Поскольку я не смогла остановиться для Смерти (она любезно остановилась для меня)

ГДЕ-ТО, В КАКОМ-ТО МЕСТЕ

1944 год

Всё заканчивается. Такова истина мира. Её истина. Так же верно, как восход и закат солнца. Всё заканчивается. Но в эти дни всё, кажется, заканчивается одновременно.

Смерть извлекает сломанные тела из пылающих кратеров того, что когда-то было городами, собирает семьи, возлюбленных и просто незнакомцев, которые прижались друг к другу в свои последние мгновения.

Смерть собирает так много душ, облачённых в окровавленную одежду всех цветов и форм, вырывает их с полей, из лесов, из океанов, из джунглей, из крошечных деревень вдали от их домов.

Это бесконечно, кроваво, жестоко и бесконечно. Каждую минуту Рио разрывается на тысячи частей, в каждый уголок мира. Война есть война. Она была здесь с самого начала, с того момента, как пролилась первая кровь. Она ходила по багровым пескам, по осквернённым храмам и дворцам, по полям резни и бойни. Рио не думала, что смертные смогут удивить её после стольких лет. Она так ужасно ошибалась.

Смерть приходит за сотнями, за тысячами, за миллионами душ, настолько истерзанных, настолько истощённых, что они едва напоминают людей, которыми когда-то были. Некоторые из них плачут. Они рыдают, они задыхаются, они молят. Они зовут своих матерей, своих богов, своих детей.

Хуже те, кто не произносит ни слова.

Она не уверена, что когда-либо была создана для такого масштаба бойни, если вообще была создана. Честно говоря, она никогда раньше не проводила много времени, размышляя о своём существовании. Казалось очевидным, что она — побочный продукт, следствие, естественное завершение порядка жизни. Рио никогда не учили выполнять свою работу, она всегда просто была своей работой. А потом она встретила одну ведьму. Агата думает, что они встретились в Салеме. Она не ошибается. Но правда в том, что Рио была там той ночью, таилась в тенях за костром. Иногда её призывают непосредственно перед самим актом, так сказать, до того, как опустится топор. Ей всегда любопытны эти моменты. Ей нравится представлять, что происходит в их мыслях в те последние драгоценные секунды. В ту ночь она наблюдала, как они привязывают свою дочь, свою сестру, свою подругу к столбу, и она задумалась, каково это — быть преданной так полностью. Дева была мила и прекрасна, её серые глаза были наполнены слезами, когда она молила ту, что дала ей жизнь. Рио задумалась, что движет матерью, чтобы уничтожить то, что она сама вырастила, вынашивала в своём теле столько месяцев. Я могу быть хорошей, ревел её ребёнок. Нет, не можешь, ответил её создатель. Жалость — это не то чувство, которое она склонна испытывать. Но в ту ночь Рио приготовилась забрать её нежно, чтобы показать ей ту доброту, которой она была лишена. Затем Агата Харкнесс убила своих предателей. Если жалость необычна, то удивление почти полностью чуждо. Рио с нетерпением наблюдала, как Агата освободилась, забрала свой трофей и оставила тех, кто первым оставил её. — Я пыталась избавить мир от зла, — настаивала Эванора, когда Рио пришла за ней. — Это был мой долг! Она была моим грехом, моей… — Дочерью, — просто прервала Смерть. — Тебе не нужно объясняться передо мной. Я тоже прихожу за своими созданиями.

Смерть забирает так много детей. Слишком много детей.

