Мамина игрушка: фембой в алых путах.

Чайный домик "Белый Феникс". Столик у бамбуковой ширмы. 19:00. Тихий перезвон колокольчика над дверью смешался с бешеным стуком сердца Хинаты. Ее пальцы вцепились в ремешок сумочки, взгляд метнулся к угловому столику у резной ширмы... и застыл, превратившись в лед. В мягком кресле, где должен был сидеть Наруто, полулежала Кушина Узумаки. Она поправляла салфеткой безупречный рукав темно-бордового костюма, пальцы длинные и уверенные. На столе перед ней дымились два фарфоровых чайника, источая тонкий аромат. Хината (резко замерла на пороге, голос рваный, натянутый как струна): — Вы?.. Где Наруто-кун? Это *его* столик! Он сам написал... Его имя было в брони! Кушина (медленно подняла глаза. Фиолетовые зрачки – холодные, острые, как скальпели. Легкий, почти невесомый кивок): — Столик пятый. «Белый Феникс». Ты не ошиблась, Хината-чан. Садись. Чай жасминовый. – Она слегка подтолкнула одну чашку к краю стола. – Твой любимый, если я не ошибаюсь? Наруто упоминал. Он знает твои... *маленькие слабости*. Хината (не сдвинулась с места, кулаки сжались до побеления костяшек. В глазах – вспышка чистого, необузданного гнева): — Что это за игра?! Где он?! Вы... вы *все это время* притворялись им?! Эти сообщения?! Это *вы* писали?! Зачем?! Что вы с ним сделали?! Кушина (небрежно отодвинула свою чашку, взгляд пригвоздил Хинату к месту. Голос упал до опасного шепота, режущего тишину): — Манеры, девочка. Ты не в свинарнике. Сядь. Сейчас же. Прежде чем я наглядно продемонстрирую разницу между *смелостью* и *невежественной наглостью*. Повинуясь древнему инстинкту страха, звучавшему в том тоне, Хината механически опустилась на стул напротив. Но гнев бушевал в груди, окрашивая щеки алым румянцем. Хината (шипит, наклоняясь через стол, голос дрожит от ярости): — Ответьте! Вы держите его где-то? Контролируете? Это вы... вы сделали его таким?! Он... он переодевается из-за вас?! Это ваша больная игра?! Кушина (впервые легкая, безжалостная усмешка скользнула по ее губам): — "Сделала"? Милая, ты говоришь, будто он кукла. Он *просил*. Умолял, если быть точной. Помочь найти... себя. Раскрыть то, что *ты* всегда боялась в нем разглядеть. – Она выдержала паузу, наблюдая, как гнев в глазах Хинаты смешивается с ядовитой растерянностью. – А насчет "контроля"... Он не в клетке. Он просто... обрел то, чего жаждал. Силу, которая знает, как его *принять*. Всю его... запретную суть. Хината (голос дал трещину, прежняя уверенность рассыпалась): — Какую... суть? Я знаю его! Он всегда был... солнечным, упрямым, добрым... Он гонялся за Сакурой, как щенок! Кушина (резко перебила, слово "добрый" прозвучало как пощечина): — Знаешь? Знаешь ли ты, что он мог часами стоять у витрин бутиков, следя, как свет играет на шелке платьев, мечтая *ощутить* его на своей коже? Знаешь ли ты, что его тело *вскипает* не от страха, а от *экстаза*, когда над ним берут власть? Когда ему говорят, *кто* он на самом деле? Знаешь ли ты, что его глубочайший кошмар – не провал или одиночество, а возврат к тому жалкому, незначительному "доброму парню", которым он притворялся? Того парня, за которым ты тайком вздыхала... он *сгорел*, Хината. Тлеющий уголек в нем задушила его же "доброта". Я раздула его в пламя. Хината (отшатнулась, будто получила физический удар. Сомнение впервые погасило пламя гнева. Голос тихий, потерянный): — Нет... Этого... не может быть... Я видела его настоящим... *другим*... Всегда... Кушина (мягче, с смертоносной сладостью, слово "видела" прозвучало как приговор): — Видела? Издалека. Как все. Как та муха на стене, роль которой ты так старательно исполняла. – Она пренебрежительно махнула рукой, будто отгоняя назойливое насекомое. – Ты видела маску. Тот удобный образ, который он *вынужден* был носить, чтобы не сгореть в том жалком, лицемерном мире. А тьму внутри? Голод к подчинению? Этого он не выставит на всеобщее обозрение для... *случайных зрительниц.* Ему нужна не наблюдательница. Ему нужна Повелительница. Та, что разобьет маску вдребезги и возьмет то, что спрятано, без стыда и сомнений. Я стала ею. Не ты. Потому что ты – часть того старого мира, того болота, из которого он с таким трудом выбрался. А я... – Голос ее стал мрачным, торжествующим гимном. – ...