Мамина игрушка: фембой в алых путах.

Дом Узумаки. Полночь. Тишину дома, нарушаемую лишь мерным тиканьем часов, разрезал легкий щелчок каблуков в прихожей. Кушина сняла острые шпильки, оставив их у порога как оружие, сложенное после боя. Воздух был пропитан ароматом свежести и… его шампуня – сладковатым, цветочным, нежно-мальчишеским. Усталость после властного коктейля «Лотоса» сменилась тягучей, знакомой тяжестью внизу живота. Притупилась, но не исчезла. Она замерла на пороге своей спальни. На широкой кровати, под тонким покрывалом, калачиком спал Наруто. Лунный свет серебрил его пшеничные пряди, мягко раскиданные по подушке. Лицо – безмятежное, почти детское, без следов наложенного макияжа или игривой дерзости фембоя. Он вымылся. Приготовился. И… не дождался. Что-то едкое, исключительно ее, сжало сердце, смешавшись с нежностью. Кушина подошла бесшумно, опустилась на край матраса. Тяжелая, неудобная выпуклость в плотных брюках давила на бедро. Пальцы сами нашли его волосы – мягкие, как пух. Она наклонилась, вдохнула его чистоту, его сладость. Губы коснулись лба – мимолетно, но в этом прикосновении уже не было чистой материнской ласки. Мой мальчик... Мой хрупкий, послушный цветок... Она встала, оставив его спать. Тяжесть внизу живота требовала действия. Кофе. Крепкий. Черный. Как эта ночь. Кухня. Яркий свет резанул глаза. Гул кофемашины нарушил тишину. Она поставила на стол две чашки: его – с глуповатыми лисьими рожицами, свою – строгую, черную, тяжелую. Аромат свежесмолотых зерен начал вытеснять сладость шампуня. Кушина оперлась ладонями о столешницу, глядя в черное зеркало окна на свое отражение: усталое, но все еще несущее в себе неукротимую силу. Отражение подчеркивало ширину ее плеч, властный изгиб бровей, и… скрытую мощь в области паха, подчеркнутую кроем брюк. Тихие, шаркающие шаги. Она не обернулась. Знала. Наруто замер в дверном проеме, потирая сонные глаза. Слишком большая футболка сползла, обнажая хрупкое плечо. Мягкие шорты подчеркивали стройность ног, почти девичью. Волосы взъерошены. Он выглядел потерянным, юным, бесконечно далеким от кокетливого образа из «Лотоса» или инструмента ее воли. Хрупкость его фигуры была особенно заметна сейчас. Кушина (голос низкий, спокойный, без прежней стальной команды, но с отзвуком глубины): — Присаживайся, малыш. Почти готово. — Кивнула на стул рядом. Наруто (прошел мимо нее к раковине, избегая прямого взгляда. Голос сонный, виноватый): — Извини… что уснул. Обещал же… ждать… — Он умыл лицо, пытаясь смыть остатки сна, движения были плавными, почти изящными. Кушина (налила густой, черный как смоль кофе в обе чашки. Потянула к себе его чашку, налила двойную порцию сливок, добавила ложку меда. Поставила перед ним. Голос стал теплее, бархатистее): — Не кори себя. Вся ночь – наша. — Она повернулась к нему, когда он робко опустился на стул. Ее глаза, глубокие и всезнающие, поймали его взгляд. — Выспался – и отлично. Практика потребует… свежести ума. И… гибкости языка. Наруто (глаза вдруг вспыхнули знакомым огоньком любопытства, той самой мальчишеской жаждой нового, что всегда трогала ее. Схватил чашку, сделал неосторожный глоток. Ахнул, скривился, высунул покрасневший язычок, замахав рукой): — А-а-ай! Горячо! Кушина (рассмеялась – низкий, хрипловатый, искренний звук, от которого будто треснула ледяная скорлупа): — Терпения, цветочек! — Покачала головой, улыбка смягчила ее черты. Но в глазах уже зажегся иной огонь – сосредоточенный, властный. Она отодвинула свою недопитую чашку. — Но раз уж ты так торопишься