Поскольку я не смогла остановиться для Смерти (она любезно остановилась для меня)

ГОЛЛИВУД-ХИЛЛЗ, КАЛИФОРНИЯ

1938 год

Честно говоря, стоит сбить один маленький воздушный шар, и ты тут же становишься злодейкой. Вряд ли это её вина, что водород был таким горючим. Эта дурацкая штука протекала задолго до того, как Агата вообще вмешалась. И если бы Рио не действовала ей на нервы в тот день… Как бы то ни было. Короче говоря, она решила, что пришло время что-то менять. Может быть, немного солнечного света и легкомысленных шалостей. Что делает Калифорнию идеальным местом назначения. Ухмыляясь своему отражению в полированном хроме машины, из которой она только что вышла, Агата поправляет брошь, приколотую по центру эффектного V-образного выреза своего шёлкового платья. Ткань сливового оттенка так идеально скроена по косой, что облегает каждый изгиб её тела, мерцая при каждом шаге. — Сдачи не надо, — бросает она через плечо водителю, который моргает, озадаченный тем, как он вообще оказался в Голливуд-Хиллз. Особняк перед ней — храм потворства своим желаниям. Кремовые штукатурные стены блестят под гирляндами лампочек Эдисона, развешанных, как созвездия, по садовому двору. Кованые ворота распахиваются, открывая подъездную аллею, уставленную отполированными Паккардами и Кадиллаками, где шофёры суетятся в прохладном ночном воздухе. Смех и джаз льются через перила балкона, смешиваясь с ароматом цветов апельсинов и сигаретного дыма. Дом принадлежит кому-то знаменитому — возможно, режиссёру или руководителю студии, — но имя она не помнит. Неважно. Собравшаяся здесь толпа — вся элита Тинселтауна: звёзды, продюсеры, сценаристы и их многочисленные прихлебатели. Отличная добыча для небольшого вмешательства. Агата проносится по вечеринке, за ней по саду тянется волна разговоров, шёпот перелетает от одного блестящего платья к другому. Мужчины, одетые в безупречно сшитые смокинги, бросают оценивающие взгляды. Женщины, с причёсками и в перчатках, сжимают свои бокалы с шампанским со смесью любопытства и зависти. Агата наслаждается их завистью, подмигивая тут и даря кокетливые улыбки там. Она в городе всего несколько недель, но достаточно долго, чтобы понять, что здесь каждый носит какую-то маску. Каждый играет роль, игру. Агата любит игры, любит побеждать. Сегодня Агате не интересно быть ведьмой Агатой, или беглянкой, или убийцей ковенов. Она не хочет быть бездетной матерью, или великой любовью Смерти, или владелицей Даркхолда. Сегодня она просто ещё одна загадочная красавица, сверкающий аксессуар к коллективному тщеславию Голливуда. Она подходит к бару, где моложаво красивый мужчина царит над собравшимися, держа в одной руке стакан бурбона, а в другой — сигару. Он осматривает её с ног до головы, когда она приближается, его усмешка становится шире. — Мервин Лерой, — говорит он, протягивая руку. — Вы, должно быть, недавно переехали в город. Я никогда не забываю лица, и ваше я бы определённо запомнил. Улыбка Агаты изысканная и острая. — Агата Харкнесс, — мягко отвечает она. — А вы, должно быть, тот самый человек, о котором все говорят. Ложь, но убедительная. Она обнаружила, что голливудские игроки любят думать, что они — центр любого разговора, включая те, что ведутся за их спинами. — Всегда, — говорит Лерой, подмигивая. — А теперь скажите, вы здесь в качестве старлетки или чьей-то скандальной пассии? — Хотите узнать? — дразнит она, отпивая шампанское, предложенное барменом. Лерой смеётся, явно очарованный. — Вы прекрасно впишетесь, — он наклоняется ближе, понижая голос. — Позвольте мне кое с кем вас познакомить. Гейл! Из теней сада появляется женщина, её иссиня-чёрные волосы уложены глянцевыми волнами, а облегающее