Осечка

      За остаток недели Данил превратился в профессионального бегуна. По крайней мере, думал так о себе, незаметно усмехаясь. Он несколько дней бегал и от воспоминаний, и от подозрительного взгляда Кира. Сначала отбрехался сухими фразами. «Мы просто поговорили. Да правда. Ну… о Лешке. Пришли… к перемирию. Да не было ничего такого, чего уставился?» Кир, вроде, и сделал вид, что все в норме, но позже, хмурясь, изредка стал задавать вопрос: «И зачем на самом деле ты поперся к Гранину?»       За оргазмом, блять. За тремя. Оптом оно ведь дешевле.       Первый вечер обернулся пыткой. Без Кира в комнате было хуже. С ним хотя бы можно поговорить, посмеяться над тупыми мемасами, или на ноуте кино посмотреть, сидя за чаем. На крайняк даже ночью разбудить. Но именно после всего Данил остался наедине с собой.       И долго не спал. Как только закрывал глаза — ощущения от Марковых губ и рук обволакивали плотной сетью. В итоге он вскочил, распахнул окно, выглянул во двор. Посмотрел на желтые пятна фонарного света на снегу и засыпанные белым лавки. Услышал редкие, проезжающие вдали машины. Увидел двух парней, вышедших покурить в час ночи. Их неразличимый разговор вроде и отрезвил, но только на пару минут. Стоило закрыть окно и снова улечься — все по новой. Член встал колом. Пришлось дрочить. Данил чувствовал себя похотливым школьником. Вспоминался период до одержимости Лешкой, когда он заглядывался то на Гослинга, то на Хиддлстона, и дрочил по несколько раз за ночь. Как и тогда, оргазм смешался со стыдом. Контраст ночного Марка и утреннего Гранина выносил остатки рассудка. От воспоминаний о ком из них Данил кончил-то в итоге?.. Он не смог бы ответить.       Гранин вызывал раздражение. Ну, хотя бы больше не бесил, все плюс. А Марк… скорее всего, его Данил уже никогда не увидит. И хоть желание отпустило после оргазма, в груди ныло неприятное чувство. Хочется — и нельзя. Только не похоже на Лешку. Ведь там нельзя категорически. А тут… на секунду стало можно, а потом «вали, Морозов». Еще и без слов понятное.       Хреновее некуда.       В районе четырех он взял в руки телефон и записал порывистым потоком:       «Укус оставил шрамы на ладони       И соль на вкус. Осколки тишины       Изрезали туманный сон мой.       Зачем ты говорил: «Дыши»?»       На сообщения Лешки он ответил только через сутки. В первый день не смог напечатать даже пару букв, хотя раньше бы залез в чат с головой. Присылал бы мемасы, шутил… И обязательно бы спросил, почему друг не пришел послушать песни. А тут его вышибло. Данил не смог бы сказать, ел за это время или нет. Он забывался болезненным сном часа на два, но резко просыпался, вскакивал, лихорадочно шатался по комнате. Гуглил историю Рима, снова засыпал, прогоняя из-под век очертания карты, потом пришла совсем бессонная ночь…       С возвращением Кира стало проще хотя бы вечерами. Зайдя в комнату, принеся с собой запах холода, румяный друг скинул пуховик, бухнулся на кровать и начал рассказывать про очередные смены у Алинки, про то, как в спальню примчался ее терьер прямо во время секса, и про фильм, который они смотрели. От Кира веяло спокойствием и тихой радостью. Данил реагировал заторможенно, думая, какой контраст: его так колбасит, а тут прямо напротив сидит счастливый в любви человек. Друг вдруг замолк, сощурился и спросил с явным любопытством: «А не врешь про мордобой? Ты какой-то… как щенок побитый». Пришлось отмахиваться. Не оказалось сил сознаться. Даже про то, что Гранину нравятся парни, умолчал.       