приступить... Пора начинать урок. Она медленно, с осознанной грацией, раздвинула ноги под столом. На ней были не просто брюки, а плотно облегающие, как вторая кожа, черные лосины из тонкого неопрена. Ткань безжалостно подчеркивала мощный рельеф: огромный, толстый член, даже в состоянии покоя внушительно выпирающий, и тяжелые яйца, плотно упакованные в ткань, образовывали четкий, объемный бугор. Промежность между двумя выпуклостями оставалась открытой – аккуратная темно-алая щеточка волос и скрытые под ней влажные складки ее киски. Кушина (одним плавным движением приподняла рукой внушительный узел своей плоти в тесном чехле, высвобождая больше темного пространства между ног. Ее взгляд, тяжелый и неотрывный, впивался в лицо Наруто, ловя малейшую тень реакции. Голос упал до густого, вибрирующего шепота, в котором смешались обещание и непререкаемый приказ): — Сегодня… ты научишься лизать киску. Идеально. Так, чтобы довести ее до дрожи. Чтобы каждая складка… стонала. — Она провела кончиком пальца по собственной влажной плоти, оставив блестящий след. Свет подчеркнул контраст: мощь ее выпуклости и нежную влажность внизу. — Основа высшего искусства, малыш. Готов принять вызов? Практиковаться будешь… столько, сколько я сочту нужным. Возможно, дольше, чем твой маленький язычок мечтает. Наруто замер. Чашка забыта в его тонких пальцах. Глаза, огромные и темные, прикованы к обнаженной плоти матери, к этому пугающе-притягательному контрасту между ее подавляющей силой и нежной влажностью. Обожженный розовый язычок замер между приоткрытыми губами. В его взгляде не было страха – лишь глубокая, почти жадная любознательность и трепетное предвкушение, смешанное с осознанием собственной хрупкости перед ее мощью. Воздух на кухне сгустился, сплетая горьковатый аромат кофе, сладковатый запах ее возбуждения и тяжелую сладость неизбежности. Ночь, и правда, едва началась. ___________________________ Кухня. Поздняя ночь. Пар от остывающего кофе в черной чашке Кушины стелился тонкой дымкой. Наруто сидел у ее ног на холодном кафеле, поджав голые колени. На нем – только те белоснежные кружевные трусики. Невесомые, полупрозрачные, они предательски обрисовывали скромный бугорок его возбуждения, делая его хрупкость и малый размер еще очевиднее на фоне мощи, нависшей над ним. Пшеничные волосы, слегка влажные, падали на лоб. Глаза, огромные и темные, не отрывались от матери, ловя каждый ее вздох, каждое микродвижение, как откровение. Кушина отпила глоток. Ее фиолетовый взгляд, холодный и оценивающий, скользнул вниз. Поставила чашку. Босой ногой, обтянутой дорогим тонким чулком – единственной деталью вечернего туалета, оставшейся на ней, – она наступила Наруто на пах. Не удар, но твердое, неоспоримое давление. Пятка легла на вздувшуюся кружевную ткань, пригвоздив член к лобковой кости, пальцы ноги сдавили яички сквозь нежный материал. Наруто ахнул, резко вдохнув, но не отдернулся. Боль вспыхнула острым шипом, сплетаясь с унизительной волной возбуждения. Пальцы впились в край ее стула, костяшки побелели. — Свидание, — голос Кушины прорезал тишину, тихий, шипящий, как сталь по шелку. — С Хинатой. Завтра. В «Лунном Кролике». — Она слегка усилила давление ногой, вытягивая из него сдавленный стон. — Оно состоится… только если ты докажешь, что усвоил сегодняшний урок. Если твой неопытный язычок не разочарует меня. Если не получится… — Пауза, растянутая, насыщенная, пока она наблюдала, как страх смешивается с отчаянием в его глазах. — …ты останешься здесь. На коленях. Учиться. Пока не станешь безупречным. Нога