Поскольку я не смогла остановиться для Смерти (она любезно остановилась для меня)

БОСТОН, МАССАЧУСЕТС

1721 год

— О, да благословит вас Бог, госпожа Харрис! — прачка истошно вопит слова благодарности, протягивая к Агате свои грубые руки. — Да-да, — нетерпеливо говорит та, высвобождаясь с натянутой улыбкой. — Только помни, он должен допить всю бутылку, прежде чем исцелится, не приходи ко мне раньше, поняла? — Я запомню, запомню, клянусь! — настаивает она, прижимая стеклянную бутылку со бледной жидкостью к груди, словно в ней заключены все богатства мира. Агата держит улыбку, пока женщина не скрывается за дверями аптеки, торопясь домой к своему больному мужу. Или это был отец? Неважно. Зелье принесёт здоровью отца столько же пользы, сколько и мужу, то есть никакой. Оспа — это коварная болезнь даже в лучшие времена, а Агата не из тех ведьм, что склонны варить панацею для смертных крестьян. Но ей ничего не стоит смешать полбутылки слабого рома с обезболивающими травами, что создаст впечатление улучшения, по крайней мере, на короткое время. И хотя то, что она дала прачке, не излечит её любимого, Агата твёрдо убеждена, что лучше умереть одурманенным, чем в муках и истекая гноем из наполненных язв. Она проверяет за прилавком и насчитывает по меньшей мере два десятка таких же бутылок рома — это брошенный груз атлантического торговца, который рано пал жертвой эпидемии, когда та прокатилась по Бостону. Запасов хватит до конца зимы, когда её покупателям станет совершенно очевидно, что Чудодейственное Лекарство Агаты Харрис — не что иное, как бутылка восхитительного обмана. Бостон, безусловно, был к ней благосклонен в этом году, он достаточно велик, чтобы скрывать её деятельность и присутствие от Салемской Семёрки, которая тщетно искала её с момента гибели их несчастных матерей. Но она чувствует, как сила изгоняющего оберега Фелл начинает угасать спустя столько лет, что делает это идеальным временем для переезда. Возможно, на этот раз она отправится дальше на юг. Ходят разговоры о растущем там городе, который захватил её воображение; она заработала приличную сумму на своих Чудодейственных Лекарствах, которая могла бы обеспечить ей комфортную жизнь в большом, безликом городе. Агата так отвлечена подсчётом своих нечестно нажитых денег, что почти не слышит стука. По крайней мере, не ушами. Её магия, однако, ощущает точный момент, когда изящно одетая в перчатку рука Рио касается дверного косяка. — Привет снова. Агата замедляется, позволяя себе на мгновение впитать вид незнакомки в дверном проёме: вороново-тёмные волосы тщательно уложены назад, открывая черты её нежной, сказочной красоты, заострённый подбородок слегка приподнят, словно бросая Агате вызов рассмотреть её получше, пока эти жидкие тёмные глаза в ответ изучают её саму. Её платье сшито идеально, дорогая зелёная парча подчёркивает каждый изгиб и впадинку. Она прекрасно носит этот образ — женщина состоятельная и изысканная. Но даже сейчас Агата не может уловить ни единого её вдоха; её гладкое декольте не дрогнуло ни на дюйм, когда Рио входит в лавку. У Агаты были десятилетия, чтобы обдумать этот момент, она тщательно планировала их следующую встречу. Но, возможно, она недооценила, как пьянящее воспоминание о губах Рио на её собственных наполнит пространство между ними, такое же осязаемое, как пыльные деревянные полки с целебными зельями и припасами, как скрипучие половицы, которые не издают ни звука под её изящными ногами. — Что? — наконец дразнит Рио. — Никакого приветственного поцелуя? Что-то в её тоне успокаивает Агату: кажется, воспоминания терзают не только её. — Давно не виделись, — говорит она вместо ответа, прислоняясь к стойке, пока Рио с неприкрытым любопытством осматривает её окружение. — Боюсь, моё скромное жилище не готово к столь престижной компании. Это привлекает её внимание. — О? И кто же этот почётный гость, Агата? Агата не отступает перед