Пока Кир переодевался и ставил чайник, по легким резанула мысль: а если Марк представлял на его месте Лешку?.. Хорошо, что бывшие партнеры по перепихону не знали про Данилов самообман. Хреново оказаться заменителем. Так, может, он им и был?.. Тогда все даже как-то слишком понятно складывается. Очевидно, почему его выставили. Поигрались — и будет с него. Чай Данил пил, обжигая язык и отчаянно стараясь сосредоточиться на разговоре с Киром. Слушал про Алинкины истории из интернатуры, рассуждения друга о том, как сложно выкроить время… Кивал, делано сочувствовал. И сказал свою стандартную фразу: «По крайней мере, у тебя есть отношения», — с особой горечью на языке, которую пришлось запивать большими глотками.       Хотя оставалось еще несколько дней без лекций, он зарылся в репетиторство и музыку, чтобы не позволять себе надолго утонуть во флешбеках. До выходных жил на автомате. Согласившись увидеться с Лешкой, ждал встречи. Надеялся, что это тоже поможет. Даже в чат что-то скидывал, без особого удивления замечая, что друг все чаще присылает какую-то романтическую хрень «на послушать». А еще Данил мечтал, что все вернется на круги своя. Что увидит знакомые теплые глаза — и забудет. Удостоверится, что чувство к Лешке никуда не делось, и продолжит писать свои дурацкие стишки. Снова будет слушать про литературу, языки, глупо шутить и тишком заботиться об этом, таком родном, парне. Жаль только, что пахнуть от него начало по-другому.       Губы перестали саднить. Ночами Данил изредка, задумчиво, нажимал на синяк на ребре — боль уже не была такой острой. Постепенно растворялась, как и воспоминания. Он нажимал сильнее. И не смог бы объяснить, почему та пьяная ночь бередит душу. Зачем тревожил синяк, не давая быстрее зажить. Почему то бесился, то чуть не выл от понимания: хочется. Еще. Ни с одним не хотелось повторить. Особенно с тем, который «не люблю поцелуи» — сосал посредственно, действовал механически. А тут… Ох, с-с-сука.       Редкие вопросы Кира расшатывали с таким трудом выстроенную опору в виде уроков, гитары и попыток записать трек. Друг иногда включал что-то слабо удобоваримое, типа электро-попа. Данил решил, что такую простоту можно и самому сгенерить. Установил на ноут LMMS и упрямо тыкался в настройках, когда не мог уснуть. Получалась херь. Взбесившись, он бросал, но начинал снова, нацепив наушники, когда в груди разливалась тупая, необъяснимая боль. В итоге зачем-то попросил Алинку скинуть запись с того злополучного вечера. И сделал с реверберацией «твоей любви просто нет», бесясь от собственного голоса, который звучал непривычно высоко.       Кир не сразу заметил его реакцию на расспросы, но, поняв, что лучше все-таки не лезть, начал иногда спрашивать на полном серьезе «очень важные вещи».       «Если бы тебе пришлось до конца жизни есть одну и ту же еду, какую ты бы выбрал?» — «Лишь бы не докторскую».       «Если бы твоя гитара завтра ожила, что бы она сказала?» — «Пошел на хер со своими немытыми пальцами».       «Если бы Гранин был животным, то каким?» — Данилу поплохело от укола в грудь, он отмахнулся. А потом пробубнил: «Орлом», –вспомнив, что читал на днях. Кир приподнял бровь: «А Леша?»       Данил задумался, посмотрел на желтоватый от электрического света потолок. «Журавлем, наверное».       «Орнитолог на минималках», — хохотнул Кир.

