Осечка

      Сколько времени было там, во внешнем мире, Данил не знал. Судя по всему, за зеленой шторой по-прежнему стояла темень. Он начал разглядывать лицо Марка, все-таки заснувшего. Не спасли даже разговоры после четвертого раза. Который обернулся пыткой: губы и язык опять исследовали его член, но руки не притягивали, а удерживали бедра на месте. Данил подчинялся с огромным трудом. В какие-то секунды казалось, что он вот-вот кончит — но язык исчезал с головки, отвлекаясь на менее чувствительные точки и обламывая. Он шипел от нетерпения, но Марк все прижимал его к кровати. Настырно и упрямо, явно изучая реакции. И пробуя уже без толчков взять глубже. Давясь и не обращая на это внимания. Когда накатил оргазм, показалось, что в горле выжгло связки. Данил жалобно замычал и, дернувшись, уронил затылок на подушку. А придя в себя, так же долго отыгрывался на Марке, уже не слушая просьб про пальцы и мешая шевелиться, терзая той же пыткой, той же невозможностью что-то сделать.       Мысли о том, что он бы трахал этого парня до потери сознания (вероятно, своего) так и всплывали в голове. Но его отвлекали прикосновениями и разговором. Периодически накатывала усталость, он упрямо не поддавался. Даже теперь, глядя на спящее лицо, самому не хотелось отрубаться. Потому что Данил собирал в голове осколки информации и все больше охреневал. Мало того, что он ровным счетом ничего не знал о Марке, кроме пары фактов (юрист, задрот в учебе, фанат Рима, маньяк-чистюля… влюблен в Лешку… и это единственное, что у них общего), так многие детали, которые проявились во время их стычек и секса, противоречили этому набору.       Чистюля, устроивший свалку тетрадей, кидал в кучу у кровати влажные салфетки. Когда Данил спросил: «А чего ты на столе бардак развел? Как-то не очень… по-легионерски», — Марк улыбнулся только уголками губ. Ответил не сразу, грудным голосом: «Учиться… сложнее в последнее время». На вопрос «почему» ответа не последовало. Марк просто погладил его живот, ткнувшись носом в висок.       Спокойный истукан, весь в учебе, который рядом с ним выходил из себя. Злился, когда Данил губы облизывал, к стене прижал так, что голова еле соображала. А потом еще послал на хуй девчонок за дверью, хоть те и не слышали. А вот Кир утверждал, что Гранин подчеркнуто вежлив с девушками. На вопрос: «Почему дверь не открыл, когда стучали?» — Марк нахмурился: «Да блин… Она меня до печенок достала. Не люблю тех, кто с первого раза не понимает, когда отшивают». Данил невольно хохотнул: «Погоди, так ты со злости, что ли, мне сосать продолжил?» Марк усмехнулся: «Во-первых, я был занят. И не сразу понял, что там она. А ради нее я бы даже со стула не встал, не то что от тебя оторвался. Во-вторых, я не… сосал». Данил ухмыльнулся от этой невинной заминки и напрямик сказал: «Ну, да. Это я тебя трахнул. В рот». Зрачки Марка чуть расширились, а тонкие губы растянулись в полноценной улыбке. «Да», — и по гортанному тону Данил убедился, что руководила тогда точно не злость. От мысли, что Марк сам хотел, по позвоночнику пронеслась вспышка. Удовлетворение.       Данил вспомнил, как в тот самый момент, еще до стука в дверь, подумал, что надо бы позволить привыкнуть… Но его так отвлекали руки, и язык, и губы на члене, что быть аккуратным оказалось невозможно. А ведь, вроде, собирался не спешить…       «И кому я заливаю?»       Даже реши он не двигаться тогда, ни черта бы не вышло. Будь обстановка поспокойней, он толкнулся бы сам. Вот и вся разница. Может, не сразу, дав приноровиться. Спросил… И, возможно, плюнул бы на все. Потому что хотел. Да и теперь, после всего, осознавал: Марк, несмотря ни на что, жадничал так, что давился. Добивался именно этого. Чтобы им руководили. Неудивительно, что неприятные рефлексы вообще не останавливали. И понятно, почему от рук и губ этого парня срывало резьбу… А ведь опыта у него ноль. Хм, сам-то Данил во время первого минета еще как робел…       Напоказ равнодушный ко всему миру, Марк такой настырный в постели. Очередной контраст. Может, конечно, все от недотраха, кто ж его разберет. И не смущался, хотя поначалу и было немного. Эти алые щеки… А уж просьбы… «Кусай», «вставь»… Да е-мое, как после такого вообще в здравом уме остаться?       