Осечка

      Данил решил вернуться, только окончательно продрогнув. Он долго бродил по заснеженным дорожкам набережной, скользя взглядом по темным прохожим и раскачивающимся веткам деревьев, стараясь отогнать сомнения и убедить себя, что поступает правильно. Да и, в конце концов, разве Гранин оставил ему выбор? Потому что увидеть Марка, докопаться хотя бы до крупицы живого человека означало бы только одно. Что Данил снова пойдет, как покорная игрушка, в ту стерильную комнату, будет ждать рук и губ, а потом мгновенно опьянеет, позволит увлечь себя, запутается в ощущениях, провалится в огненный поток желания, но… После всего ему вновь укажут на дверь. А он ничего не сможет поделать, только шмотки успеет собрать…       И то не все. Уже в автобусе осознание, что злополучные футболка с труханами остались лежать на подоконнике, пронзило нелепостью так внезапно, что он засмеялся. Кондукторша в заношенной жилетке обернулась на него, как на умалишенного. Взгляд сканировал, возможно, она раздумывала, опасен ли этот псих. Часть пассажиров тоже косилась, какая-то девушка отошла подальше. Данил отмахнулся холодной ладонью, пытаясь показать, мол, «ничего, я безобидный придурок», но быстро стереть улыбку не вышло. Она растворилась постепенно, как послевкусие от выпивки. Интересно, что Гранин сделает с его шмотками теперь… В вакуумный пакет положит, с него станется. Для сохранности.       Сердце ныло, в мозгу крохотный участок настойчиво пульсировал мыслью: «Но он ведь даже постирал… И погладил, елы-палы. Для подстилки такого не делают. Но, наверное… Просто программа сработала. Робот, блин. Хватит заморачиваться, Морозов».       Как будто это было так легко. Плывущий в пасмурном дне и грязном окне город действовал на нервы, совершенно не отвлекая. Данил иногда вздрагивал, чувствуя даже через пленку холода искры поцелуев на губах. А ведь обрадовался, что стало чуть легче, но нет, надо же было наткнуться на черную каменную фигуру в подъезде. Он вывалился из автобуса, как мешок с картошкой. И двинул до общаги, на автомате вытащив телефон из кармана. Написал Лешке и позвал «пересечься в выхи», особо не надеясь ни на быстрый ответ (все-таки пары в разгаре), ни на согласие. Подождав с полминуты и убедившись, что чат скорее мертв, сунул руку с телефоном в карман и пошел, не глядя по сторонам. Перед ним мелькали истоптанные тропинки, скользкие бугры, припорошенные уже грязным снегом. Странно, все-таки, что еще в декабре Данил так отчаянно старался урвать немного времени с Лешкой, а теперь, затерявшись в мерзком феврале, почти не ждет ни ответов, ни встреч. Потому что…       Да блин, отпустит его фантом Гранина хоть на секунду?       Данил сжал челюсти, стараясь идти побыстрее. Распахнув дверь общаги, воровато огляделся, но подъезд пустовал. Он рефлекторно показал вахтерше студак и взлетел по лестнице, даже не дождавшись дежурного кивка. Интересно, у нее шея после смены не болит от постоянного раскачивания? Или там мышцы уже нарощены?.. От нелепых мыслей стало чуточку легче. По крайней мере, хоть отвлекало.       Комната была непривычно пустой. Неприкаянной какой-то. Давно не случалось такого, чтобы Данил оказался тут днем в одиночестве. Серая хмарь из окна не сильно освещала берлогу, и даже лоскутный плед на его койке выглядел не особо ярким. Данил наспех разделся и сбегал в душ. Пользуясь отсутствием народа, простоял под водой с полчаса, то стараясь смыть с себя остатки воспоминаний о поцелуях и руках, то, прибавляя горячей, выжечь к чертям мысли о Марке. Эффекта ноль. Правда, вышел он, прибалдев от жары. И оказался снова в опустевшей комнате, радуясь, что на обратном пути по коридору шел по направлению от 318-й двери, а не к ней. Все-таки хреново, что душевые в той же стороне. Чертов легионер, даже душ умудрился испортить.       