Поскольку я не смогла остановиться для Смерти (она любезно остановилась для меня)

МАНХЭТТЕН, НЬЮ-ЙОРК

1849 год

Агата обнаружила, что в глубине души она — городская девушка. Здесь, внизу, в воздухе витает гедонизм, от которого у неё закипает кровь, негласное соглашение среди обитателей, что можно купить всё (насилие, плоть, наркотики, души), если помахать достаточным количеством денег под нужными носами. Анонимность восхитительна: Агата может прокладывать себе путь через игорные притоны высшего класса и прокуренные джентльменские салоны, проскальзывать среди злачных борделей и переполненных пансионатов, поучаствовать в нескольких закулисных сделках на случайном вечернем гала-празднике, и бац! Её репутация — туман за её спиной, испаряющийся при дневном свете. Те, кто всё же идёт по её следу, кто пытается найти её, — её любимый вид добычи: жадные, ослеплённые амбициями или отчаявшиеся. Если бы только её ведьминский запах так легко рассеивался. Поскольку изгоняющее чары Фелл иссякли и давно заброшены, появилась кучка назойливых салемских отпрысков, всё ещё полных решимости выследить её. Нью-Йорк — это запутанная, хаотичная яма запахов и следов, но Агата знает, что это лишь вопрос времени. Мало что может эффективно отпугнуть их. Ей ли не знать, она провела последние семьдесят лет, исследуя каждое возможное решение от своей маленькой проблемы мертвецов с коллективным разумом. Именно поэтому она ждёт сегодняшнего утреннего клиента, хотя этот кретин опаздывает уже на час. Агата ловит хорошо одетого официанта с кокетливой улыбкой. — Мне ещё джин. Запишите на счёт Форреста. — Ох, похоже, вы уже набрали обороты, мисс Хардисон. Её глаза вспыхнули в ответ с предупреждением. — Ну, девушка должна чем-то себя занять, когда её кавалер скрывается. Эдвину Форресту за сорок, и он с годами становится всё привлекательнее: у него густая шевелюра и такие же бакенбарды, которые отлично сочетаются с его озорной улыбкой. Агата ещё не видела его на сцене, но предполагает, что он похож на актёра. Заслуживает ли он похвал, которыми его осыпает американская пресса, называющей его «лучшим отечественным актёром, когда-либо выходившим на сцену», — спорный вопрос. Эдвин склоняет голову, с сожалением вздыхая. — Мои извинения, меня задержал режиссёр. Его одержимость шотландской пьесой, кажется, бесконечна. — С двойным упорством и трудом, не так ли? — дразнит она небрежно. Мужчина слегка дёргается, не в силах больше скрывать своё волнение, и на секунду она замечает куда менее самоуверенную фигуру под его напускным спокойствием. — Действительно. А теперь, обсудим текущий вопрос? — Мне нравится, когда мужчина сразу переходит к делу. Чем могу быть полезна, мистер Форрест? Её джин приносят как раз вовремя, когда Эдвин пускается в многословные объяснения своих недавних скандалов: актёрского турне четырёхлетней давности по лучшим театрам Англии, которое закончилось неудачно; его короткой дружбы, превратившейся в ожесточённое соперничество с их местным шекспировским актёром, Уильямом Макриди. Пока он описывает свой самый свежий акт мести (шипение из своей театральной ложи во время выступления Макриди. Как неизобретательно), Агата начинает формулировать свои собственные подозрения. Она ждёт, пока на их столике появится напиток Эдвина, а затем улыбается, как Чеширский Кот: — Итак, как долго вы двое трахались? Он брызгает свой херес по безупречно белой скатерти, привлекая обеспокоенное внимание соседних столиков, к восторгу Агаты. — Как вы смеете… Я бы… это гнусное обвинение…! — Избавьте меня, — отмахивается она скучающим движением руки. — Я узнаю ссору влюблённых, когда слышу её. Ну так что? Как долго вы двое играли в Святого Георгия? — Мисс Хардисон, — пылко выдавливает Эдвин. — Довольно… — Отдались ему на траве? Перепихнулись на земле? — Шесть месяцев! — наконец рычит он себе под нос, выглядя так, будто хотел бы задушить её, если бы они не были на публике. — Мы были вместе почти полгода. Ну что, довольны? Агата поджимает губы. — Почти. — Ну? — произносит он встревоженно. — Кто разорвал отношения? — интересуется она, скорее чтобы посмотреть, как он ёрзает, чем из любопытства. Мужчины в эти дни могли быть до ужаса чопорными по поводу случайного полирования меча под одеялом. Эдвин морщится. — Он. Я обвинил его в том, что он настраивает английскую публику против меня, что сеет зависть других актёров по отношению ко мне. — И что, он это делал? — Агата ковыряет рану с извращённым удовольствием. Эдвин допивает остатки своего хереса одним глотком. — Он никогда не отрицал этого. Сказал, что опровергать подобные обвинения ниже его достоинства. Она глубоко вдыхает и с преувеличением выдыхает. — Вот, разве тебе не лучше, Эдди? Можно я буду называть тебя Эдди? — Я… — Хорошо. Итак, — её улыбка превращается в презрительную усмешку, — давай поговорим о мести.

