Поскольку я не смогла остановиться для Смерти (она любезно остановилась для меня)

ЧИКАГО, ИЛЛИНОЙС

1871 год

Агате часто снилось, как её сжигают. Обычно это следует за воспоминанием о предательстве ковена. Агату тащат вперёд и насильно привязывают к костру, разведённому глубоко в лесу, который она так хорошо знает. Грубые ветки и брёвна рвут кожу на ступнях, запястья связаны так туго, что остаются синяки. Женщины вокруг неё собираются и раздеваются, и ни одно лицо не выражает ей сочувствия, не утешает её. Её собственная мать стоит перед ней, и в этом сне она высоко держит факел, обвитый чёрным пламенем. — Мама, — вопит Агата, всё ещё отчаянно умоляя о милосердии, о какой-то доброте от этих ведьм, которых она так долго любила как родных. — Мама, пожалуйста. — Так должно быть, Агата. — Я могу быть хорошей, — обещает она. — Я могу быть хорошей, я могу! Эванора Харкнесс не моргает, лишь поднимает чёрное пламя выше. — Нет. Не можешь. Вместо того, чтобы обрушить на неё свою собственную магию, Агата наблюдает, как она подносит факел к брёвнам, смотрит, как пламя лижет подол её платья, пока вся её нижняя половина не оказывается охвачена огнём, жадно пожирающим её одежду, кожу и мышцы, вплоть до костей… Обычно в этот момент Агата просыпается. Но сегодня ночью пламя приходит с ней. Небо снаружи светится оранжевым от огня, и ветер несёт густые клубы едкого дыма по всему городу, пока пожар поглощает здание за зданием. Улицы внизу кишат обезумевшими толпами, спасающимися от опасности, имея при себе немногим больше, чем они могут унести. Дверь её съёмной квартиры дрожит в косяке от отчаянных ударов домовладельца: — Мисс Харман! Мисс Харман, если вы там, мы должны уходить! Мисс Харман? Его голос дрожит от ужаса, но Агата не проявляет к нему терпения, лишь посылает мощное внушающее заклятие через деревянную дверь, чтобы отправить его в следующую квартиру. Вместо того чтобы эвакуироваться с остальными, она поворачивается обратно к ведьминскому кругу, который она кропотливо вырезала в половицах, к подношениям, расположенным в каждой точке пентаграммы: вода из чрева, вечный огонь, земля с могилы девственницы, последний вздох старухи и — самое драгоценное из всего — её брошь, содержащая последние останки её мальчика. Она потратила два десятилетия на сбор каждого из этих предметов при особых обстоятельствах, подробно описанных в свитке Форреста, всё в подготовке к этому моменту. Но по какой-то богиней забытой причине Хранилище даже не показывается! Агата делает глубокий вдох, игнорирует доносящиеся с улиц крики ужаса Судного дня и возвращается на своё место в центре звезды. Её магия вибрирует и потрескивает вокруг неё, любопытная к шуму, но она быстро фокусирует её, направляя каждую унцию света в одну фиолетовую сферу между ладонями. Шёпотом она произносит инструкции, которые расшифровала и перевела, слова, выгравированные в её черепе: — Внутри сего круга Ведьма может отыскать Хранилище Тёмного и Могущественного коварства. Остерегайтесь его вкуса к Страху или будете поглощены им. Она готова к Храналищу. Она готова к тому, что лежит за его пределами. — Aperi mihi cryptam… Агата глубоко вдыхает, и её магия течёт по контурам круга, отвечая рунам, выгравированным вдоль каждой линии, пока… — Пожалуйста, мама! Пожалуйста, я могу быть хорошей! — Нет, не можешь. С рёвом разочарования Агата, пошатываясь, выходит из круга, снова выброшенная из сна. — Чего ты от меня хочешь? — воет она, свирепо глядя на заклинание, словно ожидая от него послушного ответа. Единственный звук доносится снаружи, когда здание через дорогу внезапно, со взрывом вспыхивает пламенем. Агата прижимает ладони к глазам и опускается на подоконник с полустоном разочарования и изнеможения. Она пыталась получить доступ к Хранилищу уже несколько часов, и всё, что ей удалось, — это поджечь большую часть Чикаго. Каждый раз, когда она пытается, круг поглощает, а затем отторгает её силу, отправляя ещё одно здание в дым. — Вкус к страху, — выдыхает она, мысленно