его Ночь. Его Истина. Его Освобождение. Хината (глаза наполнились слезами, рот бессильно приоткрылся. Она сжалась на стуле, старая робость и слабость, как тяжелый плащ, накрыли ее с головой. Голос – едва слышный хрип, полный краха): — Я... я хотела его спасти... От вас... Думала, он... попал в ловушку... Но... если он... если он *хочет* этого... Если он *счастлив* так... По-настоящему... Кушина (протянула через стол шелковый платок, но не убрала бездонного, ледяного взгляда): — Счастлив? Он процветает. Он дышит полной грудью впервые за всю свою жалкую жизнь. А твоя попытка "спасти" его – это попытка затолкать птицу обратно в гниющую клетку, дверь которой только что распахнулась. Жестоко. Глупо. Бесполезно до смешного. Хината (взяла платок, сжала его в кулаке, не вытирая слез. Смотрела сквозь Кушину, видя руины всех своих надежд. Поза обмякшая, окончательно сломленная): — Тогда... зачем я здесь? Зачем вы... пригласили *меня*? Если он ваш... если ему не нужна... тень его прошлого? Кушина (впервые истинная, широкая улыбка, жестокая и безмерно удовлетворенная, озарила ее лицо): — Потому что завтра в "Лунном Кролике" в ровно 18:00 он будет ждать *тебя*. Потому что я так решила. И потому что даже самой вольной птице иногда нужен новый, более изысканный вольер. А ты... – Ее взгляд оценивающе, как покупатель рассматривает товар, скользнул по сломленной фигуре Хинаты. – Ты будешь его первой тренировочной мишенью. Чтобы посмотреть... на что он *еще* способен. С новой... игрушкой. Садись ровно. Дыши глубже. Мы начинаем. Первый урок: как смотреть на него так, чтобы он почувствовал невидимый поводок еще до того, как твои пальцы коснутся его кожи. Хината (механически выпрямила спину, подняла подбородок по незримому приказу. Влажный от слез взгляд тупо уставился на Кушину. Последние угли сопротивления погасли. Осталась только ледяная пустота и готовая к слепому повиновению слабость. Ее миссия "спасения" Наруто превратилась в его обучение тому, как лучше служить своей Госпоже. И она, предав саму себя, согласилась стать инструментом в руках той, кто навсегда забрала его у прежнего мира. Кушина (встает, ее тень накрыла согбенную фигуру Хинаты, как ночь накрывает день. Голос стали, закаленной в абсолютной власти): — Сомнения съедают время. Поехали. "Лотос" ждет. Там ты увидишь... живой материал для твоей первой практики. Она разворачивается с хищной грацией и идет к выходу, не оглядываясь. Хината, после секундной мертвой заминки, механически встает и плетется за ней, как тень на невидимой цепи. Ее плечи согнуты под незримым грузом, взгляд прикован к узору на полу. Машина. Дорога в ночь. Молчание. Только ровный, глухой рокот двигателя и ритмичный стук острых каблуков Кушины по педали газа. Хината прижалась лбом к холодному стеклу, смотря на мелькающие в темноте огни города, но не видя их. В голове – хаос осколков: Наруто в шелковом платье, его смех на фото, слова Кушины о его "тьме", ее собственная абсолютная, унизительная беспомощность. Каждый поворот колеса увозил ее дальше от знакомого мира. Клуб "Лотос". Вход. Атмосфера сгустилась до физической тяжести: глухой, ритмичный удар басов, пронизывающий грудную клетку, мерцающие прожектора, вырывающие из темноты фигуры в пурпурных и золотых лучах. Воздух был густым коктейлем из дорогих, терпких духов, сигарного дыма и ощутимого электричества человеческого возбуждения. Массивный охранник в идеально сидящем черном костюме у бархатной веревки узнающе кивнул Кушине, бесшумно отодвинув ограждение одним мощным движением. Хината, прижимаясь к спине Кушины как к единственному якорю в бушующем море чуждости, почувствовала, как волна клаустрофобии накрывает ее с головой. Шум, свет, запахи – все давило, оглушало. Барная стойка. Островок относительного порядка в хаосе. Бармен – молодой человек с высоким ирокезом цвета воронова крыла и блестящей серебряной серьгой в брови – равнодушно скользнул взглядом по новоприбывшим. Кушина уверенно оперлась о полированную поверхность стойки локтем, властным, приковывающим жестом привлекая его внимание. Кушина (голос четкий, металлический, перебивающий гул музыки): — Два "Грязный Мартини". Сухие. С *тремя* каплями апельсинового