***

Требуется до тревожного мало усилий, чтобы побудить нью-йоркские массы к действию. Всё, что Агате нужно сделать, — это указать нескольким проницательным, патриотично настроенным журналистам, что выскочка-англичанин Макриди собирается исполнять своего собственного «Макбета» в тот же вечер, что и их любимый Форрест. — И это не где-нибудь, а в Оперном театре Астор! — добавляет она, подливая масла в огонь, наблюдая, как её слова вызывают крики о справедливости, равенстве и прочую громкую, популистскую риторику. Построенный с целью намеренного исключения тех, кто не мог позволить себе его представления, Астор является свидетельством того, на что готовы пойти богатые нью-йоркские театралы, лишь бы избежать смешения с немытыми рабочими классами и, о ужас, иммигрантами. В районе Бауэри, переполненном новоприбывшими и измотанными работой, Астор — это болезненное напоминание о том, как мало городская элита о них думает. Агата солгала бы, если бы сказала, что ей не нравилась идея испортить вечер паре богатеньких задниц. Далее дело за малым, остаётся, так сказать, магически подогреть обстановку: когда по всему городу расклеены бумажные листовки, призывающие к громкой (пусть и мирной) демонстрации поддержки рабочего класса, Агата тут как тут со своим хитрым фиолетовым колдовством. Она отправляет несколько сотен самых гневных из них в кассу, чтобы они выкупили как можно больше мест на верхнем ярусе для представления Макриди, и следующие несколько дней тратит на то, чтобы довести их до абсолютного безумия. Затем, облачённая в своё лучшее платье из фиолетового шёлка и нижние юбки, Агата прибывает в Астор рано вечером в понедельник со своим собственным билетом и улыбкой. — Взволнованы представлением, мадам? — вежливо осведомляется швейцар, провожая её в театр. Он производит ошеломляющее впечатление в своём сером жилете с начищенными пуговицами. — О, да, — она подмигивает молодому человеку, игриво теребя его накрахмаленный белый воротничок. — Я просто обожаю женщин, совершающих серийные убийства, а вы? Он неловко улыбается всего на секунду, прежде чем его глаза закатываются. Она ловит его в заклятие и позволяет его обмякшему телу аккуратно опуститься на её место. — Nostrae figurae commutantur… Когда она отстраняется, они поменялись обликами: если повезёт, он проспит под иллюзией всё представление, публичное унижение Макриди и любые возможные последствия. Агата тем временем планирует насладиться свободой брюк. Она возвращается к дверям театра и с ликованием начинает впускать около трёхсот разгневанных сторонников Форреста, которые смотрят на неё скептически, словно удивлённые тем, что им вообще удалось зайти так далеко. Но они вваливаются толпами, пронося под пальто и юбками всевозможные интересные предметы: она улавливает запах тухлых яиц и яблок, картофеля и даже бутылок с собственной мочой, припасённых для особой цели. Агата невысокого мнения о смертных, но признаёт, что у них есть определённая творческая склонность к насилию, которую она находит очаровательной. Занавес поднимается, представление начинается. Сбросив облик швейцара, Агата задаётся вопросом, одна ли она способна уловить кипящую ненависть, бурлящую над толпами нью-йоркской элиты, облачённой в шёлка и драгоценности. Бездельничая, она расстёгивает пуговицы своего приталенного жилета и осматривает их лица со своей выгодной позиции в одной из необъяснимо пустых отдельных лож. Это море вежливо заворожённых выражений, пока Макриди расхаживает по сцене, никто ни о чём не подозревает… Кроме одной. В тот момент, когда её глаза встречаются с чёрным взглядом Смерти, Агата слышит её шёпот на своём ухе: — Такого дня, столь мерзкого и прекрасного, я ещё не видала. — Причудливо, — усмехается Агата, не желая клевать на предложенную ей наживку. — Чего ты хочешь? — Того, чего я всегда хочу, — загадочно бормочет Смерть, материализуясь на сиденье рядом с Агатой. Она безупречна, как всегда. Волосы заколоты наверх, подчёркивая изгиб её шеи, а изящные линии ключиц идеально выставлены напоказ платьем с открытыми плечами. Эти нелепые, объёмные юбки поглотили бы создание поменьше, но не её; они бесшумно клубятся вокруг неё, словно глубокие, зелёные тени. Они прижимаются друг к другу в темноте, окружённые телами, но совершенно невидимые. Дрожь, которую её голос посылает по спине Агаты, когда-то была волнующей, но её тело ещё не настроено на гнев, бурлящий в животе. Оно всё ещё жаждет прикосновения своей бывшей возлюбленной. Агата заставляет своё сердце успокоиться. У неё есть работа, которую нужно выполнить, задача, которую нужно закончить, и цель, которую нужно помнить. У неё нет времени на эти игры. — Я тебя не брала за любителя театра. Смех Смерти скользкий, как масло. — Ты вообще меня не брала, Агата. Это ведь обычно была твоя роль, не так ли? — Будь осторожна со словами, — вспыхивает гнев Агаты, несмотря на её попытки остудить его. — Или я захочу откусить