Ведьмам нужны ковены, это истина почти такая же древняя, как и её собственная. Но эта отвергла это наотрез. Агата перемещалась с места на место, как ей заблагорассудится, заводила любовников по своему желанию, убивала тех, кто пытался лишить её жизни. Годы шли, и Агата продолжала удивлять её на каждом шагу. Рио стала больше, чем любопытной. Она была очарована. Она никогда не желала ничего сильнее, чем взглянуть в самое сердце Агаты, в глубины её души. Когда ей наконец представился шанс, это было не то, чего она ожидала. Здесь было больше любви, чем Рио когда-либо считала её способной проявить. Поэтому её особо не удивил тот день, когда она, посетив Агату, обнаружила, что та ждёт ребёнка. Ведьмы — исключения из естественного порядка: они не стареют, как смертные, выживают во всевозможных условиях, размножаются, когда это удобно только им одним. Вся любовь Агаты должна была куда-то деться, как она полагала. Николас был идеальным ребёнком. Десять пальцев на руках, десять на ногах, улыбка, которая могла соперничать с солнцем по своей радости. Он смеялся без колебаний. Он яростно любил свою мать. Он был любопытным, добрым, нежным. Самым лучшим из своего рода. Несмотря на то, что думает Агата, Рио ждала столько, сколько могла. На самом деле, даже дольше. Она оставила Николаса до тех пор, пока даже его собственное тело не начало его предавать, слабея с каждым днём. Пока уже было немилосердно игнорировать его. И правда в том, что всё заканчивается. Даже мальчики, которых лелеют безмерно. Она навещала его так часто, как могла, после того, как всё закончилось. Не все благосклонно относились к её присутствию в их загробной жизни, но Николас всегда был рад видеть её, говорил с ней, улыбался ей. Рио старалась не наслаждаться его вниманием, его любовью. Это был украденный подарок, сокровище, которое она вырвала из рук Агаты, пока та спала. Но она не могла удержаться и не рассказывать ему истории. Агата и Великий Пожар. Агата и Французские Зомби. Агата и Революция. Приукрашенные сказки, которые честно говорят о хитрости и храбрости его матери, но игнорируют резню, которую Агата оставляет после себя. Она редко упоминала об этих визитах Агате. Это лишь раскрыло бы старые раны. Ей было достаточно знать, что её ребёнок в безопасности и спокоен. Рио старалась уважать это. Старалась сдержать своё обещание, данное Ники, присматривать за его матерью. Даже когда она бросалась с головой в опасность: предавала вооружённых солдат, призывала демонические книги заклинаний, атаковала немёртвых мертвецов. Никто в существовании не был объектом таких усилий, такой заботы, такой любви. Это опьяняющее чувство — любить такое существо, как Агата Харкнесс. Когда пришла Великая война, она надеялась, что это поможет ей сохранить рассудок. В этом она тоже ошибалась. Такова природа Смерти — быть одновременно везде. Но это выходило за рамки её собственного существования, это разрывало её на части среди страданий миллионов одновременно. И впервые, даже когда это закончилось, это не закончилось. Эти души, они следовали за ней, они преследовали её по пятам, они заполняли пространство между её костями. В ночь, когда Рио всё испортила, её медленно разрывало на куски каждое воспоминание. В один момент она спорила с Агатой по поводу связывающих зелий, а…

теперь она там, где, возможно, когда-то была церковь, и так много тел неподвижно лежат под скамьями, и они говорят ей, что молились, что умоляли своего бога спасти их, почему их не спасли, почему их не пощадили?

…прежде чем она это поняла, Агата исчезла, Агаты не было, и Рио попыталась пойти за ней, но…

теперь она стоит в импровизированной полевой палатке-госпитале, и там целые ряды окровавленных мужчин, ожидающих возможности поговорить с ней, и она едва слышит их сквозь крики оперируемых без намёка на анестезию

Как они могли следовать, как могли таяться так близко к ней, что она чувствовала их дыхание на своей коже? Рио бежала, как трусиха, она устремилась к единственному покою, о котором могла думать…

мальчик с солнечной улыбкой с готовностью встречает её на лугу, переполненном фиалками, он зовёт её именем, которое она едва узнаёт, он умоляет её о ещё одной сказке о приключениях