серебристое платье прилипает к фигуре, как вторая кожа. Её острые черты лица кажутся почти высеченными, губы накрашены цветом крови. Агата чуть заметно напрягается при её приближении. Она может выглядеть как сказочная королева, но Агата узнаёт ведьму, когда видит её. — Гейл, это мисс Агата Харкнесс, — говорит Лерой. — Агата, Гейл Сондергард, один из лучших талантов MGM. — Ох, Мервин, не смущай меня, — говорит Гейл, хотя её улыбка выдаёт удовольствие от лести. Она переводит взгляд на Агату, её глаза пронзительны. — Рада знакомству. — Гейл снимается в моей следующей постановке, — громко хвастается Лерой. — Сказочное приключение, да ещё и в техниколоре! Агата позволяет ему разглагольствовать о проекте (экранизации какой-то детской книги про ведьм, волшебников, пугал или что-то в этом роде), но её глаза снова и снова перебегают к прекрасной мисс Сондергард. Её красота создаёт вокруг неё некую ауру; прохожие беспомощно тянутся к ней, притягиваемые, как магнитом. Гламуры, подозревает Агата. Мощные, наложенные особенно усердной ведьмой. Она слегка впечатлена их изяществом. Вечеринка бурлит. Подхалимы Лероя перемещаются в дальний конец сада, где живая группа начала играть страстный джазовый номер. Агата обнаруживает себя, кокетливо болтающей с актёрами и продюсерами, сценаристами и старлетками, наслаждаясь их вниманием, по крайней мере, какое-то время. Но эйфория никогда не длится долго. Роль Загадочной Красавицы тонка, поверхностна, как и все здесь. Она начинает раздражать и чесаться, словно плохо сидящий костюм, и Агата отходит к бару, где может изучать других участников вечеринки, пока они ходят по тем же маршрутам, смеются над теми же шутками, шепчут одни и те же сплетни. Прошло чуть больше трёх месяцев с тех пор, как она в последний раз обнимала Рио. Ещё дольше с тех пор, как она слышала смех Рио или видела её улыбку. Смертные называли это «снарядным шоком», говоря о солдатах, которые возвращались с войны потрясёнными и неуравновешенными. А потом, как только она, казалось, начинала приходить в себя, из Европы снова начинают доноситься шёпоты: новый враг восстаёт из пепла, подпитываемый жестокой, кровавой ненавистью. Война снова надвигается. Рио знает это, чувствует это. И всё, что Агата может сделать, это наблюдать, как её любовь снова и снова распадается на части, бессильная что-либо изменить, исправить или предотвратить. Она ненавидит быть бессильной. Она ненавидит Рио за то, что та делает её бессильной. Её бокал с шампанским сверкает под гирляндами огней, пока она рассеянно крутит его, наблюдая за поднимающимися пузырьками. — Такая женщина, как вы, не должна пить в одиночестве, — голос низкий, бархатистый и с оттенком веселья. Сондергард стоит рядом с ней, лёгкая усмешка играет на её алых губах. — Полагаю, это зависит от того, пью я ради компании или ради покоя, — говорит Агата, поднимая бокал в томном тосте. Гейл мягко смеётся, её смех тёплый и глубокий. Она держится с той непринуждённой грацией, которая свойственна тому, кто точно знает, какое впечатление производит на других. — Покой? На такой вечеринке? Дорогая, вы пришли не в то место. Агата едва заметно улыбается, хотя её взгляд становится проницательнее, когда она осматривает стоящую перед ней женщину. Она так и не смогла до конца избавиться от своих подозрений к другим ведьмам, даже спустя столько лет. Но заклинания красоты и гламуры вряд ли представляют угрозу. — Вы не такая, как остальные, верно? — Гейл опирается на барную стойку, её поза томная, как у кошки. Но глаза у неё острые и любопытные. — И вы тоже, — парирует Агата. Гейл склоняет голову, изучая Агату, словно она — особо редкая диковинка, которую следовало бы выставить в музее под