Поскольку я не смогла остановиться для Смерти (она любезно остановилась для меня)

ВЭЛЛИ-ФОРДЖ, ПЕНСИЛЬВАНИЯ

1779 год

— Down, down, down the road, down the Witches' Road… Это была поистине несчастная зима. Войска Вашингтона застряли здесь на месяцы, отброшенные британскими солдатами после того, как те отвоевали Филадельфию. Офицеры настаивают, что этот шаг был стратегическим, используя естественные оборонительные преимущества Долины, но Агата чует их чушь за милю. Если бы только это было всё, что она могла чуять. Лагерь состоит из бревенчатых хижин и потрёпанных палаток, которые мало что делают, чтобы защитить ни от лютого холода, ни от паразитов. Каждое убежище воняет старым дымом от потрескивающих внутри костров и гниющего пота от дюжины с лишним лагерных последователей, ютящихся в каждом из них. И что за жалкую толпу они собой представляют. Сами войска — это сброд, изъеденный болезнями и истощением, и, что ещё опаснее, растущим безразличием к их борьбе за свободу. И это не говоря уже об их женщинах и детях, которых потащили за собой, и лишь немногие из которых представляют собой ту добычу, которую искала Агата. — Circle sewn with fate, unlock thy hidden gate… Неделями она пела Балладу снова и снова на импровизированной площади в центре поселения, пока подбрасывала дрова в огонь или помешивала большие общие котлы с супом. Она вглядывалась в лица жён, дочерей и родственниц в поисках хоть намёка на узнавание, хоть шёпота о том, что легенда о Дороге Ведьм укоренилась в их умах. Это была медленная, бесплодная и разочаровывающая работа, и с каждой тянущейся неделей Агата чувствовала, как её сила иссякает ежедневно. Когда к ней подходит девчоночья худая ведьма, Агата еле сдерживается, чтобы не наброситься на неё. — Я не хотела тебя беспокоить, сестра, — манеры девушки скованы голодом в её глазах. — Но я знаю эту твою мелодию. У тебя есть минутка поговорить со мной? Агата притворяется, что не хочет, утверждая, что у неё есть дела, поручения и задания, которые нужно выполнить, но в конце концов уступает. Она слушает и сочувственно хмурится, пока эта худышка рассказывает свою ужасную историю о зарезанных братьях и страстном желании обрести силу, чтобы покончить с этой войной. Её намерения бескорыстны; она ищет не славы для себя, а свободы для своих соотечественников в конце Дороги Ведьм. Какая прелесть, безмолвно кипит Агата. Она мнётся и не решается, притворяясь колеблющейся. Она упоминает об опасностях Дороги, об ужасной участи других ведьм, что искали её призов. Каждое слово лишь сильнее цепляет худышку. — Ну, если ты настаиваешь, — вздыхает Агата, словно обиженная. — Тебе понадобится ковен. — Ковен, — эхом повторяет ведьма про себя. Нехватка еды оставила всех обитателей лагеря с одинаково хрупким, бледно-жёлтым видом, но эта изначально была миниатюрной. На её костях почти ничего не осталось. Агата деликатно пожимает плечами. — Как поётся в балладе, ты должна собрать ведьм огня, воды, земли и… — Воздуха, — заканчивает она с болью в голосе. — Да. Хотя я… я не уверена, что нас здесь много, сестра. — Найди их, — огрызается Агата. — Дорога — это верная смерть без ковена. Она рискнула, присоединившись к революционерам, потому что сочетание стремления и отчаяния создавало идеальные условия для тех ведьм, которые, скорее всего, будут искать легенду о Дороге. Но затем войска Вашингтона были насильно изгнаны из Филадельфии, и хотя Закон Ковенстеда настаивает на том, что в этом лагере есть по меньшей мере три ведьмы, они раздражающе хорошо справляются с тем, чтобы держать это в тайне. — Возможно, мы могли бы пойти вместе? — с надеждой предлагает худышка, протягивая руку к Агате. — В конце концов, вдвоём лучше, чем одному. Burn and brew with coven two and glory shall be thine… юный голос рассеянно напевает в самых глубоких уголках её сознания. Агата