вызовом в её голосе. — Не каждый день Смерть приходит в гости. Улыбка Рио медленная и ядовитая, как эликсир из паслёна. — Ты догадалась. Умница. Агата подавляет ту маленькую часть себя, что тлеет от неприкрытой лести, и настаивает: — Мне вот интересно, что привлекает тебя сюда, моя леди? В обитель такой простой ведьмы, как я… — В тебе нет ничего простого, Агата, — вдруг шепчет Рио, уже достаточно близко, чтобы поиграть с передними шнурками на платье Агаты. — Давай не будем притворяться. — Ты мне льстишь, — Агата сохраняет спокойствие в голосе, её взгляд прикован к прохладным, ловким пальцам незнакомки. Потому что Рио, или как бы она там себя ни называла, в эти дни остаётся для неё незнакомкой, зловещим существом из другого мира, которое проявило интерес без всяких объяснений. Ещё одна томная улыбка. — Стараюсь. — Ты не ответила на мой вопрос. — Я не привыкла отчитываться перед кем-либо, — Рио подтягивает шнурки одним крючковатым пальцем, проводит острым краем ногтя по чувствительной коже на декольте Агаты. Она изо всех сил пытается сосредоточиться. — Неужели не скажешь, зачем пришла? Рио задумчиво мурлычет. — Мне подходит здешний сезон. Думаю, я останусь ненадолго, соберу свои долги. — Свои тела, хочешь сказать, — голос Агаты сдавлен, несмотря на её усилия, но сосредоточиться, когда Рио держит её пригвождённой своим взглядом, словно экземпляр бабочки, откровенно невозможно. — И их тоже, — она обхватывает свободной рукой талию Агаты, притягивая их ещё ближе друг к другу, пока они не прижимаются телами, пока Агата не убеждается, что Рио чувствует её учащённое сердцебиение между ними… Она не может быть уверена, кто движется быстрее, но ей достаточно всего несколько мгновений, чтобы приблизить свои губы к губам Рио. И вот так, её планы поймать и допросить это странное существо, её решимость сохранять ясность мысли и преимущество — всё это рушится. Агата не может сказать, что её это особенно волнует. Рио на вкус как первые туманы, рассеивающиеся на рассвете, как пепел лесного пожара, как сладкая покорность болиголова. Это опьяняющое, это неземное, это ужасающее. Агата насыщается в полной мере, жадная так же, как и во многих других вещах. Её руки рисуют круги вверх и вниз по тонкой талии Рио, пальцы сильно давят на жёсткие косточки её платья с похотливым намерением. Ей хочется разорвать этот красивый дорогой наряд в клочья, хочется посмотреть, сможет ли она вызвать хоть какой-то судорожный вздох у Рио… — Раны Господни, что означает это богохульство?! Грешные шлюхи… — Ох, отъебись, — рычит Рио, отрываясь от Агаты, чтобы бросить тёмный свирепый взгляд через плечо на покупателя, который прервал их с широко раскрытыми глазами, полными презрения. Его небритое лицо краснеет от ярости, но Агата никогда ещё так мало не желала слышать мужскую речь, как сейчас, и её магия, очевидно, согласна. Одним движением запястья она накладывает своё заклятие: глаза мужчины закатываются, и он падает сначала на колени, а затем лицом вниз на беспощадный пол. Агата со злорадным восторгом прислушивается к хрусту хрящей в его носу, но это хихиканье, вырвавшееся у незнакомки в её объятиях, заставляет мурашки бежать по её спине. — Ещё один подарок, моя сладкая? — мурлычет Рио с кривой усмешкой. — Не стоило. — Если тебе будет угодно, моя леди, — Агата скромничает так, как редко проявляет искренность. Но в Рио есть что-то такое, что заставляет её страстно желать угодить ей, заслужить её похвалу. Рио отстраняется, чтобы осмотреть тело, затем кокетливо бросает взгляд на Агату из-под ресниц. — В конце концов, нет покоя нечестивым. Брови Агаты тут же хмурятся. — Сейчас? Тебе правда нужно уходить? — Кажется, у меня есть работа. Агата старается убрать жалобную нотку из своего голоса. — Неужели ты совсем не скажешь, зачем пришла? — Пришли мне ещё один подарок, Агата Харкнесс, — шепчет незнакомка, известная как Рио. — Возможно, я тебе отвечу.

