Поскольку я не смогла остановиться для Смерти (она любезно остановилась для меня)

ДОВЕР, НЬЮ-ГЭМПШИР

1956 год

Леса изменились за двести лет — их дубы стали старше, мох гуще, но их душа вечна, как звёзды. Агата останавливает свою машину у начала тропы, скрип тормозов старого Доджа слабо разносится в сыром ноябрьском воздухе. Она крепче сжимает руль, готовясь. Рано утром она оставила Рио спящей в их постели, но она знает, куда Агата отправилась сегодня. И она также знает, что на этот раз лучше не пытаться следовать за ней. Это старая ведьминская сказка, что завеса истончается на столетний юбилей со дня ухода души. В прошлый раз, когда она приезжала сюда, в 1856 году, она чувствовала это — присутствие Николаса, мягкое и мимолётное, но неоспоримое. Может быть, это было принятие желаемого за действительное. Это не помешает ей попытаться снова. Она выходит из машины, плотно запахивая пальто. Серое небо низко нависает, обещая дождь до наступления сумерек. Из входа на тропу появляется лесничий, приподнимая свою фуражку. — Мэм, — начинает он, в его голосе звучит вежливая снисходительность, — эти тропы могут быть довольно трудны для кого-то… — его взгляд скользит по её ботинкам на каблуках, её изящным перчаткам, безупречно скроенному пальто, — …для кого-то, э-э, не соответствующе одетого. — Я справлюсь, — отвечает Агата с улыбкой, более острой, чем ноябрьский холод. Лесничий колеблется, неловко переминаясь. Улыбка Агаты становится шире, она говорит почти шёпотом: — Calamatis, pestum tibi. Она проходит мимо него и с ухмылкой слушает, как его следующий шаг неожиданно заставляет его споткнуться и упасть в грязь. Тропа разворачивается перед ней, извиваясь по знакомой местности. Она знает каждый корень и каждый поворот; она ходила по этим лесам десятилетиями ещё до того, как родились даже предки лесничего. Тишина сгущается по мере того, как она углубляется, её дыхание смешивается со свежим воздухом. Наконец, она достигает поляны. Надгробие, которое она оставила, давно исчезло, поглощённое корнями и временем, но её магия всё ещё ощущается. Агата опускается на колени в траву, пальто растекается вокруг неё, как пролитые чернила. Цветы здесь всё ещё цветут — лилии, фиалки, незабудки. Их аромат сладкий и благоухающий. Мирный. Агата прижимает руки к земле, словно может прикоснуться к костям под ней, почувствовать мальчика, который когда-то был для неё целым миром. — Николас, — шепчет она, её голос дрожит на его имени. Даже сейчас, два столетия спустя, оно кажется сладким и терпким, как вино, только начинающее превращаться в уксус. — Привет, дорогой. Её слова дрожат в воздухе. Она тяжело сглатывает, слёзы уже подступают. — Я знаю, прошло много времени, не так ли? Ты бы не узнал мир сейчас, — бормочет она, рассеянно проводя пальцами по траве. — Он стал намного громче, чем был, когда ты был здесь. Думаю, тебе бы понравилось видеть самолёты. Тебе всегда нравились истории о полётах. Ты никогда не верил мне, когда я рассказывала о мётлах. Её губы трогает лёгкая улыбка при воспоминании о его скептическом личике, подозрительно нахмуренных бровей. — Мир такой большой, Ники, — продолжает она нежным голосом. — И сколько бы я ни видела его, я думаю о тебе. Всегда. Я думаю, что бы ты о нём подумал, что могло бы тебя рассмешить, что бы ты сказал. Она делает паузу, её пальцы впиваются в землю. Воспоминания накатывают, разматываясь из тихого, далёкого уголка её сердца, где она их хранит. — Я никогда не думала, что стану матерью, — бормочет она, её голос полон эмоций. — Такая любовь была не для такой, как