биттера. И ледяные. Очень. Хината внутренне вздрогнула от твердости заказа и многозначительного названия коктейля. Бармен молча кивнул, его руки задвигались с ловкостью фокусника: ледяной джин, сухой вермут, три точные капли горького биттера из пипетки. Два хрустальных бокала для мартини мгновенно запотели от холода. Напиток внутри был прозрачно-янтарным, с едва уловимой маслянистой пленкой и спиралью тончайшей лимонной цедры. Кушина (скользнула крупную купюру по гладкой стойке, взяла оба бокала. Один протянула Хинате. Ее взгляд был непререкаемым, буравящим: Пей. Сейчас. — "Грязный" – не для грязи. Для правды. Он снимает… лишние слои. Пей. Маленькими глотками. Почувствуй холод. Ощути горечь истины. _______________ Кушина допила свой "Грязный Мартини" до дна, поставила пустой бокал на стойку со звонким, почти вызывающим стуком. Ее взгляд, острый как скальпель, радаром скользнул по танцполу, пронзая мерцающую толпу, и зацепился за фигуру у края подсвеченной изнутри витрины с редкими бутылками. Фембой. Лет 22-23. Белокурые, платиновые волосы, ниспадающие шелковым водопадом до плеч, играя переливами под светом. Большие, выразительные глаза цвета сиреневого сумерек, искусно подведенные серебристой подводкой, подчеркивающей их разрез. Идеально гладкая, фарфоровая кожа, нежный овал лица с высокими скулами. Стройный, почти хрупкий силуэт, облаченный в облегающий топ из черного кружева, сквозь которое просвечивала бледная кожа, и широкие, низко сидящие атласные брюки пыльно-розового оттенка, струящиеся вокруг длинных ног. На тонком запястье – несколько тонких серебряных браслетов, тихо звенящих при движении. Он небрежно поправлял прядь, мягко улыбаясь своему отражению в стекле витрины, излучая спокойную, кокетливую уверенность, знание своей привлекательности. Опытный. Легко коммуникабельный. Чувствовалась его привычность к этому месту и ненавязчивое внимание, которое он притягивал. Миловидный, как дорогая фарфоровая кукла, но без тени наивности – в его взгляде читался ум и понимание игры. Кушина (едва заметная, но знающая улыбка тронула ее губы. Идеальный объект для первого практического урока Хинаты). Она скользнула к нему сквозь толпу, ее движение было плавным, неспешным, но непоколебимым, как течение глубокой реки. Ее аура заставила пару, стоявшую рядом, непроизвольно отпрянуть, расчищая ей путь. Кушина (остановилась перед ним, загораживая отражение в витрине. Голос низкий, бархатный, как дым дорогой сигары, но несущий четкий посыл): — Простите вторжение в ваше созерцание. Но ваша… эстетика завораживает. Не сочтете за наглость пригласить на танец? — Ее взгляд скользнул по кружевному топу, оценивающе, как знаток рассматривает шедевр, но с искренним, неподдельным интересом. Люциан (повернулся плавно, как в замедленной съемке, его сиреневые глаза встретились с ее взглядом без тени испуга, лишь с живым любопытством. Улыбка стала шире, игривой, приглашающей в игру, которую он явно знал. Голос – мелодичный, с легкой, приятной хрипотцой): — О, леди с характером, читающимся в каждом шаге. Меня зовут Люциан. И ваша наглость… восхитительна. Она освежает. — Он грациозно протянул руку, пальцы изящно изогнуты, ногти покрыты безупречным прозрачным лаком. — Ведете? Я послушно следую за силой. Танец. Он превратился в чувственный, немой диалог тел под пульсирующий бит. Люциан двигался с удивительной, змеиной грацией и потрясающей пластичностью. Его тело не просто двигалось – оно струилось, как шелк его брюк, переливаясь в свете прожекторов. Он не доминировал, а парил рядом с Кушиной, откликаясь на каждый ее жест, на малейшее изменение направления ее тела с поразительной, понимающей чуткостью. Когда она притягивала его сильным движением руки к поясу, он легко отдавался импульсу, его тело гибко следовало за ее ведущей рукой, доверчиво прижимаясь. Когда она отпускала с легким толчком, он кружился вокруг нее, как изящный мотылек вокруг невидимого пламени, его кружевной топ мерцал, обнажая линию ключиц, пыльно-розовые брюки струились вокруг ног, создавая иллюзию полета. Его прикосновения были легкими, исследовательскими – кончики пальцев скользили по ее предплечью, едва касаясь кожи, ладонь на мгновение ложилась на ее талию, дразняще, нежно. Он