выдавливает улыбку, ободряюще похлопывает девушку по руке. От прикосновения у Агаты бегут мурашки по коже, но она давно не получала притока силы, слишком давно. Она голоднее, чем когда-либо за годы. — Боюсь, это единственный путь. Найди их, и я с радостью покажу тебе Дорогу. Она отправляет худышку на своё собственное задание. Если Агата разыграет свои карты правильно, то сможет достаточно хорошо попировать, чтобы покинуть лагерь самостоятельно, вновь переполненная силой. А тем временем у неё есть другие сети, которые нужно сплести. Прекрасная особенность войны — это возможности, которые она предлагает бессовестным. Агату на самом деле не интересует, отвоюют ли британцы колонии. Она также не верит в добродетели революционной борьбы. На самом деле, Агата в эти дни считает важным заботиться только о собственном выживании. Она похоронила эти свои мягкие части десятилетия назад вместе со своим сыном. Надев свой плащ, Агата покидает площадь, уверенная, что никто не обратит на неё внимания. Местные фермеры пришли, чтобы продавать войскам свои скудные товары по возмутительным ценам; перспектива пропитания куда важнее, чем исчезновение одной-единственной женщины в заснеженном лесу. Её связной из британской армии ждёт её примерно в четырёх милях к югу от лагеря. Он по крайней мере сменил эту нелепую красную униформу, как она и настаивала при их последней встрече; ну просто как бельмо на глазу. Он выпрямляется, когда она подходит. — Миссис Хейфилд. — Ох, какой вы видный мужчина, лейтенант Кроули, — мурлычет Агата, наслаждаясь тем, как его губа искривляется от отвращения. Она знает, что этот мужчина её недолюбливает. Она оскорбляет его чувство приличия, его чувство порядочности. Кроули не нравится её готовность обманывать соотечественников, воровать и лгать под носом у своего народа, даже если его начальство извлекает выгоду из документов, которые она тайно ему переправляет. — Вы принесли карты? — говорит он вместо этого, отказываясь поддаваться на её приманку. Агата поднимает бровь. — А вы принесли моё вознаграждение? — Принёс. С театральным жестом она извлекает из рукава пергаментные свитки с новейшими оборонительными планами Вашингтона. — Тогда договорились. — Предательница! Звук выстрела мушкета оглушительным эхом разносится по заснеженному лесу. Агата бросается в сторону, и пуля, предназначенная для неё, насквозь прошивает лейтенанта. Он всё-таки надевает свой привычный красный: багровые брызги вырываются из зияющей раны на груди, когда он падает в грязь. Агата сосредоточивает своё внимание на молодом, грязном революционере, который выронил своё только что выстрелившее оружие и быстро приближается. — Ты! — кричит он на неё, искажённый возмущением и яростью. — Ты, сука-предательница…! Отчаянно Агата призывает свои силы, но её заклятие слабо; потрескивающий фиолетовый свет почти не помогает отразить кулак юноши, когда тот врезается ей в щеку, ломая хрупкие кости. Давно, очень давно ни один мужчина не подходил к Агате так близко, чтобы ударить её. Она забыла этот шок. Только этим можно объяснить, как ему удаётся так быстро нанести следующий удар в исхудавший от голода живот. Боль горячая, густая и удушающая. Она кашляет, сгорбившись, пока он отбрасывает её от себя, словно испытывая отвращение при её виде. — Я почти готов свернуть тебе шею прямо здесь за эту мерзость. Но ты заплатишь за этот обман перед всем полком. Я добьюсь, чтобы тебя повесили за это! — рычит он и бьёт её так сильно своими рваными сапогами, что она переворачивается на спину, хрипя. Тёмные, безлистые кроны над головой яростно кружатся на фоне бледного зимнего неба, но Агата едва способна ясно мыслить, не говоря уже о том, чтобы сопротивляться, пока он связывает её руки своим грубо сделанным ремнём. Кожа так сильно впивается в её запястья, что они кровоточат с каждым его шагом, когда