На настороженный вопрос: «Тебе точно было ок, когда с пальцами? В самом начале? Смазки нет же нифига…» — Марк хохотнул. «Смешной, — и почему-то одернул рукав футболки, натянул ниже. — Думаешь, больно было, что ли?» Данил кивнул. «Нет», — коротко ответил Марк и, откинув голову на подушку, посмотрел в потолок. — «Это не боль, так, неприятно. Да и… Блин, с ними действительно по-другому. Ярче». В низком голосе слышались деловые, изучающие нотки. «Я так-то знал, но… С тобой лучше». Марк констатировал факт, на лице не дрогнул ни один мускул. А Данил быстро натянул до глаз одеяло, чтобы спрятать глупую улыбку. И еще с минуту старался прогнать липкую мысль: если «знал» про пальцы, значит, пробовал. Видимо, сам, ведь у него никого до того… Пришлось прикусывать язык чуть ли не буквально, чтобы не ляпнуть: «Я бы посмотрел на твои эксперименты. И еще посмотрел бы на полностью обнаженного, лежащего на спине с раздвинутыми ногами. Или стоящего раком. Просящего не «вставь», а «трахни». Ох, бля…»       И, вот, вроде бы, Марка ничего не останавливало. Не смущали ни рефлексы, ни боль. Он был жадным — явно куда голоднее самого Данила — и любопытным. Но при этом… Для него утром будет «по-другому» все. И раньше бы это не смутило. Перепихнулись — разошлись. Обычная схема. После которой можно возвращаться к Лешке и тайком вздыхать, писать свои редкие стишки, воображать взаимность, урывками любоваться ресницами и полудлинными волосами… Которых уже нет. Сострижены.       Сука.       Данил вздохнул и, чтобы занять руки, получше укрыл спящего на спине Марка одеялом. Осторожно коснулся жестких черных волос. Растрепанные, без геля. Своенравные какие-то. Он скользнул подушечками по лбу, поставил точку на кончике размеренно дышащего носа. Марка сморило прямо во время разговора. На лице читалось расслабление. Никаких масок, просто сон уставшего человека. Задроченного, накончавшегося. Вкусного. Которого целовать и облизывать хоть с ног до головы.       Который не хотел оставаться с ним с утра.       Дважды сука.       Данил смотрел на черные ресницы, широкие брови, изгиб тонких губ. Вспомнил короткое, прошибающее до костей «Данька», от которого мурашки щетинились даже сейчас. Не вязалось. Ну, никак не вязалось: такая жадность, желание побыть рядом подольше, просидеть всю ночь — и очевидный намек на «утром выметайся». Может, даже по будильнику, кто ж его знает, вдруг у Марка там заведено все еще с позавчерашнего дня. Потому что график ведь не должен страдать от случайных потрахушек. Данил невольно скользнул взглядом по своей груди, мягкому животу. Провел большим пальцем по подушечкам остальных. Сам он уже давно не ощущал, как загрубела кожа, но Марк почувствовал. И целовал их. Облизывал. Исследовал.       Зачем тогда вообще было изучать его тело? Если с утра не будет больше ничего?       Сердце гулко билось в колючие ребра. Данил прикрыл глаза и сжал челюсти. Обидно. Как, оказывается, противно считаться просто мальчиком для койки. Какая херова ирония, раньше он бы даже значения этому не придал. И сам бы только согласился, что так проще. Зачем усложнять? Узнавать, быть рядом… Но, получается, какая-то наивная часть внутри ждала от Марка именно этого.       Трижды сука.       Этот красивый парень с холодными глазами, забывший на груди руку, когда только-только провалился в сон, бормотавший его имя после минета, — в самом Даниле не нуждался. По большому-то счету. Вот сердце и выписывало неприятные кульбиты, царапаясь об шипы на ребрах.       