Рио не так уж уверена, что не сошла с ума в те дни, цепляясь за любовь Агаты, её заботу, её привязанность и одновременно ненавидя их. Потребовались годы, чтобы восстановить порядок, который был так пренебрежительно, так безжалостно разрушен. Потребовались годы, прежде чем Рио услышала что-то, кроме криков. А потом у смертных хватило наглости сделать это снова. — Рио? Милая? Вздрогнув, она узнаёт перед собой Агату, освещённую светом свечи и тёплую. Рио хочет залезть ей в сердце и раствориться в ничто. — Прошло несколько дней, — рука Агаты открыта, нежна. — Иди, посиди со мной. Рио подчиняется, Рио садится, Рио старается не слушать крики, всё ещё зовущие её. Она сворачивается комочком, насколько это возможно, и зарывается лицом в горло Агаты с тихим скулящим звуком. — Оно повсюду, mi vida. Они повсюду. — Я тоже повсюду, — мурлычет Агата, обнимая Рио руками и ногами, притягивая её ближе, чем, возможно, удобно. — И я говорю, я была здесь первой. — То, что они делают друг с другом, — она не может описать то, что видела. У неё нет для этого слов. Кончики пальцев Агаты очень нежно касаются лица Рио, гладкой, сухой кости её челюсти. Рио не могла принять своё человеческое обличье уже несколько недель, но Агату, похоже, это никогда не волнует. — Мне так жаль, дорогая моя, — её губы касаются кости с таким благоговением, на которое, как Рио думала, Агата не способна. Агата, которая ничему не поклоняется, Агата, которая без страха высмеивает весь этот чёртов мир. Рио вдыхает её, поглощает её, впитывает её. — Я чувствую их сейчас. Они всё ещё со мной. Даже те, кого я забираю, я… они задерживаются. — Ты должна отпустить их, Рио, — тихо говорит Агата. — Просто отпусти, милая. — Я не знаю как, — задыхается Рио. Она чувствует тяжесть каждой души, сдавленной и сжатой в своей груди. Всё заканчивается, всё заканчивается, всё заканчивается, кроме этого. — Как ты всегда это делаешь. По одной, — Агата невозмутима. Агата пережила горе, она понимает его так, как Рио не может. Она медленно вдыхает, размеренно выдыхает. — Отпусти их, по одной. Рио хочет отступить, но этот путь теперь для неё закрыт. Поэтому вместо этого она спотыкается с каждым вдохом, как слепой, гоняющийся за светом, позволяя каждому вдоху уносить души, которые она собрала с тех пор, как в последний раз заползла в объятия Агаты. Ещё один вдох, ещё один выдох, ещё одна душа: женщина, настолько долго голодавшая, что даже её кости кажутся полыми. Двое мальчиков, которые поклялись, что вернутся домой с поля боя вместе или не вернутся вовсе. Целый город душ, брошенных в кровавых грудах, таких высоких, что они заслоняют солнце. Измождённый пожилой мужчина умоляет сказать, встретила ли она его убитых жену и сыновей. Маленькая девочка, чьи слёзы оставили полосы на пепле, покрывающем её щёки. Мужчины, женщины, дети. Матери, отцы, дочери, братья, незнакомцы, возлюбленные, друзья, враги. Рио не может быть уверена, как долго они сидят вместе, словно древние дубы, чьи корни сплелись, ещё будучи саженцами. Агата однажды назвала их частями одного целого, и в эти моменты это кажется правдивее, чем когда-либо. — В этот раз было плохо, да? — Хуже, — хрипит Рио. — Хуже, чем раньше. — Это… помогает? — голос Агаты звучит осторожно, нерешительно. Она знает, что может быть резче, чем необходимо, враждебной и неподходящей для нежности. Рио не хотела бы иначе. Она отдала бы что угодно (что угодно), чтобы провести вечность, прижимаясь к острым граням Агаты Харкнесс, независимо от того, сколько крови она будет истекать. И поэтому честность Рио оказывается резче, чем она намеревалась: — Ничего не помогает. Но это помогает. Руки Агаты сжимаются почти до синяков. Словно она могла бы сплавить её части, если бы надавила достаточно сильно. Если кто и мог это сделать, то это Агата. Агата, которая дышит за неё, Агата, которая остаётся. Но правда в том, что всё заканчивается. Даже войны. Даже любовь. Даже это.