стеклом. — Я слышала слухи. У вас та ещё репутация, мисс Харкнесс. — Вам придётся быть более конкретной. За эти годы у меня было несколько репутаций, — скромничает Агата, пожимая плечами. Быть в центре внимания такой красивой женщины не так уж и неприятно. — Как интригующе, — мурлычет Гейл, потягивая свой мартини. — Ну, как насчёт того, чтобы я попробовала угадать? Бровь Агаты дёргается от веселья. — Ну, давайте. Актриса поджимает губы в задумчивости. — Я слышала, что вы родились среди салемцев. Агата слегка наклоняет голову. — Достаточно верно. — Что вы ездили с самим Вашингтоном? — её улыбка становится шире. — Или, скорее, что вы ездили на самом Вашингтоне? Агата хмыкает. — Ему, должно быть, так повезло. — Понятно, — глаза Гейл блестят. — А как насчёт того пожара в Чикаго? Агата невинно моргает в ответ. — Я слышала, его начала корова. Гейл ярко смеётся, этот звук так же восхитителен, как и она сама. — Вы просто лекарство для души, мисс Харкнесс. Но вы просто обязаны сказать мне, реальна ли она. — Реальна ли что? Гейл наклоняется, глаза её прикованы к Агате, словно гадюка, впившаяся взглядом в добычу. — Ну, Дорога, конечно же. Это слово обрушивается на Агату, как раскат грома. Её хватка на бокале усиливается, хотя выражение лица остаётся тщательно нейтральным. — Вы думаете, я поделюсь всеми своими секретами с незнакомкой на вечеринке? — говорит она, её тон лёгкий, но с оттенком стали. — Незнакомка? — Гейл слегка наклоняется, её голос переходит в заговорщицкий шёпот. — Ох, дорогая, мы далеко не незнакомки. Мы практически сёстры, не так ли? Голливуд полон нами — гламурные заклинания, связывающие чары, сделки, совершённые в тенях. Это практически ковен сам по себе. Агата тонко улыбается. — Что ж, я никогда не была сторонницей ковенов. Я — ведьма-одиночка. — Да, похоже, слухи это подтверждают, — Гейл небрежно откидывает волосы. — Мне вот интересно, вы прошли Дорогу в одиночку? — Вы, кажется, очень любопытны насчёт этого, — говорит Агата сквозь стиснутые зубы. — Не терпится побродить по ней самой, да? Гейл смеётся, звонко и без извинений. — Я? Дорогая, оглянитесь. У меня есть всё, что я когда-либо могла желать, и даже больше. Нет, мой интерес сугубо из чистого любопытства. — Ну, как вы знаете, говорят, меньше знаешь — крепче спишь, — бормочет Агата. — Точно подмечено. Но никогда не недооценивайте то удовлетворение, которое оно приносит, — она наклоняется, чокаясь своим бокалом мартини с бокалом шампанского Агаты. — За любопытство, значит. — За… любопытство, — шепчет Агата, поднимая свой бокал. Хрустальный ободок касается её губ, когда она делает глоток, шипучая жидкость скользит по её горлу, как шёлк. — Итак, как вам наша небольшая вечеринка? — вежливо спрашивает Гейл. Это было просто угарно, хочет сказать она, но другие слова начинают вырываться наружу, непроизвольно. — Честно говоря, это ужасно, — говорит Агата лёгким, почти разговорным тоном. — Столько притворства, столько отчаяния. Я имею в виду, я наведалась на множество мероприятий, притворяясь кем-то другим — кем угодно, — но они все выбрали одного и того же персонажа, ведя одни и те же разговоры снова и снова. Гейл выгибает бровь, в её острых глазах мелькает искорка веселья. — Продолжайте. Челюсть Агаты сжимается, но слова вырываются, словно их тянет некая невидимая сила. — Я думала, будет приятно притворяться, но в конце концов всё настигает тебя. Не то чтобы я от чего-то бежала. Я не бегу. Рио — та, кто убежала первой, практически бросилась в хаос. Мир снова выходит из равновесия, а она предаётся мрачным размышлениям, будто это всё, чем она является, будто это всё, чем она может быть. Этот глупый, будь он проклят богиней, баланс, этот