Данил, сильнее хмурясь, рассматривал спящее лицо. Тонкие губы приоткрылись, выпуская шумный выдох. Марк вдруг вздрогнул и невнятно замычал, будто от чего-то отказываясь. Негромко, но как-то нервно. Глаза под веками забегали, словно взгляд метался из стороны в сторону. Данилу это не понравилось. Он скользнул ближе, прижался всем телом, обнял, погладил плечо. Ладонь мазнула по непонятному бугорку под тканью. Не обратив внимания, Данил поцеловал висок и прошептал в самое ухо:       — Т-ш-ш-ш… Все хорошо.       Марк немного взмок. Данил ткнулся носом в шею, вдыхая солоноватый запах. Видимо, от шепота и поцелуя сон на миг рассеялся: его руку, лежащую на плече, схватили и крепко сжали. Как будто чтобы убедиться, что ладонь и пальцы действительно Данила. После этого Марк шумно выдохнул, отпустил и расслабился. Дыхание постепенно выровнялось.       Данил осторожно отодвинулся и приподнялся на локте, продолжая смотреть на уже не дрожащие веки, побледневшие губы, которые опять захотелось поцеловать. Но так ведь совсем разбудит. Он знал, что если Марк проснется, неприятного разговора не избежать. Данил точно выпалил бы все, что думает. И от такой картинки во рту разливалась горечь. «Я тебе не шлюха. — Глянь, какой гордый, хотя сосать не брезгует»… Тьфу. Только не это.       Данил вздохнул. Получается, лучше молчать… Как делал Марк порой. Кто знает, что творилось в его академически прокачанных мозгах… А ведь до появления этого парня Данил ни с кем не проводил ночи. Чтобы целиком. Чтобы спать рядом или просто смотреть, не тратя время на сон. Чтобы, черт возьми, кошмары отгонять. Он очертил контур сомкнутых губ по воздуху, не касаясь кожи.       Короткая, простая мысль резанула по позвоночнику циркуляркой.       «Я, что же… хочу большего, что ли?»       Данил застыл, стараясь не заржать.       Его карма — просто охеренная мастерица поиздеваться. Сначала Лешка. К которому ни прикоснуться, ничего. С которым каждое слово, каждый смешок, каждое херово яблоко — пытка. Теперь этот комок противоречий по имени Марк Гранин. О котором он не знает почти ничего. Которого пощупать-то, вроде, и можно, но на его условиях. Только прибегая по вызову, или на что там Гранин рассчитывал, черт разберет. Почему, блин, Данил не может встретить обычного, доступного парня? Желательно, без танцев с бубном? Желательно, открытого гея? Чтобы без заморочек. Который сам бы за ним бегал. Интересно, тот первокур еще не успел разочароваться в гитаристах и понять, что все они придурки? Данил горько усмехнулся, понимая, что та смазливая моська вообще не вызывает реакции. А этот чертов Марк… Он сжал руку в кулак, быстро убрал и снова всмотрелся в спокойное лицо.       «Как же ты бесишь».       В позвоночник шибанула бессильная злость, Данил вдохнул так глубоко, будто вынырнул на поверхность из омута. Он отодвинулся, откинул одеяло и сел, повесив голову. Может, все на самом деле просто, как дважды два. У Марка никогда никого не было. И сейчас юрист пытается добрать, наесться того, чего был лишен раньше. А это, прежде всего, тело. Секс. Марк исследует его потому, что любопытно. Поэтому даже сперма — объект интереса. При чем тут сам Данил?       А ни при чем. На его месте мог быть любой, ведь с такой внешностью и вайбом Марк может заполучить кого угодно. Ну, пожалуй, кроме Лешки. По объективным причинам.       «Я наивный дебил».       Данил тихо, чтобы не задеть спящего, слез с постели. Стараясь не шуметь, отыскал на полу труханы. Неловко пошатнувшись, влез в них и обернулся. Марк так же размеренно сопел, только одеяло сползло с плеча. Черная майка — Данил знал, что она до сих пор чуть влажная — контрастировала с бежевым пододеяльником. Серый плед валялся скомканным там же, на полу. Голые ступни кололо холодом. Неприятная хрень, он переминался пару секунд. И все же шагнул обратно к кровати, расправил одеяло, укрыл получше. Быстро облизнув пересохшие губы, едва коснулся волос, провел по ним пальцами. Аккуратно, чтобы не разбудить. Тут же сжав челюсти и обматерив себя за слабость. Какая же он послушная игрушка. Готов липнуть лишь оттого, что приласкали на пару часиков. Уже и в койке делает, что попросят. А еще укутывает, любуется, хочет почти до воя… Хвостом виляет. Так?       «Бля, соберись, Морозов. Ничего особенного не случилось».       По темно-зеленой шторе проехал желтоватый луч, переплетенный с тенью от веток. Со двора выехала какая-то машина. Утро наступало на пятки. Данил тихо, стараясь даже ступнями не шлепать по линолеуму, дошел до обеденного стола. Забрал со стула вещи, надел, проверил телефон в заднем кармане и ключ в переднем. Не выпал. Он оглянулся на Марка. В свете настольной лампы на кровати лежал одеяльный кокон. Данил нырнул в тапки и шагнул было к двери, но…       «Если сбегу молча, значит, согласен быть шлюхой».       Нет уж. Лучше никак, чем вот эти танцы с утра. «Мне пора. Или тебе. Кому-то из нас точно». Он ухмыльнулся. В пришедшей в голову идее было что-то старомодное. Может, Гранин даже оценит. Осторожно добравшись до стола, Данил взял первую попавшуюся тетрадь, раскрыл на пустой середине и, пошарив взглядом по столешнице, заметил ручку. Ту самую, автоматическую, которая умела выдавать сильное стаккато в нетерпеливых руках. Он нажал на колпачок и замер, раздумывая, что написать на клетчатом листе. В ворохе мыслей мелькнула одна шальная — дать телефончик, — но ее он тут же отмел.              «Подстилка выставилась сама. Облегчил тебе жизнь.       Не благодари.       За перепихом больше не приходи».              Он не подчинился нелепому порыву подписаться и добавить россыпь оскорблений: «истукан, херов чурбан, ебись со своими римлянами теперь». Почему, блин, Гранин не мог повести себя хоть на секунду по-человечески? Почему ночами надо с ума сводить, а днем… вот, что юрист собрался делать? Прикидываться, будто ничего не происходит, что они… да даже не друзья, а просто пара лбов, которые цапаются на факультативе? Перечитывать написанное Данил не стал, испугавшись, что раздумает и вырвет лист. По сердцу царапались острые иглы от мысли, что после такого он больше к Марку не прикоснется точно. Да и увидит ли — вопрос. Не пересекались же они целый год (вроде бы, Марку дали эту комнату только после первого курса, но Данил не четко помнил детали того полупьяного разговора. Куда быстрее вспоминались беспорядочные поцелуи настырных губ и касания мягких ладоней). Он вздохнул, но не передумал, только сжал челюсти. Ничего так ничего. Все лучше, чем оказаться мальчиком по вызову.       Рука автоматически пролистала несколько страниц назад. Тетрадь была исписана ровным, мелким почерком. Все по делу, никаких бурных зачеркиваний, как у самого Данила. Редкие короткие исправления, даже сокращения были точно выверены. Данил разобрал подзаголовки «Трудовой договор», «Защита прав раб-ов»… Ухмыльнулся. Открыв первую страницу, увидел подпись «Трудовое право» на внутренней стороне обложки. И внизу странный ребус: солнце, снежинка и знак вопроса. На других листах рисунков не было. Что-то занимало мысли Марка. Если солнце — Лешка, то остальное что такое? Хотя это все спекуляции, не факт же… Данил оглянулся на бежевый кокон. Марк повернулся на бок, уткнулся носом в одеяло, лица почти не было видно. Так захотелось обратно в постель, снова обнять со спины…       «Если сейчас же не уйду, мне хана».       Данил быстро нашел свою записку и, оставив ручку вместо закладки, положил тетрадь сверху на стопку таких же темно-синих обложек. Он встал и медленно пошел к выходу. У двери в последний раз обернулся, окинув взглядом комнату. Странно, что в этом стерильном пространстве ему было сегодня так… охеренно. Но все кончилось. Хорошо, что только карта Рима над кроватью оказалась безмолвным свидетелем его наивности. Данил воровато повернул замок, стараясь не дать громко щелкнуть. Нажал на ручку и быстро вышел, так же осторожно закрыв за спиной дверь. Пустой коридор отдавал сыростью и буднями. Неловко пригладив вихры, Данил достал телефон и включил экран. Полшестого. В уведомлениях пара мемов от Лешки и сообщение от Кира.       «Утром потише заходи, мне ко второй только».       Знал, Ванга херова. Знал то, что не смог просечь сам Данил. Потому и лыбился так хитренько вечером. Злиться сил не было. Ноги противно ослабели. Данил побрел к себе, из последних сил стараясь не шататься и не обтираться о стены. Не только от слабости. От проникающего под рубашку холодка и ощущения собственной неприкаянности. Он не заметил, как прошел кухню, даже не почуяв привычные прогорклые запахи, еле различая однотипные желтые цифры на дверях. Мимо проплыла какая-то заспанная девушка и пошла быстрее при виде него. Может, у Данила морда совсем перекошенная, вот и шарахнулась. Или выглядит датым, фиг знает.       Он не сразу попал в замочную скважину. Выдохнул и для надежности взглянул на цифры на двери, чтобы точно убедиться, что не пытается вломиться в чужую комнату. Тройка, ноль и семерка косились на него, как на идиота. Ключ все-таки вошел и даже повернулся почти тихо.       Пока глаза привыкали к темноте, Данил разглядывал желтеющий на потолке прямоугольник от уличного фонаря. Кир безмятежно спал, стояла тишина.       «Зачем я вообще пошел с ним вчера? Щенок на веревочке. Эвридика с хером. Сидел бы себе за ноутом… а теперь что?»       Сумев сориентироваться, Данил добрел до своей койки и рухнул. Сграбастал подушку. Хотелось укрыться с головой, он завозился, выдернув из-под себя плед, и устроил бункер. Подумал, как долго Ба сидела с лоскутами и швейной машинкой, решил, что надо будет как-нибудь съездить домой. Хоть отвлечется от… Подавив желание взвыть, Данил уткнулся носом в подушку. И уловил, что она пахла не только его дурной башкой. Появился легкий оттенок, которого он раньше и не замечал за своими мыслями, музыкой, фантазиями о Лешке, даже за учебой.       Одиночество.

***

      В первый день он почти ничего не рассказал Киру. Язык не подчинялся. Выговорить «меня поюзали и хотели выкинуть, но я выкинулся сам», оказалось невозможно. Данил ограничился парой фраз («Да, перепихнулись, нет, на этот раз не понравилось», — за такое вранье его бы пороть, конечно… Кир сощурился, но промолчал…) и заявил, что больше ничего не будет. Хотя сам еле понимал то, что утверждал. Гаденькая надежда подтачивала уверенность. Вдруг еще встреча, вдруг… А что «вдруг»? Марк при всех подойдет, демонстративно возьмет за руку и уведет сосаться на фоне заката, что ли? А потом сразу кольцо достанет, угу.       Он решил ходить на все пары, даже несколько дней рано вскакивал к первой, вызывая у Кира скептичную усмешку. Лишь бы не думать, лишь бы переключаться с накатывающих волнами флешбеков… Еще забил почти все вечера музыкой. Если был свободен от уроков и не терзал гитару, пытался сводить куски разных треков на ноуте. Просто из любопытства. Получалось отвратно, даже закралась мысль записаться на курсы звуковиков. Пусть в онлайне, но хоть в этой чертовой LMMS разберется окончательно.       Он мало говорил с Киром, только о нейтральном. Смотреть фильмы на ноуте отказывался, зарываясь в мелодии. И писал Лешке. Чаще, чем раньше, кидал мемасы, не ожидая реакции в ответ. Рассказывал фигню про лекции, описывал преподов-придурков. Даже умудрился залечить: «А налоговичка у нас, вообще-то, секси», — хотя с трудом понимал женскую сексуальность. Но, возможно, не сильно грешил против истины: молодая блондинка, не толстая, немного строгая, вечно в блузках и обтягивающих юбках. Кому-то наверняка нравится такой типаж. Лешка ответил просто: «Не знаю, мне как-то не заходят женщины-командирши». А потом, на третий день, когда Данилу показалось, что дышать стало чуточку проще, — вечером пришел незамысловатый вопрос:       «А Марк-то тебя в среду нашел? Он хотел что-то обсудить про факультатив».       