался до ширинки. Слегка сжал. Марк вздрогнул и прикусил его нижнюю губу. Беззвучно. Данил нахмурился и начал возиться с пуговицей. Живот втянулся, Марк на секунду замер, но тут же поцеловал еще настырнее. Через пару неловких зацепок (как же неудобно одной левой) — победа. Джинсы расстегнулись, Данил потянул вниз язычок молнии. Пламя забилось в кончиках пальцев.       Он с усилием оторвался от припухших губ, хмуро взглянул в манящие глаза и прохрипел:       — В мима играешь?       — Услышат… — пробормотал Марк с сомнением в голосе.       «Ну, все».       — Пусть завидуют, — рыкнул Данил, забираясь пылающими пальцами под резинку.       С его плеч исчезли руки, Марк махнул правой, будто пытаясь зацепиться за загустевший воздух. Уронил ее на кровать. Левой зажал себе рот. Данил сам едва не отзеркалил жест, проглотив мычание. Мир кружился.       Огненный. Твердый. Данил скользнул самыми кончиками по влажной головке и, погладив, обхватил ствол.       Такой реакции он не ожидал: Марка выгнуло. Растрепанный затылок вжался в подушку, подбородок задрался, открывая вид на шею, грудь подалась вверх. Член в ладони дернулся, требуя продолжать. Марк зажмурился, и, упав обратно, словно растекся по кровати. Данил слышал только его выдохи сквозь пальцы и собственное сердце, барабанящее в горле. Он обхватил крепче, медленно задвигал рукой, то ловя губами мочку, то проводя языком по шее. Хотелось совсем другого. Хотелось трахнуть. Глубоко, с оттяжкой. Чтобы ноги у плеч, чтобы Марк так же выгибался, но уже от его члена. Чтобы к себе тянул, губы кусал. Довести до крика. Он хотел этого парня до ломоты в суставах. Но инстинкт твердил: нельзя. И Данил держался. Но, чувствуя, как Марк толкается в его кулак, намекая ускориться, чуть не скулил. И бесился, глядя на зажатый рот.       В конце концов он отпустил член и приподнялся. Марк не шевелился, по-прежнему жмурясь. Данил убрал руку с лица, погладил мягкую кожу большим пальцем, поцеловал ладонь. Услышал шумный выдох. Потянувшись к уху, прошептал:       — Ослабь вожжи. На минуту.       Марк распахнул глаза. В них бушевал шторм. Алые губы затянули его в очередной поцелуй, упрямый и жадный. Данил прижался торсом, почувствовал ладонь на щеке и поймал юркий язык. Шалея от вкуса, снова обхватил член, на сей раз слушая подсказки, ускоряясь и сжимая кулак. Крепче. Теснее. Сам еле держался, чтобы не тереться о горячее тело мартовским котом. Поцелуи прерывались, сбиваясь в рваный ритм, Марк ловил воздух все чаще — Данил задвигал резче. Тело дернулось, губы разомкнулись.       Раздался тихий, протяжный стон.       Теплая жидкость потекла на пальцы.       Сердце замерло и тут же оглушительно заколотилось. В груди разлилось удовлетворение. Как будто сам кончил.       «Вот же бред».       От ударившего в ноздри горьковатого запаха Данил открыл глаза. Взглянул вниз на мокрую руку. Сжал челюсти: языком рискованно, мало ли, как отреагирует…       «Марк».       Он приподнялся и замер. Юрист лежал, зажмурившись и дыша ртом. Футболка съехала, обнажая левую ключицу. Серый плед скрутил в кулаках. Данил чуть снова не набросился с поцелуем.       — Вытереть чем? — прохрипел он. Язык еле подчинился. Потому что хотелось облизывать, а не говорить.       Марк открыл глаза. Шторм унялся, уступив место чему-то незнакомому. Данил никогда бы не подумал, что мокрый асфальт — это красиво.       — Полотенце. В шкафу, справа, — пробормотал Марк еле слышно. — Желтое там…       Данил слез с кровати, пошатнулся и прошагал по уже затвердевшему полу до черного в тусклом свете шкафа. Типового, у них с Киром такой же, только совсем в углу. Он открыл правую створку и оглядел полки. Все тот же матросский порядок: вещи по стопкам, даже цвета повторяющиеся. Серый, черный, белый, изредка темно-синий. Одна полка полностью заставлена книгами. Любопытство дернуло посмотреть корешки, но глаза отказывались читать. Он увидел нужную полку вверху: стопка разноцветных пятен. Данил нашел желтое, вытер левую ладонь. На ватных ногах вернулся к кровати, бросив полотенце на спинку. Сел на плед. Растрепанный Марк уже явно пришел в себя. Дышал спокойней. Даже белье натянуть успел. Глядя на алые губы и перекошенную футболку, Данил невольно расплылся в улыбке.       Было плевать, что все быстро кончилось, что член давит на ширинку, так и не получив внимания. Он видел настоящего Марка, он трогал, целовал, довел до оргазма, черт возьми. Своими нелепыми руками. Разве мало?       Но тут юрист коснулся плеча. Пальцы крепко обхватили и потянули к себе. Данилу уже начал нравиться этот настырный жест. Все так же улыбаясь, он подчинился и устроился рядом со взъерошенным Марком. Горячая ладонь легла на грудь. Накрыв куполом едва угомонившееся сердце. Вдруг скользнула к животу — Данил охнул и пристально взглянул в серые глаза. Марк придвинулся, прижался губами к шее и прямо в нее прошептал:       — Дай я.