***

      В воскресенье Данил мчался на автобусную остановку бешеным хомяком, только на улице вспомнив, что пуховик в -20 лучше, все-таки, застегивать. Он не боялся опоздать, он боялся, что все надежды окажутся пустым сном, и уже ставшие привычными мучения продолжатся, не дав ни дня передышки. Данил устал от бесконечных аккордов с учениками, от того, что лажает на занятиях. Даже Тихон его поправил пару раз, когда они перешли к куплету злополучного «Антошки». А потом выдал: «У вас пальцы размакаронились». Усталость накатывала и от ужасных попыток сведения музыки, и от того, что он невольно оглядывается и замедляет шаг, когда голод заносит в кухню. Косится на каждого брюнета в коридоре. Но Гранин превратился в тень. Втайне Данил радовался. Потому что не был уверен, что не психанет при виде каменного козла, не схватит за грудки и не заорет: «Где Марк, сволочь?»       В полупустом автобусе сифонило: двери не смыкались до конца. Прореха насмехалась над любыми попытками согреться. Данил сел на место ближе к батарее, но она не работала. Сжав кулаки в карманах пуховика, он вспомнил, как горели кончики пальцев во время первых поцелуев. Потянуло нажать на синяк, но Данил только взглянул за окно. Серый промерзший город пялился в ответ. Равнодушно. Ему точно было плевать на воспоминания и желания, на тоску и надежду на Лешку, даже на само существование Данила. Почему-то это успокаивало.       «Интересно, он вспоминает?.. Или я и правда был… всего лишь телом? Хотя в таком случае Гранин тупой. Мы же дико разные с Лешкой».       До Полтинника Данил доехал за двадцать минут, отгоняя остатки мыслей о той ночи. Кончики пальцев ног уже заледенели, когда он вывалился из автобуса. У входной белой арки с названием бесилась стайка ребятишек, раскидывая снежки и варежки. Данил быстрым шагом прошел по широкой аллее, с надеждой глядя на ларек с надписью «Кофе», маячивший коричневым пятном вдалеке. Лешки еще не было, он приехал раньше. Ларек оказался закрыт. Не удивительно, в холод работать можно только в обнимку с печкой. Данил сильнее укутался в шарф и отправился изучать заснеженные парковые дорожки. Дойдя до покрытого белой коркой озера, задумался об улетевших утках: у них есть четкий маршрут, или летят наугад, куда карта ляжет? Или, может, наверху по ветру можно понять, где теплее? Он шел по берегу, не решаясь выйти на лед. Хотя под белым все сливалось, так что, возможно, где-то и впрямь шагал по воде. Под ногами приятно похрустывало.       Телефон в кармане завибрировал, вызвав полуулыбку.       «Ты где?»       «У озера. Мечтаю улететь в теплые края».       «Вижу».       Данил остановился и начал озираться: на спинке ближайшей лавки курлыкал голубь; слева какая-то парочка целовалась на морозе так, будто сейчас лето, а сами они не в парке, а в гостиничном номере; несколько темных силуэтов удалялись по направлению к выходу, и не по всем было ясно, мужские они, или женские. Справа приближалась долговязая фигура в черной шапке и пуховике. Размашистый шаг, за которым Данил не всегда успевал, если Лешка куда-то торопился. Чуть сутулые плечи, не помогающие стать ниже, рюкзак на правом. Руки в карманах, улыбка на бледных губах. Легкие слегка сдавило, Данил радостно выдохнул: «Фух».       Он чуть не ломанулся навстречу, как в хреновом кино. Чтобы в замедленной съемке и с развевающимися на ветру волосами — и прямо в объятья. Вот только его вихры были надежно спрятаны под шапку. Данил натянул ниже, как будто пара сантиметров может согреть лучше. Чтобы не леденеть, зашагал к Лешке.       