Огонь разлился по щекам, легкие сжались и выпустили хриплое «бля». Данил ответил, что да, «перебросились парой фраз».       «Лишь бы до мордобития не дошло, вы явно друг друга не выносите».       «Ты не представляешь», — набрал Данил дрожащими пальцами.       «Не пойму почему только, он же тебе ничего не сделал. И ты ему».       Ну, как сказать… Минеты были, уже что-то.       Данил отписался дежурным «не люблю выскочек» и минут двадцать проторчал у форточки, кутаясь во фланелевую рубашку и не обращая внимания на заледеневшие уши. Воздуха не хватало. Кир возмутился, пожаловался на холод, только тогда Данил отлип от окна и закрыл его.       Ночи были хуже всего. Сон не шел, стояк задалбывал. Тело требовало губ, рук. Под веками маячил взгляд, который то обдавал холодом, то темнел от желания. Не хватало даже звуков. Дыхания, тихих стонов, низкого голоса. Данил жалел, что на этот раз на нем не осталось следов. А ведь и на теле Марка засосы постепенно исчезали, наверняка. Как будто ничего не случилось. Иногда сквозь дрему ему слышался стук в дверь, он тут же поднимал голову, как сурикат. Но это были миражи. К нему никто не ходил, да и не мог прийти в двенадцать-то ночи. Порой в мысли прорывались куцые строчки, которые только на пятый день сложились во что-то осмысленное. Но впервые Данил не стал записывать это в телефон.       «Твой позвоночник — серый гранит,       Вместо сердца крохотный камень.       Но почему к тебе тянется нить,       И губы обжигает пламя?»       Хотелось забыть этот стих. Забыть Марка. Но тело упрямо просило еще, изнывая от тоски. Под утро наступала дремота, не приносившая облегчения.       И все-таки, на повышенной загрузке, переписках с Лешкой, редких воспоминаниях о его внешности до имиджа «стойкий солдатик», на скупых разговорах с Киром и паре созвонов с Ба вышло протянуть неделю. Но во вторник утром Кир спросил:       — Что завтра станешь делать?       Речь шла явно не про пары. Данил пожал плечами, отводя взгляд от серьезного лица друга:       — Еще не решил.       — Если больше не будешь с ним спать, то нахрен все это, не? — Кир приподнял брови, поправляя воротник белого свитера. — С Лешей можешь пересечься и без факультатива, я вообще не понимаю, зачем так мудрить. Да и Гранин не будет мелькать перед глазами.       — Да, наверное… — пробубнил Данил, поморщившись от фамилии.       Он натянул зеленый свитер, влез в пуховик и, цапнув рюкзак, вышел вслед за другом. Спускаясь по лестнице, они перебрасывались ничего не значащими фразами про ДКБ. Данил мял в руках вязаную шапку, раздумывая, а не добежать ли просто так, на улице было всего -3. Где-то внизу разговаривали какие-то парни. Один из голосов был смутно знакомым. Данил угрюмо смотрел на обшарпанные ступени, когда вдруг его схватили за локоть.       — Дань, — тихо сказал Кир, заставив притормозить и поднять глаза.       Недалеко от деревянной будки вахтерши, оклеенной куцыми объявлениями, болтали двое. И фигуру в темном пальто он узнал мгновенно, хотя она и стояла в пол-оборота. А еще по осанке, зализанным волосам без шапки и портфелю в жилистой руке было понятно, что Марком там и не пахло. У выхода стоял Гранин. И переговаривался со щуплым блондином. Который улыбался и как будто тянулся выше, заглядывая в лицо с выражением «поиграй со мной, хозяин». Тьфу, блин, неужели, Данил тоже так выглядел рядом с Марком? Может, юрист на всех так действует? Позвоночник обдало россыпью ледяных игл. Кир вопросительно взглянул на него.       — Идем?       Как будто был выбор. Как будто можно было развернуться. В окно вылезать, что ли, из-за этого истукана? Данил нахмурился и быстрым шагом подошел к будке. Глаза предали, все-таки покосившись на Гранина. Бледное лицо без тени эмоций, но зрачки мгновенно переключились с блондина. Сжав челюсти, Данил кивнул. И уже почти пройдя мимо, услышал ровный голос:       — Привет.       «Ух ты, какая щедрость. Иди нахрен».       