ловил ее взгляд, и в его сиреневых глазах читалось не вызов, а глубокое любопытство и… ясная, спокойная готовность играть по ее правилам, доверившись ее ведению. Кушина вела уверенно, ее контроль был абсолютным, но невидимым тросом, направляющим его элегантную, мощную энергию в нужное русло. Хината, завороженно наблюдая со стороны, видела не борьбу и подавление, а сложное, почти телепатическое взаимодействие двух сильных личностей. Как два хищника (или хищница и ее изысканная, *сознательно* покорная добыча?), понимающие язык тела друг друга с полуслова, с полувзгляда. *Такой... изящный... и такой уверенный в своей силе, в своей красоте... и так легко отдающий контроль...* – мелькнуло у нее, смешиваясь со жгучим стыдом за свое присутствие и смутным, непонятным ей самой желанием понять этот язык, эту игру. Через несколько минут, когда ритм сменился на более медленный, Кушина замедлила движение, вплетаясь в новую мелодию. Она притянула Люциана близко-близко, их тела почти соприкасались. Ее губы коснулись его уха, шепча что-то неразличимое в общем гуле. Он сначала вздрогнул от неожиданности, потом легко откинул голову, подставляя шею, его улыбка стала загадочной, знающей. Он кивнул, согласие читалось во всем его расслабленном, но внимательном существе. Кушина взяла его за руку – его длинные, ухоженные пальцы мягко, но уверенно сомкнулись на ее ладони – и повела прочь с танцпола, не оглядываясь. По пути остановилась у барной стойки, где все еще стояла остолбеневшая Хината. Кушина (ее взгляд упал на Хинату, пронзительный, требующий немедленного подчинения. Голос четкий, отчеканивающий слова): — Нашлось кое-что… интереснее коктейлей и пустых взглядов. Идем. Ты должна увидеть продолжение. Первый урок практики. Хината (механически поставила почти полный бокал. Алкоголь (она сделала несколько глотков) и гипнотическое зрелище танца сделали ее податливой, мысли вязкими. Она покорно, как во сне, последовала за Кушиной и грациозным, улыбающимся Люцианом вглубь клуба, прочь от шума, к ряду глухих черных дверей, обозначавших приватные зоны. Кушина достала из кармана брюк черную ключ-карту. Бип. Тихий звук. Одна из дверей бесшумно отъехала в сторону, открывая полумрак за ней. Кушина ввела Люциана внутрь первым, затем обернулась, взяв Хинату не за запястье, а легко под локоть, как ведут робкого, неопытного гостя в неизведанное место. Кушина (шепотом, но с невероятной весомостью, каждое слово врезалось в сознание): — Войди. Не бойся красоты. Она… учит. Безмолвно. Глубоко. Для *него.* Для *будущего.* Она направила Хинату вперед, в притягательную и пугающую темноту комнаты, и вошла следом. Дверь бесшумно закрылась за ними. Тишина обрушилась внезапно, абсолютная, гулкая после оглушительной музыки зала, давящая. Хината замерла на пороге, чувствуя сладковато-пряный аромат дорогого парфюма Люциана, смешивающийся с ее собственным едким страхом и тяжелым, учащенным дыханием. Приватная комната "Лотос". Помещение дышало дорогой, продуманной эстетикой: низкие, глубокие диваны, обитые бархатом цвета ночной сирени. Приглушенная золотисто-сиреневая подсветка, идущая по периметру пола и потолка, создавала интимную, завораживающую атмосферу. Огромное матовое зеркало во всю стену удваивало пространство, делая его загадочным. Изящный мини-бар с хрустальными бокалами. И абсолютная, звенящая тишина. Люциан (мягко, с едва уловимым трепетом, высвободил свою руку из пальцев Кушины. Его сиреневые глаза, большие и подведенные серебристой дымкой, обвели полумрак комнаты, ловя отсветы золотисто-сиреневой подсветки. Они блеснули влажным, живым огоньком – не страха, а любопытства и готовности. Он легким, почти невесомым движением сбросил тонкую кружевную накидку, оставшись лишь в облегающем черном кружевном топе, который подчеркивал изгибы его хрупкой, почти девичьей фигуры, обнажая бледные плечи и ключицы. — Уютно, — прошептал он, его голос звучал как шелест дорогого шелка по коже, наполняя тишину нежной вибрацией. Кушина (медленно повернулась к остолбеневшей, застывшей у дивана Хинате. Лицо Кушины в отраженном свете было безмятежно-спокойным, сосредоточенным, как у хирурга перед операцией. Глаза – фиалковые бездны, полные непререкаемой воли): — Садись. Смотри. Впитывай