Протянутая рука была без перчатки, сухая и прохладная. Улыбка — все та же, открытая, для друзей. Привычная, может, чуть шире только. Чтобы удостовериться, что Лешка настоящий, хорошо бы обнять, но в пуховиках толку — ноль. Да и Данил никогда не позволял себе лишнего жеста, который можно было трактовать «не так». Боялся иногда, что если обнимет — прилипнет к тонкому телу, и не отдерешь.       «Ты рядом. Помоги мне забы…»       — Уже решил, куда полетишь? — спросил Лешка и, подняв брови, наклонил голову вправо, глядя-то куда-то за его спину.       Данил обернулся: парочка продолжала сосаться.       — Когда пришел, так и было, — ухмыльнулся он с видом «я тут не при чем».       — «Мальчики и девочки ходят по улицам, им негде друг друга любить», — процитировал Лешка беззаботно.       — В такой мороз можно хотя бы по подъездам, — деловито ответил Данил и отвел взгляд. От этих двоих становилось не по себе. «Я к Марку так же лез?» — Удивительно, что ты запомнил песню, ей лет сто.       — Восьмидесятые были не так давно, не выдумывай. И мне нравилась та кассета. Ты часто ставил.       Данил кивнул, пытаясь зацепиться за знакомые черты. Глаза карие, не серые. Волосы спрятаны под шапку, но они точно светлые. Губы такие же бледные. Не тонкие, пухлее. А ведь за поцелуй он готов продать душу…       «Чей?»       В груди кольнуло. Он пробормотал:       — Да, я в десятом перся по всей той тусовке. Нравилось откапывать всякое у… — голос предательски дрогнул.       — Так в какие края собрался, перелетная птица? — Лешка мотнул головой, приглашая уже двинуть куда-нибудь.       Позвоночник потеплел. Друг знал, что есть вещи, которые сложно вспоминать. Явно специально тему сменил. Данил бессознательно зашагал к выходу из парка, отвернувшись от белой глади озера.       — Где сейчас теплее? Хотя я тут думал: утки, наверное, знают, куда лететь. Как тебе Утландия, норм название?       Лешка хохотнул:       — Соединенные Утландские Штаты… Инициативы. Сокращенно — СУШИ.       — Почему «инициативы»? — улыбнулся Данил, засовывая руки в карманы и скользя взглядом по заиндевевшим веткам деревьев.       — Что в голову пришло на «И». Правда, теперь суши охота…       — Пошли хоть в ТЦ погреемся.       Лешка угукнул:       — Мы два дебила. Кто морозит сопли в такую погоду…       «Мы. Мы. Мы… Сколько себя помню, грело, когда ты так говорил. Сегодня, правда, грелка подостыла. Как и весь мир».       — Не мерзнут те, кто играет в снежки, — пожал плечами Данил, намекая на неугомонных ребятишек вдалеке.       — …Или сосется.       Данил запнулся на ровном месте и встал, как вкопанный. Лешка сделал еще шаг и обернулся. На лице отражалась задумчивость. Видимо, не понял, что сказанул.       — Лех, мы не настолько близки, — сумел выдавить Данил с кривоватой ухмылкой.       «С хера ли я в петлю-то лезу?»       Карие глаза чуть расширились, в зрачках мелькнуло осознание. Лешка рассмеялся.       Привычным теплым смехом. Заразительно, по-доброму.       «Ни тени сомнения. Как обычно».       Данил ждал, что сердце сожмется. Что пронзит знакомое разочарование. Обдаст холодом еще больше. Но…       Когда они устроились на фудкорте со стаканчиками огненного чая и бургерами, Лешка снял шапку. Непослушные пряди исчезли. Перед ним сидел короткостриженый парень с бритыми, блин, висками.       — Ты когда успел? — вытаращил глаза Данил, чуть не сжав горячий пластик.       — Да на днях. Патлы надоели до чертиков, — улыбнулся парень.       Без непослушных волос, закрывающих щеки, когда Лешка что-нибудь писал, лицо изменилось. На Данила смотрел худющий солдат в толстом бежевом свитере. Без всяких там снеговиков. Пришлось бороться с двумя порывами: хотелось дотронуться до висков и провести пальцами («Интересно, колючие или мягкие?»); и в рот так и лезла строчка «Теперь ты в армии нахуй». Данил сделал обжигающий глоток, боль на кончике языка помогла переключиться. Он вспомнил про бургер, откусил и начал неторопливо жевать. Мясо было картонным, но острота немного жгла послевкусием.       Лешка тоже стал есть, и только прикончив половину снова заговорил.       — У тебя взгляд странный, — голос был серьезным.       Данил ухмыльнулся:       — А ты чего ждал? Тебе хоть щас в армейку, — не выдержал он. — Ты поэтому не пришел меня послушать, почву для охеревания готовил?       «Не важно, колючие волосы или нет. У Марка другие. Все в сучьем геле. Как приятно было ерошить…»       Рот наполнился горечью, вынудив сделать еще глоток.       Лешка мотнул головой:       — Меня помочь попросили. С переездом. А отказать было… неудобно. Думал, успею к тебе вечером, но не вышло, — взгляд карих глаз переключился на стену за спиной Данила. Прячась. Не желая что-то выдать.       Данил усмехнулся:       — Мебель таскал, значит?       — Сумки. Знакомая с общаги на квартиру съехала, — Лешка слегка улыбнулся и зачем-то одернул свитер. Длинные пальцы скользнули по вороту, задели кожу на шее. Кадык дернулся.       «Знакомая, ага. Не договариваешь. И знаешь, что я это понимаю. Ок, не буду лезть. Но вот чего не знаешь: я твои жесты коллекционировал. Когда рукава поправляешь или рукой челку отбрасываешь… отбрасывал, ты прям эротичным… был…»       Данил кивнул:       — Ну, в общаге с соседями как повезет. Я с Киром в лотерею выиграл.       Лешка отпил чай и пристально посмотрел на него:       — Дань, взгляд был такой еще до того, как мы сюда пришли.       Позвоночник ощетинился мурашками. Рука с бургером замерла на полпути. Данил заметил вытекающую горчицу и положил недоеденное на поднос. Было не по себе.       «То есть, сам ни слова, а про себя все тебе выложи? Да кто ты такой вообще, мы знакомы?»       Лешка спокойно сказал:       — Я не настаиваю, просто… У тебя что-то случилось.       «Кто-то».       В груди кололо. Данил посмотрел в карие глаза. В них горело не любопытство. А безмолвное волнение. Он вздохнул, облизнул губы и, не отводя взгляд, проговорил:       — Не сейчас, Лех, — прозвучало тихо, но хотя бы твердо.       «Потом. Если я вообще разберусь с… ним».       — Хорошо. Ну, хоть расскажи, как концерт, что ли, — голос потеплел.       Данил пожал плечами:       — Половину времени КиШа играл, даже не пел особо. Местная пьянь помогала, хор был тот еще.       — Врешь, наверняка народ в восторге, — Лешка доел бургер и зашуршал бумагой.       — Ну, Алинка что-то записала… — рассеянно пробормотал Данил, отпив чая.       — О, попрошу ее скинуть, — оживился друг.       Данил чуть не подавился:       — Офигел? Не надо!       «Я там такое выдал… А потом… тот его взгляд…»       — Хватит вести себя, как барышня-скромница. Ты отлично поешь, Дань.       — Да иди ты!..