возвращаясь к сотням страниц исследований, которые она собирала десятилетиями об этом заклинании и его силах. — Вкус страха, который поглощает… Видение остаётся тем же при каждой попытке: тащат, связывают, приговаривают, обвиняют. Эванора держит факел, Агата горит. Конечно, всё было не так. Её собственная мать действительно руководила попыткой её убийства, но пламя — это жуткое дополнение к знакомой сцене: каждый раз Агата просыпается с запахом собственной горящей плоти в ноздрях. Снаружи город — настоящий кошмар, созданный ею самой. Агата стискивает зубы и отворачивается от переполненных, обезумевших улиц, заполненных эвакуированными. Ей просто нужно сосредоточиться, нужно понять, чего от неё хочет Хранилище, нужно сосредоточиться на окружении, а не на огне… Чёрное пламя, внезапно осознаёт Агата. Магия её матери была синей, а не чёрной. Быстро она возвращается к кругу, садится в центре, скрестив ноги. Она призывает свою фиолетовую молнию и позволяет ей усиливаться… нарастать и фокусироваться… в самой глубине себя… — Aperi mihi cryptam… Aperi mihi… На этот раз она сосредоточивается на острой, жгучей боли от веток, нагромождённых под её ногами, пока Эванора поднимает факел с чёрным пламенем. — Ты всегда будешь чудовищем, Агата. Никто не сможет это изменить. — Теневой огонь, — рычит Агата, выдавливая слова сквозь панику, подступающую к горлу, пока пламя начинает пожирать костёр быстрее, чем когда-либо. — Это теневой огонь, и я отказываюсь его бояться! Теневой огонь питается страхом, усиливает его. Это грязный трюк, используемый для защиты от любопытных смертных, которые могли бы захотеть заглянуть в котёл ведьмы, но это заклинание гораздо мощнее всего, что Агата когда-либо видела. Неудивительно, что город так быстро рушится; каждый испуганный гражданин, бегущий по улицам, подпитывает силу пламени. Пламя ползёт выше. Она чувствует, как её кожа пузырится и отслаивается, чувствует каждое мучительное мгновение. Но её ещё не выбросило из видения, поэтому Агата стискивает зубы от боли. Она не зашла так далеко, чтобы потерпеть неудачу сейчас. Ей плевать, если её грёбаное лицо расплавится, она получит то, за чем пришла. Вот она, восхищённо шепчет голос из глубин её памяти. Убийца ковена. — Я отказываюсь его бояться, — повторяет она вместо этого, яростно глядя на фигуру матери сквозь пламя. — Это обман, а я — Агата Харкнесс. Используй свой фиолетовый, мама. Его голос такой сладкий, такой слабый среди потрескивающего ада. Агата позволяет воспоминаниям о своём мальчике захлестнуть её, как наводнение, позволяет всей своей усталости и печали заглушить жжение огня… — Я отказываюсь его бояться, слышишь меня…?! Огонь уже у её горла. Он лижет её волосы, опаляя кончики, и запах отвратителен. Неужели ты не скажешь, зачем пришла? Пришли мне ещё один подарок, Агата Харкнесс. Возможно, я тебе отвечу. — Я — АГАТА ХАРКНЕСС, — ревёт Агата, и, собрав последние силы, думает о Рио: о её жидких тёмных глазах, о её нежных руках, о её пронзительном, хриплом смехе и о взгляде в её глазах, когда она даровала сыну Агаты первые вдохи, которых у него никогда не должно было быть. Зачем ты здесь? А зачем ещё? — Я ОТКАЗЫВАЮСЬ БОЯТЬСЯ ЭТОЙ СУДЬБЫ. Воздух мерцает, как мираж в жаре вокруг неё, и испещрён дымом. Но фигура её матери теперь исчезла, словно плохое воспоминание. А её место занимает то, что она никогда не могла себе представить. — Ники, — выдыхает Агата. Видение затуманено и бледно, его края рваные, словно Агата проделала дыру в самой вселенной, но она знает эту улыбку так же хорошо, как своё собственное дыхание. Её прекрасный мальчик стоит посреди большого открытого поля. Сцена странным образом лишена цвета, небо потеряло свой яркий синий оттенок, пение птиц приглушено. Он тихо держит руки вытянутыми, пока ветер колышет стебли бледной золотистой травы. — Николас? Но на этот раз зовёт его не Агата. Появляется ещё одна фигура в длинном зелёном плаще, расшитом меняющимися символами. Николас улыбается ей, не обращая внимания