Он не обернулся, прибавил шагу, вынудив Кира догонять. Распахнул дверь, ворвался в холодный пасмурный день и зажмурился. Пара влажных снежинок уколола лицо.       — Ты чего?       — Кир, ты, это… Иди без меня, — сказал Данил мрачно.       — Поговоришь с ним?       Данил помотал головой.       — Пойду прогуляюсь.       «Я просто взорвусь, если придется сейчас высиживать лекцию».       — Даня, ты мне наврал, да? — Кир набросил капюшон и сунул руки в карманы. — Дело не в плохом сексе ведь.       — Да. Но…       — Понял я. Захочешь — расскажешь. Уши не отморозь. Придурок.       Кир хлопнул его по плечу и двинулся в сторону первого корпуса.       Данил рванул в противоположную. К остановке. Он шел, все-таки натянув шапку, поскальзываясь на обледенелом тротуаре, не замечая ничего и никого. В голове стоял отзвук низкого голоса, по которому он так скучал. Но «привет» мешался с «утром все по-другому», а в воспоминаниях жадный взгляд сменялся холодным и безразличным. Дойдя до остановки, Данил чуть не повернул назад, чтобы попробовать догнать Марка. Хотя он в упор не знал, в каком корпусе юристы учатся. Но тут подъехал 46-й. Данил влетел в полупустой автобус, бухнулся на сиденье и рефлекторно оплатил проезд подошедшему кондуктору.       В забрызганном грязью окне виднелся только кусочек города. По ногам привычно дуло, но Данил не шевелился. Хорошо, что с утра все едут в другую сторону. Таких идиотов, как он, в салоне была лишь горстка. Через полчаса, которые пролетели в прострации среди флешбеков и тупой боли в груди, в динамиках объявили Волжский проспект. Данил вышел на автомате, потому что знал эту остановку, как свои пять пальцев. Вот там слева — рыбный с очевидной вывеской «Океан», в котором Ба порой брала что-нибудь «посвежее», если оказывалась рядом. Справа — хлебный ларек и разливайка. А прямо, если пройти пару сотен метров — набережная.       Данил осторожно спустился по скользкой улочке и вышел к заснеженной полосе. За черной оградой раскинулось то, что по незнанию можно было принять за обычное поле. Но под налетом снега — лед. Говорили, что некоторые в сильные морозы переходили реку пешком, но Данил никогда бы не решился на такое. Он подошел к ограде, положил локти на запорошенные перила. Там, на другом берегу, где-то скрывался небольшой пляж. Ба возила туда летом, когда ему было лет семь-восемь. В какой точно стороне — Данил не помнил. В памяти остался только старый корабль и примитивный детский страх «что мы будем делать, если начнем тонуть?» Данил не пытался искать пляж, лишь вглядывался в темную полосу голого леса, в снежные заносы на реке, кутался в шарф от пронизывающего ветра и радовался, что хотя бы на пару минут удалось не думать о…       Марке.       О том, как целуется. Как гладит затылок и притягивает ближе. Как изредка ухмыляется, и во взгляде появляется что-то теплое. О том, как на Марка смотрел тот блондин, или как сам Марк меланхолично произнес имя «Леша». И как все-таки звал… его. Данила. Но планировал выставить. И как сам Данил с чего-то вдруг захотел большего. Еще больше Марка, еще больше тела, запаха, поцелуев — так, чтобы захлебнуться и никогда уже не выплывать.       Раньше Волга спасала. Когда мать выводила из себя, было достаточно проехаться по городу и побродить по набережной. Когда Лешка оказывался слишком близко, или слишком далеко — что отдавало одинаковой болью в итоге — достаточно было посмотреть на воду. Послушать волны. А летом даже сплавать, скинув шмотки.       Сейчас же Данил чувствовал только колкие снежинки, хлесткий ветер и шипастую боль в груди. Завтра, что же, снова видеть каменную маску, пытаться докопаться до настоящего Марка, придираться, спорить, расцарапывать эту чертову оболочку?.. Чтобы что? Чтобы потом он выставил с утра? Данил отвернулся от реки, оглядел полупустую набережную с редкими, черными силуэтами продрогших прохожих.       Он решил: на факультатив больше не пойдет. Никогда.