Данил долго лежал на кровати, думая, что вода не особо помогла. Пытался поделать все тот же курсач по экономике труда, вспоминая «защиту прав раб-ов» и убористый почерк. И руку, которая этим почерком писала. Сперев еще пару страниц из инета и поменяв местами несколько предложений, Данил плюнул на это тупое занятие. И придумал еще тупее: свести трек. Он покопался в LMMS, попытался наложить на свою запись предсказуемый синтезатор в стиле 80-х, разозлился из-за собственного голоса, в итоге взял вообще женский вокал из левой бардовской песенки, которую нарыл в сети. Возился долго и даже не сразу услышал, когда с пар вернулся Кир. Заметил только запах картошки, разогретой на плитке, сполз с койки и подсел.       — Расскажешь, или включишь игры в партизана еще на неделю? — спросил друг, прикончив тарелку и отпив несладкий чай.       Данил подергал пакетик в кружке, хотя вода уже достаточно почернела.       — Нечего особо… — пробурчал он.       — Ок, — Кир почесал затылок с нечитаемым выражением. Карие глаза смотрели равнодушно.       — Слушай, я… он… — Данил глотнул успевший слегка остыть чай, чтобы хоть чем-то прикрыться.       — Он Гранин, ты Морозов. Что-то не поделили. Я понял, — ухмыльнулся Кир. — У меня шоколадка есть, будешь?       — Ему нужен был перепих. И все, — процедил Данил сквозь зубы. Удивительно, что язык все-таки умудрился объяснить. Пусть и коряво.       — А тебе? — спросил Кир, поднявшись. Он в два шага дошел до холодильника и достал шоколад.       Голос друга был ровным. Лешка, если видел, что Данил бесится, говорил терпеливо. И не всегда знал, что причин для бешенства было предостаточно (вытягивающая душу любовь, придирки пацанов в классе, необходимость защищать Лешку, учеба, чтоб ее, мать дома, чтоб ее…), и успокаивал. Размеренным тоном. Казалось порой: как убогонького. А Кир говорил так, будто для него не важно, расскажет что-то Данил, или нет. Нарочитое равнодушие. От которого, почему-то, было проще.       — А мне… кажется, нет.       — Не нужен, или не «все»? — уточнил друг, кладя перед ним шуршащую упаковку.       Данил взглянул на черную плитку. Пальцы отломили кусок, он рефлекторно съел. По языку потекла горечь вперемешку со сладостью. Горький шоколад.       «А что, под случившееся подходит».       — Не «все». Еще тогда утром понял. Кир, я, кажется, в первый раз что-то такое захотел. Ну, чтобы как у людей. Чтобы не по пьяни, не на одну ночь, без вот этого вот… с…       — Примитива.       — Скотства.       Кир кивнул, съел дольку и ответил:       — Велкам в реальный мир. В нем тебя могут трахнуть и отшить, сорян.       Данил взглянул на него исподлобья, пробурчав:       — Я в курсе. А у тебя волосня дурацкая на башке, никогда мне не нравилась.       Кир ухмыльнулся:       — Отбивайся, сколько влезет, но даже такая хрень с Граниным лучше, чем страдания по Леше. Тут хоть человек настоящий. И ты с ним спал.       «Я его целовал и гладил, и кусал, и сосал ему. Там от одного минета чердак едет, какое «спать» с таким, это совсем не то слово…»       — Не надо, не хочу вспоминать, — Данил залпом допил чай и стукнул донцем о стол.       Кир пристально посмотрел на него. Его домашняя светлая майка косилась на Данила пятном от кетчупа. У ворота. А Марк в их первую ночь посадил вином… Бордовое было такое, но маленькое. Пока Данил отгонял флешбек, Кир встал и, дойдя до его кровати, взял с подставки стоящую впритык к спинке гитару.       — На, — протянул он, усаживаясь обратно за стол и доставая телефон.       Данил вопросительно хмыкнул.       — Сейчас день, можешь хоть во всю глотку орать. Но я запишу, так и знай. Алинке пошлю, пусть порадуется. И… играй что хочешь. А не нейтральную подборочку для пьяного быдла.       — Кир, я не в…       — Настроение у тебя как раз то самое, мне-то не заливай.       — Не люблю, когда меня пишут… — ухватился Данил за соломинку. Робость брала от этого чертового диктофона.       — А ты глаза закрой. Меня тут нет. Техники — тоже.       — А кто есть? — горько усмехнулся Данил.       Кир промолчал и мотнул подбородком снизу вверх, мол, вперед, маэстро.       Данил прикрыл веки, отгоняя слишком очевидный ответ. Хотел бы он, чтобы на него смотрели не карие, а серые глаза? Пусть даже со льдом в зрачках? Пальцы сами легли на струны, правая прошлась незамысловатым перебором — учебным упражнением, которое въелось в подкорку. Вспомнилось, как несколько месяцев назад, еще до проклятых мифов на факультативе, до Гранина, он сидел на своей кровати и упрямо соображал, как переложить звуки пианино так, чтобы и мелодию сохранить, и под акустику нормально адаптировать. Табулатура из инета его совершенно не устроила, Данил подобрал сам. И сейчас подумал: почему нет?       Он допил остатки чая из кружки, уселся поудобнее и после короткого вступления запел:       «Скажи, каково это жить, когда твоя любовь       Такая огромная и больше, чем весна?»       Голос слегка дрожал и звучал ниже обычного. Но на припеве Данил сумел уйти выше. Глаза жмурились, стараясь прогнать из-под век образ Гранина, когда тот слушал во время попойки. Данил уже не помнил, что именно пел тем вечером, но знал, что это было личное. Как и сейчас. На втором куплете голос окреп, из горла рвался чистый, свежий звук, вместе с которым выходила хотя бы часть боли. На припеве он почувствовал, как стянутая цепью по имени Марк грудь освобождается, выпуская громкий, уверенный напев, совершенно не похожий на нерешительное начало.       «Вот моя стена,       А там, за стеной,       Реки, города, —       Весь шар земной…»       Данил никогда не уезжал дальше дачи. Этот самый земной шар казался абстракцией. Все, что было ему знакомо, — Нововолжск, река вдоль города и другой берег с пляжем и редкими кустами. А еще лес, до которого толком не выходило добраться. Потому что идти пешком слишком утомительно по жаре.       Пальцы ушли в короткую импровизацию, вроде, даже не сильно выбивающуюся из ритма. Данил допел, выдохнул и открыл глаза. Кир сидел напротив с задумчивым лицом. Не сразу, медленно его рука потянулась к телефону, чтобы отключить запись.       — Ты чего? — спросил Данил. — Совсем заунывно вышло, что ли?       Кир помотал головой. Он открыл, было, рот, но тут раздался тихий, короткий стук в дверь. Данил напрягся, решил убрать гитару. Но друг сказал:       — Погоди, — и пошел открывать.       С порога послышался девичий голос:       — Простите… Здрасьте… Я тут, это…мимо шла. А можно, я еще послушаю? Если что, еще раз простите…       Кир хмыкнул и нарочито громко спросил:       — Дань, зрителей принимаем?       Данил усмехнулся. Ну, ни минуты покоя. Тон был нерешительным. Почему-то стало жалко прогонять. Настроение, видимо, такое. Жалостливое. Данил вспомнил, как спасала гитара, когда он чувствовал, что места в мире ему не находится.       — Ладно, — буркнул он. — Только стол заказов не устраиваем.       — Проходи, — Кир пустил девушку внутрь.       Она оказалась низкорослой полноватой брюнеткой в черной бесформенной толстовке. Войдя, остановилась посреди комнаты, взглянув на сидящего у стола Данила.       — На кровать приземляйся, — кивнул он на свою койку. — Кир, дверь прикрой, что ли, а то еще кто решит припереться. С этими вечными «сыграй что-нибудь веселое».       Девушка улыбнулась.       — Я обнаглела, да. Но красиво бы…       — Тебя как звать? — перебил Данил, нервно дернув струну и тут же сделав вид, что подкручивает колок.       — Полина. Не надо «веселое», любое. Что хотите, — она вцепилась руками в край кровати и чуть наклонилась вперед, глядя из-под черной челки.       — Давай-давай, — подстегнул Кир, снова кладя перед ним телефон.       Данил беспомощно закрыл глаза, не пытаясь спорить.       «Вечер светит,       Так знакомы мне эти места.       Здесь в грязи был, здесь белым…»       Он давно подбирал эту песню. Часто тогда думал о Лешке, кажется, это было летом после первого курса. Они пересекались, гуляли по паркам, смеялись, и Данил, как последний дурень, ловил каждое Лешкино слово. Понимая, что обречен. Но теперь припев, выпуская еще немного боли, дарил надежду. И как-то незаметно пришло осознание, что поет он не про Лешку. Хотелось, чтобы его услышали. Голос снова стал громче.       «Нам с тобой повезло,       Мы знаем, что значит терять,       Это значит, мы выживем…»       Когда Данил открыл глаза, Полина на его койке рассеянно улыбалась. Кир налил ей чаю, завязался незамысловатый разговор. Она оказалась с юридического, какая ирония. Первый курс. Данил сыграл еще «Метель», все-таки запретив Киру записывать. И, устав больше от кутерьмы в душе, чем от перебора струн, посмотрел на Полину.       — А Гранина знаешь? Марка, — спросил он, удивившись, что голос даже не хрипнул на имени.       Полина взглянула удивленно, убрав прядь коротких волос за ухо:       — В первый раз слышу.       — Видишь, Кир, не такая уж и звезда. Первокуры, вот, ни в зуб ногой про него.       — Вижу, — сощурился друг, — что тебе неймется о нем потрепаться. Ни с фига.       «Да, наверное. Может, я просто хочу, чтобы он снова меня услышал. Чтобы не выставлял с утра. Или наоборот. Не встречать никогда…»       Полина порасспрашивала, что за Гранин такой. И не впечатлилась. «По описанию какой-то набор схем». Кир хмыкнул, оскалившись. Но ведь Данил молчал. Поэтому самое интересное (про руки Марка, губы, дыхание, вкус) осталось несказанным. Полина попросила сыграть еще, Данил, помявшись, поддался. Выдал пару стандартных Цоевских вещей, а потом вспомнил, как играл для Ба «Романс №4». И повторил. Пауза после песни длилась минуты две.       — Удивительный у вас голос, как будто в самом центре что-то такое… — Полина сощурилась.       — У тебя, — поправил Данил. — И какое же?       Полина не ответила, беспомощно махнув рукой. Как ни странно, ее внимание не напрягало. Нетребовательное, такого давно не было, когда он играл. Только от Кира, пожалуй.       Когда она собралась уходить, Данил вдруг сунул ей телефон со словами «вбей номер». Сам не смог бы сказать, зачем. Она благодарила за музыку и смотрела открытым взглядом, наверное, именно это и подкупило. Он написал тем же вечером, скинул мем. И получил в ответ предложение сходить как-нибудь в кафе. Было даже приятно, его никогда девушка не приглашала. Но пальцы быстро напечатали дежурное:       «Полин, я польщен, но мне не интересно».       «Ой, решил, что на свидание зову? Данил, тебе для этого нужна грудь побольше».       «В смысле?»       «Мне четвертый размер нравится. И можно без лифчика».       Данил заржал, заставив Кира отвлечься от чтения учебника. Эта девчонка оказалась очень даже ничего. Кажется, впервые после той злополучной ночи он искренне рассмеялся. Над собственным самомнением.       Кир отослал две записи Алинке и зачем-то скинул и Данилу. «Когда-нибудь спасибо скажешь». Переслушивать сил не нашлось. Данил долго смотрел в чат с Лешкой. Который так с утра и не ответил. И, повинуясь нездоровому импульсу, выслал две песни. Без пояснений. Раньше бы ни за что не показал. Не такое. Не Лешке. А сейчас было почти все равно. Где-то в районе часа ночи пришло сообщение:       «Дань, ты в порядке? Давай на выхах поговорим, я вырвусь».       Данил чуть не написал, что он очень не в порядке. Из-за одного непробиваемого истукана. Но в итоге просто назначил время. И подумал, что завязать с факультативами — все-таки хорошая мысль. Правда, предстояло еще пережить завтрашний день.