я. Но потом появился ты, и внезапно — внезапно всё стало по-другому. Она закрывает глаза, воспоминания нахлынивают быстро, ясные, словно это произошло только вчера. — Я помню день, когда я поняла. Твои первые шаги, — говорит она дрожащим голосом. — Ты шатался, как маленький утёнок, такой решительный, такой упрямый. Ты упал прямо в мои объятия, и я так сильно смеялась, что, казалось, заплачу. И я подумала: Господи, помоги мне, чем я заслужила такую любовь? Теперь слёзы текут ручьями, оставляя горячие дорожки на её щеках. Она не вытирает их. Не ей их убирать. — Я не знаю, как я жила без тебя, — признаётся она, её голос надламывается. — Двести лет, Ники. Два столетия. И ни дня не прошло, чтобы я не скучала по тебе каждой частичкой своего сердца. Её руки сжимают землю, дыхание учащается. — Я видела так много. Больше, чем кто-либо должен. Кажется, что мир вращается всё быстрее с каждым годом, и всё же я здесь, стою на месте. Без тебя. Поляна безмолвна, лишь листья шелестят. Агата ждёт, её сердце напрягается, тоскуя по хоть какому-то знаку, шёпоту, мимолётному теплу, которое могло бы сказать ей, что он рядом, что он слышит её. Но ничего нет. Она одна. Её грудь сжимается, горе перерастает в страх. — Почему я не могу тебя чувствовать? — шепчет она. — Я знаю, ты был здесь в прошлый раз, Ники. Даже когда могила исчезла, даже когда лес поглотил её целиком, я знала, что ты здесь. Сомнение начинает расцветать, сорняк, который растёт быстрее, чем она успевает его вырвать. Она снимает перчатки, обнажая руки, почти запятнанные чёрным от силы Даркхолда. Это она? Неужели она так сильно изменилась, что теперь не может дотянуться до него? Настолько запятнана, настолько развращена? Агата прижимается лбом к земле, рыдания сотрясают её тело. Горе невыносимо, неумолимо, каждая новая волна тянет её на дно. Она не может дышать из-за него, не может найти путь на поверхность. — Прости, — выдавливает она приглушённым землёй голосом. — Прости, что меня было недостаточно. Прости, что я не смогла тебя спасти. Если бы я могла обменять всё, Николас — если бы я могла обменять все прожитые столетия на ещё один день с тобой, я бы сделала это. Я бы сделала это без колебаний. Часы идут. Солнце опускается всё ниже по небу, а Агата остаётся, её горе — это тяжесть, пригвождающая её к земле. — I have always known this road is cruel and wild. I buried my own heart, here with you, my child… Она отводит лозы и лепестки одной рукой, другая крепко сжимает её брошь. — …though you are gone, I'll carry on but every mile I go… with every bend beyond the end, your mother loves you so… Она может лишь смотреть на цветы, на их нежные лепестки, колышущиеся на ветру, умоляя о знаке. — Пожалуйста. Ники, пожалуйста… Просто дай мне знать, что ты всё ещё там. Пожалуйста. Но поляна не отвечает ей. Агата вздрагивает от звука сломанной ветки позади неё, магия инстинктивно искрится в её жилах, свернувшись и готовая вырваться наружу. — Я же сказала тебе держаться подальше, — говорит она, её голос — низкое, опасное рычание. Воздух на поляне меняется, становясь холоднее, острее. — Не сегодня, Рио. Рио стоит на краю цветов, нерешительная так, как Агата редко видела. При всей её космической силе, при всех годах их знакомства, в её позе есть что-то неуверенное. Что-то почти человеческое. — Агата… — Это не твой день, — резко обрывает Агата, поднимаясь на ноги, её горе на мгновение подавляется гневом. — Ты забрала его у меня. Ты не заберёшь и это. Рио опускает голову, тёмные локоны падают вперёд, скрывая её лицо. — Знаю, — тихо говорит