естественный порядок, из-за которого она разрывает себя на части, и что убивает меня, так это то, что это никогда не кончится! Просто миллионы и миллионы мёртвых смертных, а Рио в центре всего этого, несчастная, неуравновешенная и… Гейл склоняет голову, любопытство обостряет её взгляд. — Рио. Она ваша…? — Не ваше дело, — огрызается Агата, жар приливает к её щекам, когда она понимает, как много уже сказала. Её пальцы сжимаются вокруг бокала с шампанским, пульс учащается. — Ох, но она для вас всё, — мягко парирует Гейл голосом, похожим на бархат. — Захватывающе. Скажите, поэтому вы прошли Дорогу Ведьм? Чтобы доказать, что вы достойны её? Или дело было совсем в другом? У Агаты перехватывает дыхание. Она хочет наброситься, превратить бокал мартини Гейл в пепел, но заставляет себя оставаться неподвижной; она прикусывает язык до тех пор, пока не чувствует вкус крови во рту. Гейл наклоняется, используя своё преимущество. — Некоторые говорят, что Дорога потребовала больше, чем вы ожидали. Что вы пожертвовали своим сыном, чтобы получить свой приз. Упоминание о Ники поражает Агату, как удар грома. Её голова резко поворачивается к Гейл, глаза пылают. — Хватит. Едва слово срывается с её губ, как приходит осознание. Её язык кажется слишком развязанным, мысли — слишком легко подхватываемыми. Взгляд переходит на бокал шампанского в руке, затем обратно на Гейл, чья усмешка становится острее, как лезвие клинка. — Ты мне что-то подмешала, — говорит Агата низким и опасным голосом. Гейл даже не взрагивает. Более того, она выглядит довольной. — Всего лишь немного сыворотки правды. Ничего слишком мощного, уверяю тебя. Ровно столько, чтобы сделать ночь интересной. Агата свирепо смотрит на неё. — Зачем? — Слухи — моя валюта, дорогая, — отвечает Гейл, со сводящей с ума лёгкостью крутя свой мартини. — А ты — целая сокровищница. Голливуд, возможно, держится на долларах и звёздах, но для нас? Секреты и истины стоят гораздо больше. Агата смотрит, гнев и унижение сжимаются в её груди. Гейл выдерживает её свирепый взгляд без тени раскаяния, её наглая уверенность раздражает Агату до зубовного скрежета. — Думаешь, ты можешь использовать мои истины для торга? — спрашивает Агата отрывистым и ледяным тоном. — Для чего? Для лучшей роли в какой-то второсортной постановке? Гейл одаривает её лукавой улыбкой. — Наши круги пересекаются больше, чем ты думаешь, Агата. И не смотри так рассерженно — я не заставляла тебя делиться чем-то неправдивым. К тому же, с чего бы великой Агате Харкнесс бояться каких-то сплетен? Пальцы Агаты чешутся наложить заклятие, стереть самодовольство с лица Гейл. Вместо этого она ставит свой бокал с резким звоном и подходит ближе, её голос переходит в ядовитый шёпот. — Ты права в одном, — говорит она. — Ты понятия не имеешь, что значит по-настоящему пройти Дорогу. На мгновение улыбка Гейл колеблется, проблеск беспокойства прорывается сквозь её отточенную маску. Затем, так же быстро, она возвращается, ярче и острее, чем прежде. — Может быть. Но я знаю, как пройти по сцене, дорогая. А здесь, в Голливуде, это всё, что имеет значение. Глаза Агаты сужаются, когда Гейл поднимает свой мартини в насмешливом тосте, прежде чем раствориться в толпе, оставив за собой лёгкий шлейф жасмина и дыма. Агата резко поворачивается на каблуках, стиснув зубы, сердце колотится в груди. Если Гейл думает, что сможет использовать сегодняшний вечер против неё, то она глубоко ошибается. Когда её взгляд падает на Мервина Лероя, смеющегося в центре небольшой, восторженной толпы, у неё начинает формироваться идея. Медленная, холодная улыбка распространяется по её лицу. Пусть Гейл узнает, что на самом деле означает перейти дорогу Агате Харкнесс.