ещё кусочек от твоего горла. — Обещаешь? — шепчет Смерть с лёгким интересом. — Есть один способ узнать. Она восхищается: — Знаешь, никто не разговаривает со мной так, как ты. — О? И как же это? — С таким неуважением, — шипит Смерть, насмешливо растягивая последний слог. Богиня триединая, Агате нужно заставить её заткнуться, потому что каждое мгновение, пока та продолжает говорить, тело Агаты тратит на то, чтобы вспомнить все те способы, которыми Рио (она — Смерть, она — Смерть, не её Рио, больше нет) заставляла её вздыхать. Поэтому Агата резко поворачивается, сверкая глазами, словно кинжалы, и упрямо огрызается: — Хочешь почтения? Сначала докажи, что ты достойна поклонения. Есть много способов, которыми Смерть могла бы доказать это Агате. Например, вернуть ей сына. Или держать Салемскую Семёрку подальше от неё. Но опуститься на колени перед креслом Агаты не входит в их число. — Что, по-твоему, ты делаешь? — почти беззвучно рычит она, когда Смерть осмеливается провести своими прохладными, твёрдыми руками по её бёдрам. — Доказываю кое-что, — бормочет Смерть, ни на секунду не отрывая взгляда от глаз Агаты. Рука Агаты дрожит, когда она подносит её к милому лицу Смерти, её пальцы искрятся сиреневым светом, таким бледным от жара, что он почти белый. Она не настолько глупа, чтобы думать, что сможет победить саму Смерть. Но она думает… она провела своё исследование. Агата могла бы причинить ей боль. Насыщенная энергией трёх недавно истреблённых ковенов, её сила переполняет и льётся через край, готовая сеять хаос там, где она пожелает. Прошло почти столетие с тех пор, как она в последний раз видела Смерть, и Агата планировала, изучала, исследовала ради этого дня… Её пальцы грубо запускаются в идеально уложенные локоны Смерти, растрёпывая их безупречную укладку. Но Агата не делает попыток отстраниться. И она ничего не говорит, когда Смерть ловко расстёгивает ширинку её украденной униформы, не обращая внимания на толпы внизу. Прошло полтора века с тех пор, как она впервые увидела это создание. Но Агата никогда не видела её с этой точки зрения раньше: между её бёдер, крепко сжимающих её, чёрные глаза, вспыхивающие вверх с невыразимым жаром, когда она выливает все секреты вселенной в точку соприкосновения своего языка и плоти Агаты. Кулак Агаты крепко сжимает пряди чёрных волос, наслаждаясь иллюзией контроля над этим космическим существом, чья сила покоряет всё, чей рот ловкий и ухмыляющийся, кто ни разу не моргнул, словно пропустить зрелище сдержанных криков Агаты слишком невыносимо, чтобы даже подумать об этом… Она отказывается кричать. Но звук, который она издаёт, когда Смерть доводит её до самой вершины наслаждения, — это не тихий стон. Вот тогда и начинаются крики. — Позор! — воют диссиденты с верхнего яруса Астора. — Позор! Позор! Шум действительно оглушительный, и становится только хуже, когда Макриди пытается перекричать их насмешки. Агата ухмыляется, её тело вибрирует от остаточной энергии. — Это мой выход. Смерть наклоняет голову. — Какая жалость. — Позор пиявкам! — Долой аристократию трески! Агата поднимается со своего места, поправляет брюки и вопросительно приподнимает бровь, глядя на существо, которое не делает попыток встать с колен, лишь сладострастно облизывает губы. — Не приходи за мной больше. Смерть откидывается на балюстраду ложи и улыбается, как полудикая кошка. — Как я могу держаться подальше, когда ты продолжаешь посылать мне столько прекрасных подарков? Губа Агаты кривится от отвращения. — Они не для тебя. Больше нет. Теперь она служит себе. Она убивает ради себя, выживает ради себя. Смерть, кажется, не совсем убеждена. Честно говоря, Агата тоже. — Думаю, я задержусь ещё на несколько дней, — небрежно говорит она. — Посмотрю достопримечательности. Схожу ещё на пару представлений. Агата недовольно хмурится, но звук разбивающегося стекла внизу прерывает её, усиливая панику толпы, когда с верхнего яруса в сторону сцены летит всякий хлам. Зрители начинают отступать, опасаясь снарядов: обуви, тухлых овощей, бутылок с мочой, обломков своих собственных кресел. Это даёт ей момент напомнить себе, что ей больше нет дела до того, что делает это существо. — Делай, что хочешь, — пренебрежительно говорит Агата, занятая застёгиванием пуговиц на своём жилете и восстановлением иллюзии лица швейцара. — У меня есть работа. — Это ты называешь работой? — фыркает Смерть, её тёмные глаза закатываются. — Такое вмешательство ниже твоих талантов, Агата. — А ты, к сожалению, нет, — прямо отвечает Агата на намёк. — Так что окажи нам обеим услугу и перестань меня искать. Смерть молчит мгновение, пока Агата выходит, останавливаясь лишь тогда, когда она говорит странно серьёзным тоном: — Эта уверенность тебе к лицу. Лучше, чем то, что я видела в прошлый раз. Одной ногой уже за дверью отдельной ложи, Агата бросает на неё грязный взгляд через плечо: — Ты и представить не можешь, как мало это значит для меня.