***

Весенние майские ливни вскоре сменяются влажной, гнетущей жарой, которая превращает вспышку оспы в полноценную эпидемию. Бостон переполнен больными и умирающими: тела начинают складывать в наспех вырытые могилы, смертные отчаянно заколачивают двери покинутых домов в тщетной попытке сдержать распространение, городские проповедники тараторят со своих кафедр о божественном наказании, обрушившемся на их население. Всё это говорит о том, что бизнес процветает: Агата распродаёт целый ящик своего Чудодейственного Лекарства за одну неделю, к своему великому удовольствию. Но величайшая радость приходит в те ночи, когда она, падая в свою спальню над аптекой, обнаруживает Рио, уже ждущую её между простынями. Они проводят часы вместе при свете сальных свечей и луны, изучая друг друга в мельчайших, тайных подробностях. В течение тех душных летних месяцев Агата начинает узнавать линии и изгибы тела Рио даже лучше, чем свои собственные; Рио точно усваивает, как именно довести Агату до дрожащего, задыхающегося состояния одним лишь движением пальцев. Всегда прилежная ученица, Агата с нескрываемым восторгом запоминает хор стонов, вздохов и рычаний, которые она вызывает из тела Рио. Она взяла Смерть себе в любовницы, и это дьявольски, ужасающее, захватывающе. Это придаёт ей смелости, разжигает её дерзость. Когда Рио начинает появляться днём где-то в конце июля, Агата ухватывается за эту возможность. Она спрашивает о зелёной магии, о следующем мире, о духах и гулях, и о завесе между жизнью и смертью. Рио потакает ей, по-видимому, наслаждаясь вниманием, которым осыпает её Агата. Её любопытство так же ненасытно, как и всё остальное в ней; её карманный гримуар вскоре покрывается чернильными записями, каждый ответ, когда-либо случайно сказанный Рио, заносится на его страницы. Все, кроме ответа, которого она жаждет больше всего. — Теперь ты мне скажешь? — шепчет Агата однажды ночью, стоя на коленях перед Рио. Словно умоляющая, словно преданная, одетая лишь в лунный свет из открытого окна. Рио рычит на её дразнящие слова. — Возвращай свой язык к работе, Агата. Немедленно. — Неужели ты не доверишься мне? — продолжает Агата, её пальцы ловкие и скользкие. — Что привело тебя сюда, любовь моя? Единственные моменты, когда Рио, казалось, дышит, — это когда она собирает всё своё терпение, чтобы справиться с театральностью Агаты. — Какая теперь разница? Агата надувает губы. — Я хочу знать. Неужели не скажешь мне? Рио кипит от негодования, её тон не соответствует нежной руке, которую она проводит по волосам Агаты. — Хотеть чего-то — это хорошо, Агата. Но лучше следовать приказам своей госпожи. Её госпожа, её леди, её любовь. Агата за эти годы взяла себе многое из того, что ей не принадлежит, но это, возможно, самое ценное, самое опасное. — Как пожелаешь… — Агата делает паузу, затем злобно улыбается, — Рио. В этом имени есть что-то, что приводит незнакомку (её незнакомку) в замешательство. Её тело буквально дрожит от этого звука, ещё до того, как Агата возвращается к своим ласкам. Каждая проходящая неделя делает Агату всё более влюблённой, всё более желающей. Нет предела её жажде мыслей Рио, её голоса, её тела, её секретов. И ещё более волнующим является то, как Рио, кажется, отвечает ей взаимностью на эту потребность. Сама Смерть хочет знать всё: она хочет, чтобы Агата излила свои сокровенные мысли с полным самозабвением, она хочет вскрыть её и изучить лабиринты её души. Это больше, чем похоть, осознаёт Агата. Это голод, это одержимость. Это всё, что Агату учили презирать в себе, отражённое в жидком взгляде Рио. Её тёмное зеркало, её родственная душа. Долгие полуночные часы Агата проводит, прижимая спящую, бездыханную Рио к своей груди, размышляя о том, чувствовала ли она когда-либо себя настолько понятой.