***

      Можно было сколько угодно планировать, обсуждать кафешку, в которой они перехватят сносный фаст-фуд, думать о понимающем Лешкином взгляде, откладывать деньги от проведенных уроков — а реальность все равно заржала в лицо и измордовала фактами: занят, занят, занят.       «Извини, Дань, тут Викторыч припряг кусок статьи переписать и переоформить все, буду возиться на выхах».       «Дань, давай перенесем, родители просят приехать».       «Дань, тут дела нарисовались, давай на следующей неделе. Прям стопудово. У меня к тебе тоже дело есть».       На четвертый раз Данилу уже даже не захотелось расшибить лоб о стену. Так и подмывало ответить, что он не особо верит в эти «дела», что пора перестать шифроваться и прямо рассказать про девушку. Впервые от самой мысли было… никак. Раньше бы он взвыл от боли. А сейчас готов был даже выслушать откровения.       Он задавался вопросом, а не станет ли колоть в груди прямо на встрече. От слов «у меня есть девушка». Может, захлестнет волной воспоминаний, или просто перерубит позвоночник надвое, взмах — и нет Данила. С другой стороны, хоть отмучается. Потому что последние недели были ровно тянущимся, надрывным адом.       В первую среду в голове был только Марк. Данил ходил «мрачнее тучи», как описал Кир. Но не смылся ни с одной пары, отсидел налоги, поймав удивленный взгляд преподши. Он искренне старался зарыться в учебу. С переменным успехом. В последующие дни о Марке напоминали какие-то совсем уж нелепые вещи: цвет волос у девчонки на первом ряду, пиджак препода, синяя тетрадь у кого-то на парте. На гитаре вечерами Данил играл с тупым остервенением, пока пальцы не начинали слегка ныть. Кир иногда спрашивал про «очень важные вещи», но отвлекать получалось лишь минуты на две.       «Если инопланетяне высадятся во дворе общаги, в чем ты их встретишь?» — «Надену труханы на голову, они все равно не знают, как их надо носить».       «Если описывать жизнь вкусом дошика, то у тебя какой?» — «Холодец». — «Такого нет». — «Угу».       «Если бы можно было поменять местами запахи и звуки, как бы пахла твоя любимая песня?»       Данил чуть не ляпнул: «Деревом и цитрусом». Но вовремя замялся и остановился на апельсине.       Он периодически списывался с Полиной, которая как-то сказала: «Видела я этого Гранина. Зализанный весь, брррр. Кринжовый какой-то». Данил ответил коротким: «Да, наверное», — и бессознательно положил правую руку на грудь. Вот бы сердце перестало так кувыркаться. И чего бы он только ни отдал, чтобы еще хоть раз… Но при таких порывах одергивал себя, напоминая, чем все обернулось с утра. Он умудрился погулять с Полиной по обледеневшему скверу в первую неделю их знакомства. Она рассказывала про первый курс, оказалось, что они учились в соседних школах. Даже получилось посмеяться, когда обменивались байками про сессии. Непривычно было только слушать ее комментарии о мимо проходящих женщинах. «О, вот эта ничего, я бы замутила». А для Данила это были безликие фигуры в бесформенных пуховиках. И как Полина их различала?..       Потом свободного времени у нее стало меньше. Данил все ждал Лешку, обламывался, боялся среды, с грехом пополам ее переживал, изредка говорил что-то личное Киру, учился — и так дни шли по кругу. Ночи терзали воспоминаниями, но те постепенно стирались. Правда, появилась привычка замедлять шаг при спуске на первый этаж. И прислушиваться к голосам. Но больше в подъезде не маячила прямая фигура в темном пальто. От этого тоже покалывало в груди.       Незаметно начало теплеть. Стабильный ноль растапливал снег, превращая окружающий мир в грязную кашу. Но посреди этого месива Лешка наконец-то нашел время на встречу. И даже решил приехать к общаге в воскресенье. «Чтобы не тонуть в парковых лужах», — пошутил он.       