на взгляд своей матери. — Привет, Рио. — Что ты делаешь? — спрашивает Смерть, подходя к нему. Её глаза странно взволнованно осматривают его, словно проверяя на наличие травм. — Трава. Щекочет, — просто объясняет он. — Что ты делаешь? — Я думала, что… — Смерть делает паузу. — Я что-то почувствовала. Я хотела убедиться, что ты в порядке. Улыбка Ники становится шире. — Иди сюда, встань рядом со мной. Агата может только в ужасе смотреть, как Смерть нерешительно протягивает свои ладони рядом с ладонями Ники, позволяя стеблям щекотать её мягкие, прохладные руки. — Приятно, правда? — знающе говорит Ники. — Мы с мамой постоянно так гуляли. Агата не может сдержать всхлип. Но что тревожнее всего, похоже, Ники это слышит. — Что это было? Смерть полностью замерла. Но её взгляд прикован к Агате. Её губы сжимаются. — Твоя мать снова получает особое отношение. Ники с любопытством хмурится. — Что это значит? — Это значит, что я должна пойти и сдержать своё обещание, — загадочно говорит она, а затем, словно колеблясь, позволяет своей руке ласково коснуться волос Ники. — Я скоро вернусь. — Знаю, — просто говорит он, как будто это обычное дело, как будто она никогда не давала ему повода сомневаться в обратном. Рыдание вырывается из груди Агаты, из ран на её материнском сердце, что гноились все эти годы в его отсутствие. И её сын — её прекрасный, радостный, особенный маленький малыш — вздрагивает. — Что это за звук…? — Отпусти, Агата, — строго прерывает Смерть. — Отпусти, пока оно тебя не поглотило. Я не могу. Агата не может произнести эти слова. Нет больше части её тела, не тронутой огнём: ни лёгких, ни языка, ни губ. Как она может отпустить этот образ, этот проблеск мальчика, по которому она столетиями горевала? Теневой огонь может забрать её, лишь бы она могла забрать его, она торгуется, обезумев от боли. Она горит, она горит, она горит… — …чёртова идиотка. Комната горит. — Что…? — Поднимайся, блядь, — рычит Смерть, рывком поднимая Агату с пола, не обращая внимания на её тщательно подготовленный круг. Хотя он всё равно не переживёт ад, который сейчас поглощает крошечную квартиру. — Богиня триединая, что…? — бормочет она, тупо глядя вверх. — Ты что, оглохла? — требует Смерть. — Я сказала, вставай! И выбирайся! Агата милостиво принимает мудрость этих указаний и шатается вперёд. Она с изумлением обнаруживает свои конечности целыми, будучи уверенной, что они как минимум сгорели дотла, но её кожа лишь потная и сердито покрасневшая от близости к огню. Смерть принимает на себя большую часть её веса, жутко сильная для существа столь миниатюрного роста, но Агата делает всё возможное, чтобы продолжать двигаться: выходит за дверь и идёт по узкому коридору, уворачиваясь от потолочных балок, которые стонут, скрипят и падают сверху каскадом искр. — Продолжай! — настаивает Смерть, почти толкая её в лестничный пролёт. Агата измождена, растеряна и измучена фантомными болями от сгорания заживо в своём видении. Она винит всё это в том, как бешено колотится её сердце, когда Смерть отстраняется. — Подожди, куда ты идёшь?! Смерть останавливается и оглядывается через плечо с улыбкой, в которой мерцает скелетная угроза. — Ты дала мне работу, carina. Как всегда. Только когда Агата бросается вниз по лестнице и вываливается в покрытый сажей задний переулок за зданием, она понимает, что что-то держит в руке. Книга тонкая, но тяжёлая, её кожаный переплёт забрызган неописуемыми субстанциями и испещрён витыми рунами силы. Её руки дрожат, когда она проводит ими по страницам; только первая треть страниц открывается, остальные наглухо склеены в задней части книги. Даркхолд. Она держит Даркхолд. Она призвала Хранилище и взяла копию Даркхолда и сожгла город, чтобы это сделать. Сама Смерть пришла ей на помощь. Она видела своего сына. Агата смотрит вверх, на всепоглощающее пламя над собой, и понимает, что поступает глупо, когда молится Трёхликой Богине вернуть ей в целости и сохранности то скрытое, теневое существо. Но она всё равно молится.