она. — Но я не могла позволить тебе ждать здесь одной. И я обязана тебе правдой. — Правдой? — переспрашивает Агата, её голос резок от подозрения. — О чём? Рио делает шаг вперёд, затем колеблется, словно воздух между ними стал слишком тяжёлым, чтобы сквозь него пробиться. — О Николасе. О… его загробной жизни. Сердце Агаты замирает, смесь надежды и ужаса впивается в её грудь. — Что такое? — Ты же знаешь, что я навещаю его, — она вздыхает, опуская взгляд на землю. — Конечно. Я видела тебя той ночью в Чикаго. Я видела его, — рассеянно настаивает Агата. — Ты… ты скрываешь его от меня? — Я бы никогда этого не сделала, любовь моя, — немедленно настаивает Рио. — Никогда, клянусь. — Тогда о чём ты говоришь? — требует Агата, её терпение на исходе. Рио наконец встречается с ней взглядом. В вечернем сумраке эти полуночные глаза странно полны чем-то необычайно первобытным и уязвимым. — Я держалась подальше, — признаётся она. — Когда Николас родился, я держалась подальше шесть лет. Я знала, что грядёт. Я знала, что мне придётся забрать его, и я не могла вынести встречи с тобой, когда я это сделаю, — её голос слегка надламывается, и она сжимает губы, прежде чем продолжить. — Поэтому я ждала. До самого последнего момента. У Агаты перехватывает дыхание. Она стискивает челюсти, не желая, чтобы Рио видела, как сильно ранят эти слова. — Но потом, — продолжает Рио, — я навещала его. Часто. Я тогда уже не могла держаться от него подальше. И мир, который создала его душа, Агата… Он твой сын, до мозга костей, понимаешь? Я находила его лежащим на полевых цветах, наблюдающим, как плывут облака. Или взбирающимся на дерево так высоко, что, казалось, он мог коснуться звёзд. Он пересекал реки, взбирался на горы, шёл по лесам. Он никогда не боялся и не чувствовал себя одиноким. Он был счастлив. Агата прижимает руку к груди, её сердце мучительно сжимается от этого образа. — И ты… ты была там? Присматривала за ним? — Иногда, — признаётся Рио. — Я чувствовала себя так виновато за это — наслаждаясь радостью, которая должна была принадлежать тебе. — Зачем ты мне это рассказываешь? — выдавливает Агата, задыхаясь от слов. — Если ты пришла сюда, чтобы мучить меня, чтобы хвастаться тем, что видела, пока я осталась ни с чем… Рио перебивает резким и неустойчивым голосом. — Я здесь не для этого. — Тогда скажи мне! — требует Агата, её голос надламывается. — Скажи, почему я больше не чувствую его. Почему он мне не отвечает? Рио делает глубокий вдох, собираясь с духом. — Ты помнишь, как я рассказывала ему истории? Агата хмурится, сбитая с толку внезапной сменой темы. — Какое это имеет отношение? — Он всегда хотел знать, чем ты занимаешься. Какие шалости затеваешь. Грудь Агаты сжимается. — И? — В последний раз, когда я навещала его, — начинает Рио тихим, размеренным голосом, — я была… не в порядке. Это было много лет назад, — добавляет она, умоляя Агату о понимании. — Я была не собой, я тонула. Ты помнишь, как это было. Я была не в себе. И когда он попросил меня рассказать ещё одну историю, я… — она осекается, её голос надламывается. Агата едва может выдохнуть слова. — Что ты сделала? Рио тяжело сглатывает. — Я рассказала ему правду. Агата замирает, слова висят в воздухе между ними, как грозовая туча, как первые языки лесного пожара, как вода, которая отходит от пляжа прямо перед цунами. — Какую правду? — Он знает, Агата, — нараспев произносит Рио, вырезая каждое слово из груди Агаты. — О том, что ты сделала. О ведьмах, о ковенах, о Дороге. Поляна затихает. — Николас не придёт, — тихо говорит Рио, её голос надламывается, — потому