Данил с утра привычно суетился. Все как всегда: он помчится к своей влюбленности, увидит теплый Лешкин взгляд, почувствует, что его хоть на секунду заметили… И не будет думать о холодных серых глазах. Правда, рассчитывать на то, что Лешка перекроет собой все воспоминания, Данил уже перестал. Руки торопливо подбирали футболку под свитер, и впервые он пожалел о потерянной «Optimism…», она бы подошла под настроение. Наспех одевшись и попрощавшись с Киром, который собирался к своим, Данил выбежал из общаги в промозглый день и, припустив в сторону дороги, вляпался правым ботинком в глубокую лужу. Обматерившись, замедлил шаг. Холодная вода медленно просачивалась по носку, оставалось лишь не думать о том, как замерзнут пальцы. Когда он подходил, увидел, что Лешкин долговязый силуэт уже маячит за стеклом остановки. Тот же пуховик, но шапка светло-серая. Лешка рассматривал какую-то цветную рекламу и не сразу заметил его.       — Чего интересного пишут? — спросил Данил, подходя ближе.       — Цирк приезжает. Вот стою и понимаю, что сто лет там не был, — костистая Лешкина рука сжала его ладонь.       «Холодные пальцы. Как будто мало промокшей ноги, и тут морозит».       — Мне цирка по жизни хватает. Если к окружающим присмотреться, там и акробаты, и клоуны, и медведи, и слоны, и…       — Кони, — задумчиво закончил Лешка. — Интересно, им не тесно по арене скакать, все время по кругу?..       «Проржался, конь?» — отчетливо услышал Данил эхо низкого голоса. Он сглотнул и нахмурился.       — Лех, давай куда-нибудь в тепло, а? Погода — мерзость, — Данил сунул руки в карманы.       — Да, весна что-то рано в этом году. Пошли в «Ла Мадре», пиццу поедим.       По дороге Данил почти не думал ни о промокшем ботинке, ни о… ком-то другом, кроме Лешки. Показалось, за этот месяц у него изменился взгляд. Серьезный, немного рассеянный. И руками часто махать стал. А может, и раньше это было, просто Данил не замечал? Лешка рассказывал про сессию, про статью, которую переписывал уже в третий раз, про придирки Викторыча…       Когда они зашли в тепло и устроились за столиком, покрытым клетчатой скатертью, Лешка снял шапку и сунул в карман пуховика. Данил с удовольствием заметил, что волосы у друга немного отросли. И как будто щеки появились. Ну, по крайней мере, вайб солдата считывался уже не так ярко. Лешка был в белом свитере, который Данилу раньше очень нравился. А сейчас выглядел, как обычная тряпка. Хоть и мягкая.       — Дань, а почему ты на факультатив не приходишь? Все забываю спросить.       Подошла официантка и приняла заказ на «ветчину-грибы» с чаем, дав Данилу возможность сформулировать ответ.       — Налоговичка перестала отпускать.       — А-а-а-а… Ну, Викторыч про тебя даже спрашивал. Вообще, без тебя там как-то… пресно стало.       «Черт. Вот, еще месяца два назад я бы летал от твоих слов. Почему ты раньше не мог что-то такое сказать? Эх, Лешка, твою ж мать…»       — Нашел солонку, — проворчал Данил, заметив легкую улыбку в уголках пухлых губ. — Ну, а ты мне когда все-таки про нее сознаешься?       — Про кого? — оторопел Лешка. Но уже через секунду в глазах появился понимающий блеск.       — Лех. Ты вечно занят, с переездами там кому-то помогал. Кто она?       Лешка замялся, но в итоге улыбнулся.       — Ну, есть кое-кто на факультете.       В груди не екнуло ничего. Позвоночник остался цел. Это даже разочаровывало.       — Рассказывай давай, — спокойно сказал Данил.       Когда им принесли пиццу, он знал уже многое. Что она блондинка, что любит Джойса (которого Лешка терпеть не мог, но ради нее готов всего «Улисса» перечитать), что слушает классику, что смотрит фантастику и арт-хаус, что носит только джинсы, что пахнет цветами… Ее звали Лена.       — Ты ни разу не повторяешься, — не удержался Данил от шпильки, вспомнив его бывшую.       Лешка ухмыльнулся и взял кусок пиццы. Разговор тек легко. Наверное, впервые Данил чувствовал себя так, как и положено просто другу. Слушал, не умирая от ревности. Шутил, радовался улыбке на родном лице. Когда они прикончили пиццу, Лешка вдруг ойкнул:       — Блин, опять чуть не забыл, — и полез в рюкзак.       