каждую деталь. Запоминай, как внешняя красота и кажущаяся нежность могут стать самым острым оружием власти. Как миловидность обезоруживает бдительность… и безмолвно покоряет волю. — Ее взгляд, тяжелый и оценивающий, скользнул на Люциана. — Покажи ей, Люциан. Начни с самого простого. С взгляда. Как заставить сердце учащенно биться… одним лишь прикосновением ресниц. Одним обещанием, скрытым в глубине глаз. Люциан (улыбнулся в ответ – загадочно, игриво, и с едва уловимой ноткой печальной мудрости. Он шагнул к центру комнаты, его движение было исполнено театральной, почти балетной грации, превращающей пространство в сцену. Его сиреневый взгляд упал на Хинату – не сразу, а скользнув сначала по ее дрожащим рукам, замершим в воздухе. Он стал глубоким, проникающим, полным невысказанных обещаний и мрачных тайн. Он медленно, с гипнотической неспешностью, провел кончиками длинных, ухоженных пальцев по своей обнаженной, хрупкой ключице, задерживая на ней взгляд Хинаты. Жест был не вызывающе-вульгарным, а непостижимо соблазнительным, словно сойдя с древней фрески, изображающей юного бога. — Внимание, — прошептал он, и его шёпот прозвучал в звенящей тишине громче любого крика, вибрируя в костях. — Вот... оно начинается. Искусство завоевания без единого слова. Хината (механически, словно под гипнозом, опустилась на край бархатного дивана. Ее глаза, широко раскрытые от смеси жгучего стыда, парализующего оцепенения и непроизвольного, все нарастающего очарования, были прикованы к Люциану, как бабочка к пламени. "Урок" начался. И его первым, самым коварным орудием была не грубая сила, не угроза, а гипнотизирующая, обволакивающая миловидная нежность. Осознание этого было в тысячу раз страшнее любой физической расправы. ______________ Приватная комната "Лотос". Золотисто-сиреневая дымка сгущается. Кушина (не сводя ледяного, аналитического взгляда с лица Хинаты, обращается к Люциану. Голос – четкий приказ, обернутый в бархатную оболочку, не оставляющий места для возражений): — Люциан. Покажи моей робкой, неопытной ученице… истинную глубину фембойного соблазна. Станцуй для нее. Как только ты один умеешь. Пусть каждая мышца твоего тела… поет гимн покорности и желания. Пусть каждый жест гипнотизирует. Люциан (грациозно отступил на шаг, его сиреневые глаза блеснули азартом и игривым вызовом. Улыбнулся Хинате – откровенно, многообещающе, словно делясь тайной): — С величайшим удовольствием, моя Королева. И… — Его взгляд скользнул между Кушиной и Хинатой, кокетливо прикусив свою нижнюю, налитую вишней губу. — …если ваша очаровательно смущенная подруга почувствует… зов плоти и захочет… присоединиться к нашему маленькому развлечению? Я не против… удвоить… нет, утроить удовольствие. Чем теснее, тем жарче, не правда ли? Он не стал ждать ответа или разрешения. Музыка пульсировала только в его крови, в ритме сердца, но его тело задвигалось с гипнотической, змеиной чувственностью. Плавные, волнообразные движения бедер, гибкие извивы позвоночника, словно у рептилии, игра напрягающихся и расслабляющихся мышц под тонкой, предательски просвечивающей кружевной тканью топа. Руки скользили по собственному телу – плоскому животу, нежной линии ребер, едва наметившейся груди, длинной шее – как руки влюбленного незнакомца, дразнящие, исследующие, вызывающе-нежные. Он опустился на колени перед завороженной, застывшей Хинатой, запрокинул голову, обнажая бледную, уязвимую линию горла, потом пополз вверх по ее ногам, как изящная, смертельно опасная змея, движимая голодом. Его дыхание стало горячим, влажным через тонкую ткань ее платья, обжигая кожу. Хината (замерла, парализованная смесью леденящего стыда, первобытного страха и нарастающего, пугающе сильного возбуждения. Его искусная нежность, его пьянящий аромат, его абсолютная, добровольная податливость… Это было непохоже ни на что, что она знала о мужчинах. Это было… гипнотизирующе, запретно притягательно. Она чувствовала, как тепло разливается ниже живота, как сжимаются внутренние мышцы. Люциан (забрался к ней на колени, устроившись верхом, его бедра в пыльно-розовом атласе легко, но властно прижались к ее животу. Опустил руки ей на плечи, приблизил лицо так близко, что их дыхание смешалось. Голос – сладкий, соблазнительный шепот, проникающий прямо в мозг): — Ты… такая напряженная, милая дикарка… Расслабься. Дай волю… красоте. Позволь ей… войти в тебя… — Его губы коснулись ее шеи – сначала легко, как невесомое крыло бабочки, затем влажнее, настойчивее, оставляя горячий след. Он зарылся лицом в изгиб ее шеи и плеча, вдыхая ее запах со стоном глубокого, животного удовольствия. Кушина (голос резал звенящую тишину, как отточенный скальпель, не терпящий промедления): — Руки, Хината. Его попа. Возьми. Сожми. Не робей. Покажи этому изнеженному созданию… кто здесь госпожа в эту минуту. Целуй его шею в ответ. Жестче. Глубже. Не жалей его. Он жаждет твоей силы. Хината (вздрогнула всем телом, но послушалась – не разумом, а каким-то древним инстинктом, пробудившимся под этим взглядом и этим шепотом. Ее руки робко, а затем с нарастающей уверенностью опустились на упругие, округлые ягодицы Люциана, скрытые гладким атласом. Сжали. Сперва неуверенно, ощущая податливую плоть, потом сильнее, почувствовав, как он выгнулся навстречу, втискиваясь в ее ладони с тихим, блаженным стоном. Ее губы нашли его шею. Сперва неумело, стыдливо, потом смелее, с отчаянной решимостью, впиваясь в нежную кожу, оставляя влажные, а затем и краснеющие следы. Странное, всепоглощающее тепло разлилось по ее телу, сжигая остатки стыда. Ей нравилось. Нравилась его абсолютная податливость, его прерывистые вздохи, его шелковистая кожа под губами. Эти женственные, хрупкие мальчики… Они были… идеальными объектами для власти. Для ее власти. Кушина (наблюдая, как волны возбуждения заливают щеки Хинаты, расширяют ее зрачки, раскрывают рот в тяжелом дыхании, бросила резко, как удар хлыста): — Слабо! Он избалованный, распущенный щенок! Ему нужна… железная рука! Шлепни его! По-настоящему! Покусай! Покажи, кто здесь решает, когда ему терпеть боль, а когда… испытывать наслаждение! Сделай его своим! Хината (замерла на долю секунды, внутренняя борьба мелькнула в глазах. Потом – резкий, звонкий шлепок открытой ладонью по его атласной попе. Звук громко хлопнул, эхом отдаваясь в тишине. Люциан вскрикнул – не от боли, а от дикого восторга, сильнее вжавшись в нее, его тело затрепетало. Она впилась зубами в его плечо, не до крови, но ощутимо, оставляя отчетливые следы. Он застонал длинно, блаженно, закинув голову назад, рот раскрылся в немом крике экстаза. Кушина (бесшумно, как тень, подошла сзади к Люциану. Он мгновенно почувствовал ее присутствие, ее энергию, как животное чувствует хищника. Не оборачиваясь, он резко встал с колен Хинаты, развернулся к Кушине спиной, элегантно, как в поклоне, нагнулся, поставив ладони Хинате на колени для опоры, выпятив упругую, подрагивающую в предвкушении попу в розовых атласных брюках прямо к Кушине. Его взгляд устремился на Хинату, полный озорного, провоцирующего вызова и живого предвкушения. — Держи меня крепче, милая, — прохрипел он, улыбаясь через боль и наслаждение. — Настоящее шоу… начинается. Не отводи глаз. Кушина (мгновенно, с практичной жестокостью, отстегнула его брюки, стянула их одним рывком до бедер вместе с тонким шелковым бельем, обнажив бледные ягодицы. Ее сильные руки схватили его за бедра, грубо, властно, пальцы впились в плоть. Ее большой, толстый член, уже напряженный до предела, глянцево-влажный на кончике, прижался к его розовой, сжимающейся щели. Никаких ласк, никаких прелюдий. Одним мощным, сокрушительным толчком, используя всю силу бедер, она вошла в него до самого основания, распирая, заполняя до отказа. Люциан (взвыл – длинно, визгливо, на грани истерики, от чистого, разрывающего блаженства и острой боли преодоления. Его тело затряслось в судорогах наслаждения, но руки мертвой хваткой вцепились в колени Хинаты. Он запрокинул голову так, что шея напряглась как тетива, рот раскрылся в беззвучном крике, язык высунулся, дрожа и подергиваясь, как живое, влажное приглашение. Хината (без колебаний, повинуясь звериному инстинкту и приказу Кушины). Она притянула его лицо к себе, впилась ртом в его открытый, стонущий рот, засосала его язык с жадностью утоляющего внезапную жажду. Он застонал глухо, вибрирующе внутри поцелуя, его тело дергалось и билось в такт неумолимым, жестоким толчкам Кушины сзади. Хината