он тащит её безвольное тело по снегу за собой. Если бы она могла дышать сквозь то, что наверняка было сломанными рёбрами, Агата бы посмеялась над собой. Повержена каким-то грёбаным мальчишкой, едва оторвавшимся от материнской юбки. Она сражалась сильнее, когда почти не контролировала свои способности. Она сражалась со своей матерью сильнее, чем с ним. Это жалко. Она жалка. Она ничтожна, слаба, презренна и порочна. Какой смысл сейчас сопротивляться, ошеломлённо думает Агата про себя, пока юноша грубо тащит её за собой по грязи и снегу? Зачем утруждаться? Чтобы вернуться к своему суповому котлу и ждать, пока худышка вернётся, чтобы привести ей новый ковен для убийства? Какая, в конце концов, сила может быть получена от других, полуголодных ведьм? Какое значение имеет выживание, когда смысл твоего существования был отнят…? Над ней шаги революционера внезапно останавливаются. — Кто идёт? Ещё один шпион? — подозрительно рявкает он, держа свой теперь уже пустой мушкет наготове. Агата сделала бы что угодно, лишь бы не услышать знакомый голос в ответ: — Странную ты там рыбу поймал. — Эта — предательница чёртовых англичан, — огрызается он в ответ. — Годится, чтобы её повесили для развлечения полка, вот что я скажу. А теперь проваливай. Это не твоё дело. — Очень странная рыба, — бормочет Рио, словно он и не говорил. Она подходит ближе, почти не обращая на него внимания, и опускается на колени рядом с лицом Агаты, теперь перепачканным снегом и кровью. — Но всё же красавица. — Пошла. На. Хуй, — шипит Агата, теряя ориентацию. Перед её глазами две Рио, образы расплываются и качаются с тошнотворной скоростью, но как только она доберётся до настоящей… Но революционер крепко держит её связанной, даже когда она подаётся вперёд, пытаясь прийти в себя. — Довольно! — требует он, полагая, что она умоляет о помощи. — А ты, проваливай. Как я сказал… — Ты уже достаточно наговорил, — хладнокровно говорит Рио, сжимая его язык между своими когтями движением столь стремительным, что Агата даже не увидела, как она поднялась. — Исчезни. Глаза юноши широко раскрыты, они беспомощно катаются в глазницах от чистого ужаса, когда он осознаёт, насколько глубоко он погряз, но в мгновение ока всё кончено: его тело обмякает, и он оседает в снег, холодный, как могила, которая ему никогда не будет дана. Агата борется с ремнём, связывающим её руки, поднимаясь на колени. Она грызёт старую кожу зубами, словно зверь, но её тело слабо, она шатается и голодает: каждое моргание заставляет её голову тошнотворно кружиться. Она невнятно произносит слова, которые хотела бы выкрикнуть: — Ты чудовище… Когти Рио цепляются за ремень прежде, чем Агата успевает его ослабить. Она резко дёргает, и равновесие Агаты так пошатнулось, что она со стоном падает лицом к ногам Рио. — Посмотри на себя, — шепчет Смерть. — Слаба, как котёнок, не так ли, любовь моя? — Не смей! — воет ведьма, полу-требование, полу-мольба. Она лежит у ног Рио, глядя на лицо, по которому когда-то тосковало её сердце. И эти слова — кинжалы в её душу. — Я же говорила тебе! Говорила, что буду ненавидеть тебя, а ты всё равно забрала его…! — Агата… — Я же говорила! — истерично визжит она, так, как хотела визжать в то утро, когда нашла своего мальчика холодным в своих объятиях. Рио неожиданно перекручивает ремень и рывком поднимает её на ноги, приближая их лица друг к другу. Агата снова хочет закричать, хочет выть, как дикий, неукротимый зверь в агонии неописуемой тоски. Но в этих полуночных глазах есть какая-то сила, которая приказывает ей замереть. — Его время давно истекло, Агата, — шепчет Рио после долгой паузы. — Но тебе ещё не время присоединиться к нему. Даже если бы я забрала тебя, Ники едва ли узнал бы свою мать. Агата может лишь всхлипнуть при звуке имени Николаса, при нежной печали в голосе Рио. Богиня триединая, так давно