***

      Дойдя до общаги, Данил понял, что даже рад видеть знакомый серый силуэт. Продрогший дом, конечно, был самым обыкновенным, но в нем комната, гитара, ноут, подушка, в которую можно поорать, если Кира нет дома. Не то чтобы он раньше такое делал, но еще в автобусе эта мысль закралась на подкорку и не отпускала.       Лешка перестал быть Лешкой. Точнее, что-то осталось: и шутки, и воспоминания, и общие школьные байки («Помнишь, ты так нервничал в седьмом перед контрольной, что шпоры даже в ручку пытался засунуть? А в итоге на «четверку» все написал»). Но ощущения изменились. Запах… Данил даже не почувствовал в этот раз. Вокруг пахло бургерами и картошкой фри. С другой стороны, хотя бы в тепле посидели. И слишком очевидно у Лешки появилась девчонка. Но это даже не волновало.       Бесило другое: не сработало. Ни черта не сработало.       В голове всю обратную дорогу крутились мысли совсем не о Лешке. Он вспоминал, как прорвало на Zero People, робкий Алинкин голос, суровый взгляд серых глаз, вопрос «А ты?», красную кислятину во рту, первокура… А-а-а, черт возьми, почему он не остался с тем парнишкой? Тот бы точно не вышвырнул с утра с каменной мордой. Наоборот, скорее. Прилип бы банным листом. Мда, тоже приятного мало.       Он прибавил шагу, быстро добрался до входа, и, расстегнувшись, взлетел на три ступени. Нашарил в кармане пуховика студак и распахнул дверь. В лицо пахнуло теплым сыроватым воздухом. Данил посмотрел на вахтершу. Она кивнула, скользнув взглядом по его силуэту больше для проформы. Данил стащил шапку, сунул в карман вместе со студаком, прошел еще пару шагов и застыл. Лед разлился по венам, несмотря ни на прогретый воздух, ни на взмокшую от быстрой ходьбы спину.       На лестнице внизу, на истертой ступеньке, стоял Гранин в темном пальто. Руки в карманах. Плотный шарф скрывал горло, а черная шапка почти один в один с Лешкиной.       «Да ты издеваешься».       Вид истукана был непроницаемым. Но серые глаза следили за Данилом. Пристально. Поняв, что его заметили, Гранин кивнул. Градусы, наверное, транспортиром замерял. 45, не больше. Губы приоткрылись, но не издали ни звука. Ни «привета», ни «здоров, Морозов», ни «эта общага слишком тесна для нас обоих».       Данил резко выдохнул и двинулся навстречу. Попер напролом, сам не зная, что станет делать: то ли врежет, то ли с расспросами кинется. То ли вообще с объятьями. Но он не успел — Гранин спустился и дал пройти. Данил притормозил, пытаясь разглядеть на лице еще хоть какую-то реакцию. В глазах было напряжение, брови хмурились. Но взглянув ниже, Данил едва не схватил Марка за грудки и не прижал к стене: нижняя губа дрогнула. Напомнив о вкусе. Сердце выкинуло кульбит, долбанувшись в горло. Всего раз.       «Я целовал тебя. Касался. Я не забыл, какой ты. Прикидывайся сколько угодно. Не поможет. И ты… Черт, да ты это знаешь!»       Данил расплылся в ухмылке. Порывисто кивнул и взлетел по лестнице. Сердце вырывалось наружу. Спертый коридорный воздух вдруг показался сладким.       Почти бегом долетев до комнаты, Данил вынул ключ. Руки не слушались, он не сразу попал в замочную скважину. Войдя, со стуком впечатался спиной в дверь и громко выдохнул. Бессознательно нашел под пуховиком синяк, нажал. Не болело. Но он не рассосался — Данил знал.       Валяющийся на кровати Кир оторвался от Ютуба в телефоне и, приподнявшись, взглянул на него.       — Ты чего?       Перед глазами так и стояло непроницаемое лицо. Дрогнувшая губа. Вкусная. Боги, полмира за поцелуй… Данил, не раздумывая, выпалил:       — Я с ним переспал.       Кир подскочил с вытаращенными глазами:       — С Лешей? — фальцетом взвизгнул друг. — В такой мороз? Вы больные, прям на улице?..       Данил хохотнул, мотнув головой.       — Все хуже, — зло улыбаясь, ответил он. — Я дебил, Кир.       — Это мы уже выяснили, колись!       — Марк.       — Епт… — Кир почесал затылок и ойкнул, переваривая имя, которое пытало Данила все последние дни. — Е-о-опт!       Пауза даже не показалась неловкой. Данил смотрел на друга, в чьих глазах проступало понимание.       — А-а-а, так вот почему ты тогда такой измученный был… — пробормотал Кир. — Вообще, это, конечно, очень многое про него объясняет…       Данил кивнул. Друг покачал головой, вздохнул и подошел к холодильнику. Вытащив оттуда банку пива, сказал:       — Раздевайся. Заначку на тебя трачу, между прочим. Рассказывай давай.