Он достал оттуда тоненькую коричневую книжку, явно не новую. Страницы слегка топорщились, обложка потертая по углам.       — Вот.       Данил поднял брови и аккуратно взял.       «Катулл. Избранная лирика».       — Это что? — пробормотал он, глубоко вдохнув.       — От Марка, он попросил. Мол, «увидишь Морозова — отдай». Я уже недели две ее таскаю и извиняюсь перед ним через день, что не смог передать.       Мир поплыл. По груди царапнула кошачья лапа.       — Что, блять? — просипел Данил, наклонившись к книге, будто она могла ответить. — От кого, блять?       Лешка пожал плечами:       — Я сам не понимаю. Вы Катулла не обсуждали разве?       Данил помотал головой, сверля глазами белое тиснение букв на обложке.       — Значит, он решил, что тебе будет интересно.       — Угу, просто до охерения…       Расставшись с Лешкой и домчавшись до общаги, Данил ворвался в комнату и обрадовался, что Кира еще нет. Он сбросил ботинки, скинул пуховик и тут же швырнул рюкзак на кровать. Хорошо бы выдохнуть, дать себе пять минут собраться с мыслями, но это оказалось нереально. Он вытряхнул все содержимое рюкзака на постель, сгреб в кучу свои тетради и кошелек и уставился на коричневую книжку, как на гранату. Что Гранину от него понадобилось? Почему книга, почему Катулл, о котором он ни сном, ни духом? Кто это такой вообще?       Данил аккуратно, словно и впрямь боясь, что страницы взорвутся или ошпарят, взял книгу в руки. Открыл, быстро пролистал. Ничего особенного. Пожелтевшие от времени листы, старое, много раз читанное издание. Как будто библиотечная, но штампа не было. Мелькнула мысль, что там может лежать ответная записка. Данил перевернул книгу, раскрыл, потряс над койкой. Ничего.       Окончательно запутавшись, он психанул и отшвырнул Катулла на подушку. Побродил по комнате, собрал рюкзак обратно. Любопытство не давало просто так забить. Данил снова взял книгу, открыл содержание. И заметил подчеркнутую ровной линией строчку с названием стиха. И жирно обведенный номер страницы.       Руки задрожали. Он раскрыл 32-ю и уставился на обведенный текст.       «Odi et amo. Quare id faciam, fortasse requiris.       Nescio, sed fieri sentio et excrucior».       К ушам прилила кровь.       «Да ты издеваешься, ребусы мне тут загадываешь?»       Взгляд скользнул на правую страницу. Тут до Данила дошло, что книга на двух языках. Слева оригинал — справа перевод. И Гранину приспичило обвести именно латынь. Пижон херов.       Но когда Данил прочел по-русски, стало хуже.       «И ненавижу ее и люблю. Почему же? — ты спросишь.       Сам я не знаю, но так чувствую я, и томлюсь».       Да какого хера? Сердце забарабанило в колючие ребра. Голову заволокло огненным туманом. Данил нырнул в тапки, схватил книгу и выбежал из комнаты, оставив ее незапертой.       Показалось, он в три шага долетел до правого крыла общаги. Желтые цифры 318 безразлично смотрели на него. Данил вдохнул и со всей дури заколотил в дверь. Если Гранина нет, хоть с петель снесет, к черту все.       Но ему открыли почти сразу. В проеме стояла прямая фигура в черной рубашке и джинсах. На бледном лице проступала щетина, под глазами — небольшие синяки. Но волосы по-прежнему зализаны. При виде взбешенного Данила в серых глазах сверкнуло что-то яркое.       — Дань… — хрипнул низкий голос.       — Говори прямо, а не прячься за римлянами, трус! — рыкнул Данил, ткнув злосчастным Катуллом в черную грудь.       Он развернулся и рванул к себе, даже не дожидаясь, чтобы Гранин перехватил книгу. Боялся, если задержится, шлепнется в коридоре. Пусть нахрен все летит. Ноги ослабели при виде Марка. В груди полыхало. Он не услышал, что творилось за спиной. Упала ли книга, закрылась ли дверь. Потому что в висках пульсировало то, что Данил легко сумел прочесть на латыни, даже не особо зная ее. Три слова.       «Odi et amo».