***

Хаос на съёмочной площадке стихает, переходя в тихий шёпот, похожий на далёкий гул приближающейся бури. Агата откидывается на спинку режиссёрского кресла, одна нога закинута на другую, кофейная чашка элегантно балансирует в руке. Слабый запах грима смешивается с озоном, когда искры трещат рядом с техником, проверяющим установку для огненного шара. Их новая Ведьма, одетая в плотный зелёный грим и чёрное платье своего нового образа, расхаживает вдалеке, практикуя своё злорадное хихиканье. Агата провела несколько дней с Маргарет, обучая её тонкостям характера: она чудовищна, она презренна, она любила только одно, и это было разрушено, и теперь её не заботит ничего, кроме собственного выживания и власти. Сессия, честно говоря, была довольно катарсической. Мервин Лерой суетливо приближается к ней, на его лице смесь раздражения и опасения. Он резко останавливается, ломая руки, бросая взгляд то на Агату, то на возвышающийся техниколоровый задник. — Вы уверены насчёт этого? — спрашивает он, наклоняясь ближе, чтобы их не подслушали. — Я имею в виду, сделать её этой ведьмой? Отказ от Гейл, этот зелёный цвет, этот голос — это большой риск, Харкнесс. Агата лениво склоняет голову, помешивая кофе в чашке. — И когда он удастся, ты станешь гением. Мервин бросает на неё взгляд, в котором смешаны подозрение и отчаяние. Она вспоминает разговор в его кабинете. Через день после вечеринки он пригласил её, неохотно заинтригованный её смелым предложением переосмыслить образ Злой Ведьмы. Она уселась на краю его стола, скрестив ноги, её голос был низким, когда она излагала свои аргументы. — Она не роковая женщина, Мервин, — сказала Агата, наклонившись достаточно близко, чтобы привлечь его внимание. — Она — Злая Ведьма. Пусть будет злой. Пусть ужасает. Никто не запомнит гламурную колдунью, облачённую в шёлк. Но они запомнят чудовищную старую каргу, которая сможет преследовать их в кошмарах. Когда его колебания затянулись, она вплела в свои слова намёк на магию, ровно столько, чтобы склонить чашу весов. — Доверься мне, — прошептала она, её пальцы скользнули по воздуху перед ним, словно закрепляя сделку. — Так рождаются легенды. Теперь, наблюдая, как он нервничает, она улыбается про себя. — Мервин, — легко говорит она, отмахиваясь, словно отгоняя его опасения, — если ты собираешься сомневаться в каждом моём блестящем решении, ты ничего не добьёшься в этом городе. Расслабься. Всё получится. Прежде чем он успевает ответить, подходит ассистент с папкой-планшетом, спрашивая о следующих действиях. Агата отмахивается от них, неопределённо указывая в сторону стола с едой и напитками. — И захвати ещё порцию выпечки, пока занимаешься этим, — говорит она, поворачиваясь к Мервину с усмешкой. — Это успокоит твои нервы. Мервин бормочет что-то неразборчивое и спешит прочь, оставляя Агату смаковать свою победу. Этот момент длится недолго. Она чувствует присутствие Рио прежде, чем видит её: воздух вокруг её кресла слегка холодеет, лёгкий запах мха и влажной земли дразнит её чувства. Когда она поворачивает голову, Рио уже там — опирается на спинку её кресла в простом дневном шалфейно-зелёном костюме, скрестив руки на груди, с мрачным выражением лица. — Ты наслаждаешься, — говорит Рио, её тон ровный, но колючий. — А почему бы и нет? — отвечает Агата, поднимая