не было никого, кто помнил бы лицо её маленького мальчика, кто мог бы вспомнить тон его радостного смеха. Её горе жаждет того, кто знает о её утрате. Несчастье, в конце концов, любит компанию. — Забери меня к нему, — умоляет Агата. Ей всё равно, что она просит, как нищенка, ей всё равно, что хватка Рио на ремне настолько сильна, что её запястья снова кровоточат. — Пожалуйста, любовь моя. Пожалуйста, если ты когда-либо… если ты когда-либо заботилась обо мне, о нас, забери меня к моему мальчику, пожалуйста. Что-то в глубине этих полуночных глаз сжимается. — Твоё время ещё не пришло, Агата Харкнесс. Смерть нежно проводит большим пальцем по её щеке. Агата чувствует, как кость дёргается и извивается под кожей, не только на лице, но и по всему телу. Какая сила в этих нежных пальцах. — Рио, пожалуйста, — всхлипывает Агата. — Сделай так, умоляю тебя…! — Ты не умоляешь, ты берёшь, — рычит Рио, хотя её прохладные пальцы нежно перебирают грязные, спутанные волосы Агаты. — Эта слабость, она отравляет тебя, Агата. Это не та ведьма, которую я знаю. Это не ты… Горе Агаты было её постоянным спутником все эти долгие годы. Оно сформировало её так же сильно, как и разъедало изнутри, оставляя её опустошённой и хрупкой в тех местах, где когда-то жила радость. Но свою ярость она знала с колыбели. И теперь она начинает шевелиться внутри неё, совсем как дитя, которое она когда-то носила. Она резко подаётся вперёд, и её зубы без предупреждения впиваются в горло Рио, резцы глубоко вгрызаются в податливую плоть. Кровь хлещет ей в рот, но нет пульсирующего металлического привкуса, только холодная землянистость, словно горсть могильной земли. Агате всё равно, она не останавливается; она кусает сильно и отрывается назад, забирая с собой кусок плоти. — Я ещё могу показать зубы, ты, навязчивая задница, — дразнит она с полубредовым хохотом сквозь свои окровавленные зубы. Её сердце бешено колотится, и боль, кажется, оставила всё её тело; вместо этого её тело гонится за острыми ощущениями адреналина, наполняя её яростную, пульсирующую фиолетовую силу, пока та не окутывает её, словно гроза, словно её тоска стала эффектно видимой. А Рио улыбается. Нет, не улыбается. Ухмыляется. — Вот она, моя девочка, — мурлычет Смерть, не обращая внимания на зияющую рану на своей шее. Плоть уже срастается прямо у неё на глазах. — Да пошла ты! — рычит Агата. Фиолетовая буря нарастает от ярости, сбивая существо с полуночными глазами с ног и отбрасывая его к стволу ближайшего дерева. — Не пытайся умиротворить меня. Рио вздыхает с облегчением… Нет, не Рио. Рио было именем её возлюбленного, Рио была тёмной половиной извращённой души Агаты, Рио держала её в объятиях и кричала имя Агаты в экстазе. Смерть одним плавным движением поднимается на ноги и ухмыляется со всей угрозой скелетных останков. — Наконец-то. Я начинала волноваться, любовь моя. — Не называй меня так, — повторяет Агата, но её боль уже не кружит голову и не бушует, а словно затягивается корочкой, как её быстро зажившие раны. Она не может поддаться своему горю. Не тогда, когда вместо этого она может подпитывать его своей яростью, своим инстинктам выживания, всем, что поддерживает в ней жизнь, сохраняет её ведьмой. Но её силы сжигают последние её резервы, запасы энергии, о существовании которых она даже не подозревала, и Агата не глупа. Она не может противостоять своему врагу в таком состоянии. Но она также не может удержаться от последнего слова: — Ты теперь для меня ничто. Просто то, что забрало моего сына. Улыбка Смерти не дрогнула, на её лице не появилось и намёка на то, что эти слова причинили боль. Но Агата теперь может различить тени в этих чёрных глазах. И когда она резко разворачивается, намереваясь вернуться к своей худой добыче и восстановить величие своей силы, она знает, что эту встречу ни одна из них скоро не забудет.