что он не хочет тебя видеть. Поляна умирает. Трава сохнет и желтеет. Деревья сбрасывают листья одним порывом ветра. Все эти нежные цветы мгновенно увядают. Даже почва под её ногами твердеет, словно сама земля знает, что сейчас произойдёт нечто невыразимое. Агата едва дышит, её лёгкие не могут вдохнуть. — Ты снова забрала его у меня. Небо темнеет, ветры хлещут сквозь деревья. Сила Агаты бурлит вокруг неё, болезненный оттенок фиолетового, предвещающий яд, опасность. Рио стоит на краю некогда прекрасной поляны. Совершенно неподвижная, почти статуя, словно ожидая бури, которую, как она знает, не сможет остановить. Её взгляд встречается со взглядом Агаты, и в нём нет страха — только сожаление, спокойное и размеренное, как ход часов. — Я никогда не собиралась скрывать это от тебя, — голос Рио ровный и тихий, слова, словно нож, рассекают напряжение. — Это бремя я несла с того момента, как увидела его глаза и поняла, что нарушила твоё доверие. Лицо Агаты искажается от боли, её сила искрится ярче вокруг неё. — И всё же ты пришла сюда, — выплёвывает она, её голос достаточно резок, чтобы ранить. — Ты всё же осмелилась стоять передо мной после того, как сказала, что мой сын — мой Николас — не хочет иметь со мной ничего общего. — Я пришла не для того, чтобы причинить тебе боль, — отвечает Рио непоколебимым тоном. — Я пришла, потому что ты заслуживаешь правды. Я думала… я думала, это будет иметь для тебя значение. — Правды? — горько и глухо смеётся Агата. — Ты украла любовь моего мальчика у меня, Рио. Ты забрала у меня последнее, что у меня от него было. И ты ожидаешь, что я прощу тебя за это? Взгляд Рио мерцает, мельчайший намёк на то, что что-то ломается под её сдержанной внешностью. — Я не ожидала прощения, — тихо говорит она. — Я пришла, потому что обязана тебе ответом. Я пыталась поговорить с ним. Я пыталась объяснить… — Не смей, — шипит Агата, подходя ближе. — Не смей говорить мне, что ты пыталась. Ты думаешь, что появиться после того, как ты всё разрушила, это значит пытаться? Челюсти Рио сжимаются, но выражение её лица остаётся спокойным, нечитаемым. — Я провела эоны, сплетая жизни и обрывая нити, Агата, — говорит она невыносимо мягким голосом. — И я никогда не чувствовала стыда за то, кто я есть. До сих пор. — Ты должна это чувствовать, — кипит от ярости Агата. — Ты должна чувствовать это так, как я чувствую. Потерю. Предательство. Пустоту, — её руки вспыхивают магией, и земля под её ногами трескается, посылая паутиной расползающиеся разломы. Рио не двигается, хотя сила землетрясения волнами расходится в воздухе. — Я не могу отменить то, что сделала, — может только беспомощно сказать она. — Но я не хотела настраивать его против тебя. Он всё ещё твой сын, Агата, во всём, что имеет значение. — Он больше не мой, — рычит Агата, и наносит первый удар. Копьё фиолетового пламени вырывается из её рук, рассекая воздух со смертельной точностью. Рио перемещается быстрее, чем мог бы уследить смертный глаз; пламя проносится мимо неё, мгновенно превращая соседнее дерево в пепел. Она не отвечает. — Он всегда будет твоим, — говорит она, непоколебимым голосом. — Всегда, mi vida. Ники… — Ты не имеешь права произносить его имя, — рычит Агата, наступая, её сила становится всё более беспорядочной. Она снова наносит удар, посылая волну яростного, кружащегося света в сторону Рио. На этот раз Рио готовится, свет разбивается о невидимый барьер. — Если бы я могла это исправить, я бы это сделала, — кричит она сквозь нарастающий вой ветра. — Клянусь этим своим сердцем, которое ты держишь, я