***

— Он назначил ещё одно представление! — Эдвин расхаживает по своему гостиничному номеру с газетой в руке, размахивая смятыми страницами, как сумасшедший. Агата, удобно устроившись неподалёку с напитком любезно предоставленным отелем, закатывает глаза, когда он не смотрит. — Ну и что? Ты получил то, что хотел. — Вы вообще слушаете? — рычит он, бросая статью на пол к её ногам. — Он не побеждён, если планирует выступать завтра вечером так, будто ничего не произошло! Вы обещали мне провал, мисс Хардисон! Агата скептически приподнимает брови. — Его зрители швыряли своей же мочой, Эдди. Они специально разлили по бутылкам и принесли собственную урину, чтобы облить твоего бывшего любовника на его же сцене. Я не уверена, чего ещё ты можешь от меня требовать. Эдвин хмурится. — Я требую то, что вы мне обещали. Скандал, унижение, позор. Всё, что я пережил от него, я хочу вернуть ему вдесятеро! Она делает паузу, на мгновение впитывая эту страстную речь, и хлопает в ладоши. — Ха, вот это было убедительно. Может, у тебя всё-таки есть талант. Но Эдвин, похоже, не настроен на её насмешки. — Если я не буду удовлетворён, — зловеще выдавливает он, — я не выполню вашу просьбу. Это привлекает её внимание. — Для шекспировского актёра ты слишком быстро переходишь дорогу ведьме, Эдди. Это никогда хорошо не заканчивается, — предупреждает она обманчиво мягким голосом. — Тогда дайте мне то, что я хочу. — Он рычит, нависая над ней, упираясь обеими руками в подлокотники её кресла. — Макриди должен быть уничтожен в этом городе, когда вы с ним закончите. Агата склоняет голову, глядя на него с открытой враждебностью, как змея могла бы рассматривать особенно наглую крысу. Кстати, говоря о грызунах… У окна люкс номера сидит ворона, лениво поклёвывая стекло. Они находятся на четырнадцатом этаже, выше, чем птицы-падальщики предпочитают бродить в поисках пищи. И она смотрит прямо на Агату, словно пытаясь понять, узнаёт ли её. Она принимает решение быстро. — Тогда я хочу свою оплату сейчас. Эдвин фыркает, отступая к столику с виски у окна, чтобы налить себе крепкий напиток. — Невозможно. У меня нет уверенности, что вы вообще способны выполнить свои обещания… Он поворачивается к ней, но Агата быстрее, внезапно оказываясь всего в нескольких дюймах от него, с потрескиванием фиолетового света, играющего в её локонах. Эдвин вздрагивает, чуть не роняет свой стакан, но она выхватывает его и выпивает одним глотком. — Трижды тебе и трижды мне, и ещё трижды, чтобы вышло девять, — лениво цитирует она. — Тебе следовало бы внимательнее читать свою пьесу. Это закон Тройного Возвращения, знаешь ли. То, что ты выпускаешь в мир, вернётся к тебе втройне. Готов ли ты принять свои последствия, Эдвин Форрест? На краткий миг в его глазах появляется настоящее колебание, настоящий страх. Агата смакует это. Затем он кивает. — Я лишь возвращаю то, что было сделано со мной. Её улыбка становится шире. — Тогда я приму свою оплату сейчас. А ты получишь провал Макриди.