оторвалась на мгновение, ее зубы сжали кончик его языка, вытягивая его чуть сильнее, заставляя взвизгнуть от неожиданной боли, потом снова втянула его в себя, глубже, жаднее, почти до рвотного рефлекса. Цикл повторялся: жесткое, подавляющее сосание – больное, унизительное вытягивание зубами – снова глубокое, властное сосание. Она упивалась его полной потерей контроля, его слезами восторга и агонии, которые смешивались с ее слюной, соленые на губах. Кушина (трахала его без тени жалости, глубоко, часто, держа мертвой хваткой за бедра, вбивая свой член с звериной силой. Ее стоны были низкими, хриплыми, звериными, звуками самки, добивающейся добычу. Она видела, как спина Люциана выгибалась в немыслимом напряжении дуги, как его ягодицы дрожали и пружинили под ее ударами, как лицо, искаженное в поцелуе с Хинатой, гримасничало в спазме нарастающего, невыносимого экстаза. Оргазм накрыл их почти одновременно, как взрыв. Кушина вогнала в него свой член последним сокрушительным, утробным толчком, застыв на месте, с хриплым, победным рыком, сотрясающим тело. Люциан взревел в поцелуй Хинаты, его тело содрогнулось конвульсией невероятной силы, сперма брызнула неконтролируемыми струями на подол платья Хинаты, на ее руки, на дорогой ковер. Его глаза дико закатились, рот остался жутко открытым, язык безвольно свисал на подбородок. Он рухнул вперед, обмякшим, тяжелым грузом, прямо на колени Хинаты, всхлипывая и дергаясь в мелких, послесудорожных спазмах, как рыба на берегу. Тишина. Глубокая, оглушительная после бури. Только тяжелое, прерывистое дыхание Кушины и тихие, детские всхлипы Люциана, смешанные с хрипом. Хината, заляпанная его спермой, ощущая его горячее, дрожащее тело на своих коленях, смотрела на эту гримасу абсолютного экстаза и полного опустошения на его лице. Зрелище было жутким. Отвратительным в своей откровенности. И… невероятно, порочно возбуждающим. Волна тепла накатила с новой силой. Кушина (медленно, с пренебрежительным шипением, вышла из Люциана. Ее огромный, толстый член, глянцево блестящий от смазки и его соков, все еще твердый, напряженный до красноты, занял доминирующее положение, пульсируя. Она не спеша прошла мимо остолбеневшей, покрытой липкими пятнами Хинаты, наклонилась, собрала с пола свою дорогую накидку. Пренебрежительной гримасой кривя губы, она протерла им свой влажный, чувствительный член. Затем опустилась на диван рядом с Хинатой, развалившись с царственной, усталой властностью. Ее алые волосы были чуть растрепаны, щеки покрасневшие от усилия, но взгляд… взгляд был абсолютно ясным, холодным, контролирующим каждую деталь, глубоко довольным. Она положила руку на спинку дивана за спиной Хинаты, не прикасаясь к ней, но обозначая пространство своего владения, как лев метит территорию. Ее член лежал на бедре, грозный и неопровержимый аргумент ее физической силы и психического превосходства. Она молча смотрела на Хинату: на ее испачканное спермой платье, на ее растерянное, залитое румянцем возбуждения лицо, на обмякшее, все еще подрагивающее тело Люциана у ее ног. Тишина висела тяжелым, насыщенным предзнаменованием. _______________ Тишина комнаты "Лотоса" была плотной, как густой туман, пропитанный запахом пота, секса и дорогого парфюма, который висел в воздухе, словно тяжелая завеса. Люциан, обмякший и дрожащий, лежал у ног Хинаты, его тело все еще подергивалось от недавнего экстаза. Его сиреневые глаза, затуманенные слезами и остатками удовольствия, смотрели в никуда, словно он потерял связь с реальностью. Его дыхание было прерывистым, каждое всхлипывание звучало как тихий стон раненого зверя. Кушина, величественная и властная, стояла рядом, ее алые волосы слегка растрепались, но взгляд оставался ледяным, пронизывающим. Она медленно наклонилась к Хинате, ее губы почти коснулись раковины уха девушки. Шепот Кушины был низким, обжигающим, как прикосновение раскаленного металла, проникающим прямо в мозг, заставляя каждый нерв Хинаты дрожать от напряжения. — Прикажи, — прошептала Кушина, ее дыхание горячим потоком обожгло кожу Хинаты. — Прикажи этому красивому трофею… вылизать тебя. Дочиста. Пусть заслуживает твою милость. Хината вздрогнула, ее пальцы непроизвольно сжались на коленях. Она чувствовала, как