бы это сделала. Я никогда не понимала, что значит любить кого-то так полностью, прежде чем встретила тебя, Агата. Это что-то значит. Агата на мгновение замирает, слова пронзают её ярость. Но затем она смеётся, холодно и ядовито. — В этом-то и проблема, не так ли? Ты не понимаешь. Не можешь понять. Внутри тебя ничего нет, верно? Рио вздрагивает — едва заметно, ровно настолько, чтобы Агата это увидела. И это ещё больше её злит. Она выпускает ещё один магический взрыв, на этот раз сильнее, хаотичнее, земля вокруг них расходится трещинами и раскалывается под силой. Рио защищается вихрем изумрудно-зелёных теней. Когда атака стихает, она медленно опускает руки, выражение её лица так же спокойно, как и всегда, но взгляд полон страданий. — Если ты хочешь причинить мне боль, — говорит она ровным голосом, — то сделай это. Сделай всё, что должна, но ты знаешь, что я люблю тебя. Я знаю, что ты тоже любишь меня. — ЧТО ТЫ МОЖЕШЬ ЗНАТЬ О ЛЮБВИ? — воет Агата. Она бросается вперёд, каждый дюйм её тела окутан фиолетовым пламенем, и на этот раз Рио не двигается, чтобы остановить её. Они сталкиваются, как кометы, как планеты, которые всё ближе и ближе кружили вокруг друг друга, несясь к собственному разрушению. Кожа Рио покрывается волдырями и отслаивается с её окровавленного лица, обожжённая и открытая от кружащихся огней силы Агаты. Её руки упираются в плечи Агаты; там, где они касаются, плоть плавится за считанные секунды, отделяясь от костей. Рио задыхается, не привыкшая к чему-то столь смертному, как боль; на секунду Агата злобно ухмыляется ей, скалит зубы, словно собираясь снова попытаться разорвать ей глотку. Она хочет заставить Рио истекать кровью. Она хочет сломать каждую кость в этом теле, она хочет разорвать каждый мускул и сухожилие и почистить ими свои грёбаные зубы. Но Агата лучше большинства знает, насколько бессмертна Рио на самом деле. Даже сейчас её кожа восстанавливается быстрее, чем наносятся раны, заживая и покрываясь коркой над тем, что было разрушено. Жизнь и смерть, омоложение и распад, бесконечный цикл, который поглощает и отвергает. Это всё, что она есть, отстранённо думает Агата. Это всё, чем была их любовь. Она была так слепа, так обманута. Рио — не возлюбленная, не человек, даже не существо. Она — средство достижения цели, она — закон природы сама по себе. На мгновение наступает тишина. Рио смотрит на неё снизу вверх, её лицо — месиво из отслаивающейся, обгоревшей плоти и костей. Смерть, поверженная. — Ты думаешь, я этого не чувствую? — неумолимо настаивает она. — Ты думаешь, я не знаю, что я сделала с тобой? С ним? Если бы я могла вернуть это, я бы сделала. Но я не могу. Агата так долго любила эти жидкие тёмные глаза. Но теперь они ничего для неё не выражают. Только пустота, обретшая форму. Магия Агаты снова вспыхивает, а затем гаснет. — Внутри тебя ничего нет, — снова шепчет она. — Я должна была знать. Выражение лица Рио искажается под ней, агония этих простых слов намного сильнее любого удара, который могла бы нанести Агата. Она поднимается на ноги, резко поворачивается. Её безупречное пальто испорчено, могила её сына — руины. Её сердце — окровавленный кусок бесполезного мяса в груди, её сын не хочет её видеть, она провела три столетия, изливая любовь в пустоту, и во всём виновата она. Её голос звучит не как её собственный. — Не смей больше со мной разговаривать. — Mi vida… Агата ничего не говорит. Слов больше нет. Она не оглядывается, не останавливается. Она покидает поляну, сбрасывает любовь, которую несла, как старую кожу. Теперь и внутри неё ничего нет.