свой кофе, словно для тоста. — Я это заслужила. Рио выгибает бровь, её молчание наполнено многозначительностью. Агата вздыхает, ставит чашку и слегка ёрзает на кресле. — Что? Ты проделала весь этот путь только для того, чтобы отчитать меня за то, что я так развлекаюсь? Не говори, что ты всё ещё переживаешь из-за нашей маленькой ссоры. — Именно так мы теперь называем взрыв половины Нью-Джерси? Ссорой? Агата закатывает глаза. — Ты говоришь так, будто это было преднамеренно. — Это не было преднамеренно, — говорит Рио, её взгляд неумолим. — Но это произошло. И мы обе знаем, почему. Агата свирепо смотрит на неё, напряжение между ними накаляется. — Что тебе от меня нужно, Рио? Признание? Хорошо. Я позволила своему гневу взять верх. Теперь довольна? На мгновение шум съёмочной площадки отступает на задний план. Режиссёр выкрикивает указания, Маргарет репетирует свои реплики, но всё, что Агата слышит, — это стук собственного сердца, отдающийся в ушах. Она отводит глаза, её взгляд падает на кофейную чашку у неё на коленях. — Мне это не нравится, — бормочет она. — Что? — Вот это, — говорит Агата, неопределённо жестикулируя между ними. — Ты стоишь там, осуждаешь меня. Будто не понимаешь меня. Выражение лица Рио смягчается, но лишь слегка. — Тогда помоги мне понять. Агата резко выдыхает. — Это не так просто. — С тобой никогда не бывает так просто, — говорит Рио с тихим голосом. Агата колеблется, слова застревают у неё в горле. Она оглядывает съёмочную площадку в поисках отвлечения, но выхода нет. Наконец, она снова смотрит на Рио, её грудь сжимается, когда она заставляет себя заговорить. — Я беспокоюсь о тебе, — признаётся она, слова отдаются горечью на языке. Агата давно утратила способность к мягкости, её грани ещё больше отточились из-за Даркхолда, легенды о Дороге, потери Ники. Но она старается. Богиня триединая, как же она старается быть мягкой сейчас. Словно почувствовав неустойчивую ноту в её голосе, Рио полностью замирает. — Я боюсь снова потерять тебя, — продолжает Агата. — И я боюсь, кем я стану, если это произойдёт. Рио подходит ближе, её взгляд смягчается. — Агата… — Дай мне выговориться, — перебивает её Агата, резче, чем хотела. — Я не слепа, Рио. Я знаю, что Даркхолд изменил меня. Ты думаешь, я не вижу чудовища, которого видит остальной мир? Конечно, вижу, — она не может встретиться с Рио взглядом. — Но я всегда думала, что ты могла видеть сквозь него. Что ты видела меня. — Я вижу тебя, mi vida, — мурлычет Рио. — Всегда. — Правда? — горько спрашивает она. — Потому что в последнее время то, как ты на меня смотришь… — Ты же знаешь, как это было тяжело, — огрызается Рио, её собственное разочарование быстро всплывает на поверхность. — Невозможно объяснить, каково это, Агата. Будто меня разрывает пополам. Будто я тону, хотя должна дышать… Агата наконец недоверчиво поднимает на неё взгляд. — Это горе, Рио. Конечно, я понимаю горе. Рио первая отводит взгляд, обдумывая её слова. — Это… это невыносимо. — Позволь мне нести это с тобой, — настойчиво просит Агата, и она ненавидит это, она ненавидит так умолять. Но что-то есть в лице Рио, что-то ужасно знакомое. — Ты называла меня сильной, помнишь? Позволь мне быть сильной для тебя. — Мы обе знаем, что ты гонишься за всей этой силой не ради меня, Агата, — тихо говорит