***

Бунт начинается великолепно. К тому времени, как поднимается занавес на повторном представлении «Макбета» Макриди, тысячи людей собираются на улице перед театром. Начальник городской полиции позвал бесхребетного нового мэра, который в панике вызывал ополчение, чтобы защитить интересы и безопасность их «высших» граждан. Политические головорезы нью-йоркского преступного мира привели своих собственных отморозков с дубинками, чтобы те порезвились среди толпы, их страсти были доведены до безумия с помощью Агаты. Насилие нарастает до головокружительного апогея, улицы залиты кровью, потом и огнём. Полиция и ополчение стреляют по гражданским, но на каждого офицера приходится шесть рабочих; многие из них исчезают в клубке синяков от кулаков и бьющихся конечностей. Агата наблюдает за всем происходящим с безопасного расстояния, высоко на крышах церкви Грейс всего в нескольких кварталах отсюда. Церкви никогда не были особенно благосклонны к ведьмам, но Агата находит их гладкие каменные арки подходящими для своих целей. Она наблюдает за схваткой скорее ведьминскими чувствами, чем глазами, ожидая, пока… Ах, да. Вот они, посреди хаоса бунта: Семёрка движется среди колышущихся тел, неловко и дёргано, словно они давно не практиковали свои человеческие обличья. Невидимые для смертных вокруг них, Семёрка безжалостно выслеживает запах Агаты в направлении театра. Те, кто невольно пересекает их путь, встречают жестокий, быстрый конец: шеи ломаются, глаза выкалываются, кости пережёвываются за считанные минуты. Агата чувствует, как её губа кривится от отвращения, хотя бы от гротескного состояния их магии. Мало что осталось от тех детей, которыми они когда-то были, от тех хорошеньких девочек, которые считали Агату сестрой и подругой. Они достигли зрелой формы, но их сила никогда не оттачивалась, никогда не направлялась. Она гноилась внутри каждой из них и превратила связи между ними во что-то токсичное и безумное. В конце концов они доходят до конца её следа; её запах скрыт продолжающимся на улице насилием; осознание того, что их добыча ускользнула, обжигает. Койот воет от недовольства, когда они обнаруживают Оперный театр Астор пустым, вгрызаясь своими разросшимися когтями в половицы, как животное, которым она стала. Остальные присоединяются к ней, создавая пронзительную какофонию ярости от потери добычи. Если Агата внимательно прислушается, то ей покажется, что эти крики могут звучать почти как её имя. Она не прислушивается. Вместо этого она берёт в руки свиток, который ей неохотно передал Эдвин Форрест. — Я нашёл его на одном из лондонских рынок диковинок и древних тайн, когда был там. Владелец предположил, что он был повреждён во время Великого пожара 1666 года, — объяснил он, осторожно разворачивая его из тканевых переплётов. — Но мало что мог рассказать о его языке или происхождении. Агата осторожно разворачивает почерневший пергамент, её глаза жадно поглощают начертанные чернилами формы и фигуры. — Ему удалось перевести только эту строку, — добавил Эдвин, передавая ей свиток. — Она гласит: «Древнейшее и Зловещее Заклинание для Открытия Тёмного и Всемогущего…» — Даркхолда, — Агата проводит пальцами по слову, и трепет, который оно вызывает в ней, просто восхитителен.