***

Всё рушится одним осенним вечером. Агата только что вернулась из палаты лекаря, успешно продав Чудодейственное Лекарство полудюжине больных оспой, покрытых фурункулами. Вес новоприобретённых мошенническим путём монет в кармане придаёт ей бодрости, пока она планирует все те способы, которыми она подарит своё хорошее настроение Рио, но у двери аптеки её ждёт не её неземная любовница. — Госпожа Харрис, — слабо стонет женщина, её лицо изборождено усталостью, пока она безвольно опирается на дверь. — Госпожа Харрис, пожалуйста, вы должны помочь ему. Прачка ничего не говорит, лишь слегка приоткрывает свой плащ: три знакомые стеклянные бутылки со звонким стуком падают на землю, пустые! — Ах, — Агата замолкает, подняв брови. — Что ж, это не сулит ничего хорошего. — Пожалуйста, госпожа Харрис, — глаза прачки широко раскрыты и пожелтели, она неуклюже шагает вперёд, покачиваясь, как пьяный моряк. — Пожалуйста, мэм, помогите ему, спасите его. Агата собирается начать свою обычную речь о силе Лекарства, действующей со временем (о том, что оно может исцелить только при правильном применении, и, ну, вряд ли Агата виновата, если эта глупая женщина слишком много пила рома с травами, не так ли?), но прачка, очевидно, потратила последние силы, чтобы добраться сюда. Она один раз покачивается, а затем опускается на колени с меньшим шумом, чем издали бутылки, взгляд её угасает прямо на глазах Агаты. И из её рук выпадает не охапка белья, как думала Агата, а хрупкое, запелёнутое тело маленького мальчика. Она почти не думает, лишь тянется к нему, прежде чем он успевает задохнуться под трупом матери. Агата не может поверить, насколько он лёгкий, словно птенец с полыми костями. Возможно, четырёх или пяти лет от роду, он дышит, но с ужасным хрипом, от которого каждый вдох даётся с трудом, его тёмные глаза блестят и лихорадочно горят. Каждый сантиметр его крошечного тела бледный и желтушный, покрыт злыми красными и жёлтыми гнойниками, которые, должно быть, ужасно зудят, но ребёнок, очевидно, не в силах даже собрать энергию, чтобы почесать их. Он лишь смотрит на Агату без понимания, без эмоций. Почти опустошённая оболочка, в которой остался лишь слабейший намёк на душу, способную страдать. Она никогда не была из тех, кто нянчится с детьми или умиляется младенцами. В конце концов, пощадить отпрысков своего коварного салемского ковена было серьёзной ошибкой. И всё же. Она несёт его внутрь, наверх, где может обмыть его в тазу со свежей водой, где может сидеть у окна и охлаждать его лоб морским бризом, что поднимается навстречу им. Она прижимает его к груди, заставляет свою магию облегчить его сдавленные лёгкие, хотя та никогда не предназначалась для такой нежности; её сила — уничтожать или контролировать, а не утешать, не исцелять. Агата говорит себе, что это едва ли её вина. Его глупая мать, очевидно, скормила ему три бутылки её нелепого Чудодейственного Лекарства; три бутылки рома и дозу трав, никогда не предназначенных для такого маленького ребёнка. Откуда ей было знать? Это явный случай недопонимания со стороны покупателя. Эти мысли не приносят ей утешения. Не тогда, когда она укачивает его безвольное, измученное тело на своих коленях. Его кожа липкая, глаза пожелтевшие. Его печень отравлена неизлечимо. Она даже не знает его имени, чтобы утешить его. Когда появляется Рио, в ней нет и следа обычной радости. Она возникает в пространстве между ударами сердца, мягко протягивая руку к Агате. — Ты не сможешь спасти его, Агата. — Ты можешь, — умоляет Агата, и, к своему унижению, чувствует жжение слёз в глазах. — Ты ведь можешь спасти его, не так ли? Рио не отвечает, но откидывает волосы с лица мальчика. — Он страдает. Пришло время положить этому конец. — Нет, нет, — настаивает Агата. — Нет, пожалуйста, любовь моя. Я… я сделала это. Я не… я не хотела. Он же совсем дитя, пожалуйста. Её незнакомка не сразу встречается с ней взглядом. — Вот почему я пришла, Агата. Это моя работа. — Это? — эхом повторяет Агата, сбитая с толку. — Это… но почему? Что делает его… почему…? — Я же говорила тебе, — Рио по-прежнему не смотрит на неё. — Я особенно тщательно собираю те подарки, которые ты мне посылаешь. У Агаты сжимается желудок. — Те, кого я… Ты имеешь в виду тех, кого я убиваю? Наконец — наконец — она ловит её взгляд, но он не полночное небо, а небытие, пустота, созданная уничтожением. — Он — твой подарок мне, Агата. Позволь мне забрать его. Хватка Агаты на мальчике бессознательно усиливается. — Я не посылала его тебе. Не таким образом. — Ты не хотела, — шепчет Рио в знак согласия. — Но я всё равно должна забрать его. Агата никогда особо не задумывалась о тех глупцах, что принимали её Чудодейственное Лекарство в Бостоне, ни о тех, кто попадался ей на пути за все предыдущие годы. Они были лишь просчитанной ценой, душами, которые погибли бы в любом случае, с её вмешательством или без него. Она извлекала выгоду и выживала, как и положено ведьме, любой ценой. Но, наблюдая, как Рио поднимает эту опустошённую оболочку ребёнка на руки, Агата не может считать эту цену оправданной. — Я не хотела его убивать, — может только прошептать Агата. Эти слова — знакомая песня, которую она уже пела. Я не хотела. Я не знаю, как это контролировать. Пожалуйста, мама, пожалуйста, помоги мне. — Я заберу его нежно, Агата, — в глазах Рио появляется что-то похожее на сожаление, когда дитя делает свои последние, измученные вдохи. — Но он будет не последним, любовь моя. И это последний раз, когда Агата видит Смерть, почти за тридцать лет.