Рио. — Возможно, нет, — сухо соглашается Агата. — Но я бы использовала её ради тебя. Я бы стала чудовищем ради тебя. Рио долго молчит, её взгляд впивается в лицо Агаты. Затем она медленно опускается на колени рядом с её креслом, поза просящая, благоговейная. Как верующий, принимающий причастие, как послушник, молящийся высшей силе. Рио прижимается губами к её руке, жест одновременно почтительный и приземляющий. Когда она поднимает на неё взгляд, в её глазах читается нечто невысказанное, признание, застывшее на губах. — Агата, я… я должна сказать… Но прежде чем кто-либо из них успевает произнести хоть слово, голос режиссёра разносится по съёмочной площадке: — Тишина, все! Начинаем! Мгновение разбивается, как стекло. Рука Агаты падает обратно на колени, когда Рио поднимается, колдовство между ними разрушается. Рио колеблется, затем отступает, её выражение лица нечитаемо. Агата смотрит на её удаляющуюся фигуру, её грудь сжимается от невысказанных слов. Вернись. Я стану лучше. Мы сможем стать лучше. Вернись. Останься. Но затем звуковая сцена оживает, когда раздаётся призыв к действию. Маргарет Хэмилтон поднимают на установке, её метла слегка шатается, пока техники регулируют её провода. Тишина опускается на съёмочную группу, когда она стабилизируется, зелёный грим мерцает под студийными огнями. И затем она начинает хихикать. Это резкий, звучный смех, нарастающий и затихающий, словно безумная мелодия. Звук разрезает тишину, электрический и живой. Он вызывает волну среди съёмочной группы — некоторые сдерживают усмешки, другие обмениваются взглядами, и даже Мервин останавливается на полушаге, на мгновение забыв о своём напряжении. Рио, на полпути к теням на краю площадки, замирает. Её голова слегка наклоняется, брови хмурятся. Медленно она поворачивается обратно к Агате, её тёмные глаза сужаются от подозрения. — Почему я знаю этот смех? — спрашивает она достаточно тихо, чтобы не помешать дублю. Агата откидывается на спинку кресла, выражение её лица — сама невинность, хотя губы искривляются в хитрой улыбке. — Знаешь? — спрашивает она, лениво отпивая свой остывший кофе. Взгляд Рио становится острее. — Агата… Агата невозмутимо пожимает плечами. — Я могла бы её научить этому, — легко говорит она, её пальцы делают неопределённый порхающий жест. Рио моргает, застигнутая врасплох. — Научить? Зачем? Улыбка Агаты смягчается, и на этот раз в её глазах нет озорства, только тепло. Она поднимает взгляд на Рио, её голос теперь тише, почти нежный. — Я всегда любила твой смех, — признаётся она. — А теперь он записан. Чтобы я могла слушать его, когда захочу. Губы Рио слегка приоткрываются, но она не произносит ни слова, поглощённая неожиданной интимностью момента. — Даже, — продолжает Агата, её голос становится ещё тише, — когда тебе самой не хочется смеяться. Долгое время ни одна из них не двигается. Шум съёмочной площадки отступает на задний план, хихиканье слабо отдаётся эхом, пока съёмка продолжается. Рио не произносит ни слова. Вместо этого её рука почти незаметно движется, протягиваясь. Её пальцы касаются пальцев Агаты, затем нежно обхватывают их. Агата не отстраняется. На этот раз она просто держит её, её пальцы слегка сжимаются в ответ. Хихиканье на съёмочной площадке нарастает до великолепного пика, и Агата позволяет себе едва уловимую улыбку.