в глубине ее души что-то просыпается, что-то темное, древнее, что она долго подавляла. Ее взгляд метнулся от обмякшего Люциана к глазам Кушины, холодным, как ледяная пустошь. В них она увидела не просто вызов, а приглашение — приглашение принять свою истинную суть. Сердце Хинаты заколотилось, страх смешался с новой, опьяняющей волной власти. Уголки ее губ дрогнули, потом медленно поползли вверх, формируя неуверенную, но набирающую силу улыбку-оскал. Она почувствовала, как что-то внутри нее пробуждается, что-то, что она давно пыталась скрыть. — Люциан, — ее голос прозвучал тише, чем она хотела, но в нем была твердость, которую она сама не ожидала. — Поднимись. И… вылижи меня. Сейчас. Дай почувствовать твой язык… там, где я сказала. Люциан вздохнул, сдавленно, но послушно приподнялся на дрожащих руках. Его сиреневые глаза, затуманенные слезами и остатками экстаза, встретились с ее взглядом. В них не было обиды, только глубокое, покорное ожидание. Его изящные пальцы дрожали, когда он нашел пояс ее коротких шелковых шортиков. Медленно, театрально, словно снимая драгоценную упаковку, он стянул их вниз по ее ногам, обнажая влажную кожу живота и темный треугольник трусиков. Он замер на коленях между ее ног, его взгляд вопрошающе скользнул от ее киски, скрытой тканью, к ее лицу. Ждал последнего приказа. Хината почувствовала, как власть пульсирует в ее висках, как каждая клетка ее тела кричит о том, что она должна взять то, что принадлежит ей по праву. Она вскинула руку, вцепилась пальцами в его платиновые волосы у самого корня — крепко, жестко, больно. Рывком притянула его лицо вплотную к своей промежности. Голос зазвучал хрипло, повелительно: — Не смотри. Работай. Пока я не… закричу. Люциан всхлипнул от рывка, но послушно прижался ртом к тонкой ткани ее трусиков. Сначала робко, потом с отчаянием голодного зверька, его язык заскользил по влажной ткани, ища чувствительный бугорок, очерчивая контуры губ под материей. Его стон вибрировал сквозь ткань, воплощаясь в нежный, почти болезненный звук. Хината закинула голову на спинку дивана, ее глаза закрылись. Сперва это было просто влажное давление, приятное, но… недостаточное. Волна разочарования сменилась внезапной яростью. Она не хотела ждать. Она хотела взять. Сейчас. Ее бедра дернулись вверх, грубо прижимая его лицо крепче. Потом — вниз. Потом — снова вверх. Она начала ёрзать на диване, двигая бедрами вверх-вниз, вперед-назад, притираясь киской к его рту и носу с грубой, животной силой. — Да! Туда! Сильнее! Живее, тварь! — ее крики рвались наружу, хриплые, неузнаваемые. Это не она. Это кто-то новый. Сильный. Ненасытный. Люциан захлебывался, стеная, но его язык работал яростно, подчиняясь ритму ее грубых толчков. Он чувствовал, как ткань трусиков промокла насквозь, как ее возбуждение заливает его подбородок. Каждый крик Хинаты заставлял его тело дрожать, но он не останавливался, не смел остановиться. Волна накатила неожиданно, сокрушительно. Хината взвыла, аркой изогнувшись на диване. Ее бедра замерли, вжавшись конвульсивно в его лицо. Горячая волна удовольствия захлестнула ее, вырываясь наружу влажным потоком прямо на его щеки, нос, веки, в открытый от стонов рот. Люциан не отстранился. Он прижался лицом к ее трясущейся киске крепче, его язык судорожно ловил последние капли, его тело содрогалось под этим финальным унижением. Он стал не просто инструментом, а живым алтарем ее проснувшейся силы. Хината рухнула на диван, дыхание свистело в груди. Она смотрела вниз, на свои испачканные бедра, на его лицо, залитое ее соками, на его покорно прильнувшие губы. Стыд? Страх? Нет. Только глубокое, дикое удовлетворение. И осознание: это… ее. Настоящая. Кушина молча наблюдала весь акт, ее лицо — непроницаемая маска, но в уголках глаз читалось глубокое удовлетворение мастера, узревшего рождение шедевра. Она не тронулась с места. Ее огромный член, все еще напряженный, лежал на бедре, немой свидетель и грозный символ той силы, семя которой только что проросло в Хинате. Тишина снова воцарилась, тяжелая, насыщенная послевкусием власти и подчинения. У ног новоявленной госпожи лежал ее первый трофей. Рядом сидела ее создательница. Завтра встреча с Наруто ожидала ее уже совсем другой женщиной.