убралась. Наруто выдохнул, дрожь пробежала по всему его телу – не от страха наказания, а от жгучего, всепоглощающего желания заслужить шанс. — Понял? — бросила она, уже поднимаясь. — Д-да… — сорвался с его губ хриплый шепот. Кушина развернула стул, отодвинув его в сторону, расчищая пространство. Она встала перед ним, ее силуэт в полумраке казался монолитом, подавляющим. Затем, с королевской неторопливостью, опустилась… нет, воссела. Широко раздвинула ноги, оперлась руками о кафель позади себя. Черные лосины-шорты, как вторая кожа, облегали каждый мощный изгиб ее тела: властную выпуклость члена и яиц спереди, округлость ягодиц сзади. Открытая промежность с алой щеточкой волос и влажным, манящим блеском вульвы была выставлена напоказ, вызовом и обещанием. — Приблизься, — прозвучал приказ. — И слушай. Каждое слово. Ибо это – Библия наслаждения женщины. Твой единственный шанс не опозорить меня завтра. Наруто пополз вперед на коленях, взгляд прикован к обнаженной плоти. Запах ударил с новой силой – густой мускус, сладость возбуждения, безраздельная власть. Его собственный член болезненно пульсировал в тесных кружевах. Кушина начала. Голос – низкий, методичный, как на самой важной консилиуме. Но под ровной поверхностью звука клокотала страсть, знание, выстраданное и отточенное. «Прелюдия – священный ритуал, малыш. Не укради его.» Ее палец коснулся его лба, заставляя оторвать взгляд от ее киски, встретиться с ее фиолетовыми омутами. «Мужчине – прямой путь. Женщине нужен путь долгий. Осторожный.» Ее пальцы скользнули по внутренней поверхности своих мощных бедер. «Ласкай бедра… вот здесь. Нежно. Целуй. Дыши теплом. Потом к губам. Лижи их. Как будто пробуешь редкий мед. Клитор – корона. Ее надевают последней.» «Клитор – капризный властитель. Атакуешь рано – проиграл.» Взгляд затвердел. «Он не терпит наглости. Слишком рано – боль, раздражение, конец. Дразни. Лобок…» Палец провел по темно-алым волосам. «…живот… бедра… Губы ласкай, но клитор…» Она указала на слегка набухший бугорок под капюшоном. «…не трогай. Жди знака. Бедрами…» Она чуть приподняла мощный таз. «…вздохом… пальцами в твоих волосах… Она скажет. Только тогда… начинай.» «Клитор любит разнообразие. Как изысканный дегустатор.» Ее язык мелькнул, смочив губы. «Пробуй всё. Плоский язык – ласка. Жесткий кончик – укол. Круги…» Палец нарисовал в воздухе окружность. «…вверх-вниз… восьмерки вокруг короны. Меняй скорость. Давление. Слушай! Стоны, судороги бедер – твой компас. Нашел верный путь? Не сворачивай! Особенно… на краю.» «Логика, Наруто. Не хаос.» Голос стал лезвием. «От малого – к большому. От нежного – к сильному. Начинай широко, медленно. По ее отклику… усиливаем. Интенсивность. Скорость. Напряги язык перед финалом. И держи ритм! Не сбивайся, когда она уже летит!» «Руки – твои союзники.» Ладони скользнули по ее животу, ниже пупка, к тазу. «Ласкай живот. Грудь. Ягодицы. Всё – эрогенно. Умножай ощущения.» Взгляд стал пронзительным, буравил его. «Пальцы… внутрь. Ключ к самому сильному… самому долгому… оргазму. Клитор снаружи, пальцы внутри… Заруби себе.» Кончик пальца коснулся влажного входа, подчеркивая. «Техники. Арсенал мастера.» Перечисляла четко, без колебаний: «Вверх-вниз. Влево-вправо. Круги. Восьмерки. Сосать губы… осторожно! Клитор… только по просьбе, и то – легчайше. Кусать?» — Холодная усмешка. — Риск. Для асов. Глубоко языком… внутрь. Чередуй. Плавно. И… — Взгляд пригвоздил его. — СПРАШИВАЙ. Постоянно. «Так?» «Здесь?» «Сильнее?» После… «Что было лучше?» Незнание – не оправдание. Глупость – больно бьет.» Лекция оборвалась. Воздух гудел от напряжения, от тяжести ее слов. Наруто был бледен, потная прядь прилипла ко лбу. Глаза метались между ее лицом и влажной плотью. Инструкция оглушила. Но приказ – ясен. — Теперь… — Кушина раздвинула ноги шире, ее член, давно каменный от эрекции, напрягся под тканью, упираясь чуть ниже сияющей вульвы. — …покажи усвоенное. Начинай. С самого начала. И помни… Хината ждет. Угроза в голосе была гуще патоки. Наруто сглотнул. Наклонился. Дрожащие губы коснулись внутренней поверхности ее мощного бедра. Легкий, как дуновение, поцелуй. Еще один, ближе. Ее дыхание стало глубже, ровнее. Язык коснулся кожи – теплый, влажный след. Он двигался медленно, неспешно, вдоль бедра, к цели. Его лицо оказалось в сантиметрах от огромного, пульсирующего члена в обтягивающей ткани. Горячее, неровное дыхание обжигало мошонку. Он невольно потерся щекой о твердую длину, ощущая ее подавляющую мощь сквозь материал, прежде чем губы нашли внешние губы ее вульвы. Он лизал их осторожно, плоским языком, собирая сок, чувствуя набухание. Клитор избегал. Нос уткнулся в основание члена, вдыхая пьянящий, властный запах. Язык скользнул ниже, к анусу – мимолетное, дразнящее касание – и снова вверх, вдоль губы. Тихие стоны, легкая дрожь бедер. Дрожащие руки Наруто поднялись. Одна легла на живот, чуть ниже пупка, ладонью вниз, ощущая напряжение мышц. Другая скользнула к ягодице, сжимая упругую плоть сквозь гладкую ткань. Он делал всё, как велено. Медленно. Дразняще. Кушина закинула голову, пальцы вцепились в край стула. «Да… вот так…» — вырвался хриплый шепот. «Теперь… губы… сильнее. Шире.» Наруто послушно прижался губами к половым губам, втягивая их, лаская языком. Чувствовал, как она раскрывается. Язык скользнул внутрь – неглубоко, потом глубже. Двигал им – вверх-вниз, кругами в теплой влаге. Пальцы на ягодице сжали сильнее, ладонь на животе поползла вверх, к краю топа, коснувшись ребер. Тело отвечало, клитор под капюшоном набухал, становясь явным. «Клитор…» — прошипела она сквозь зубы. «Теперь… круги. Мягко…» Наруто поднял язык. Кончик нашел бугорок. Описывал крошечные круги, плоским, мягким языком. Осторожно. Ее дыхание перехватило. Замерла. Он добавил давления. Скорости. Перешел на движение вверх-вниз кончиком, быстрее. Лицо прижато к промежности, нос упирался в напряженный ствол члена, дыхание обжигало яички. Все ее тело дрожало под ним. «Да… да… вот так… Не останавливайся…» — голос прерывистый. «Пальцы… внутрь… Один…» Наруто, не отрывая языка от клитора, поднял руку. Дрожащий указательный палец нащупал скользкий, открытый вход. Медленно ввел. Тепло, теснота, пульсация обхватили палец. Двигал им осторожно, в такт языку. Кушина застонала громко, протяжно. Бедра затряслись. «Еще… еще палец… Да!» Ввел второй. Глубже. Искал… Язык работал яростно: круги, восьмерки, вибрации кончиком. Лицо залито соками, он терся щекой и лбом о пульсирующий член, дыхание срывалось. Делал отчаянно, с робкой старательностью новичка. Оргазм накрыл Кушину сокрушительной волной. Она выгнулась дугой, низкий, хриплый крик разорвал тишину. Киска судорожно сжалась вокруг его пальцев, из нее хлынул поток, заливая подбородок, шею. Одновременно ее рука ловко высвободила член из чехла – он напрягся до предела, выстрелив две, три густые, горячие струи спермы. Попали на плечо, на кружево трусиков, на кафель. Судороги били ее тело, она прижала его голову к себе, заставляя принять всю волну наслаждения и подчинения. Судороги стихли. Кушина обмякла, тяжело дыша. Наруто лежал у ее ног, лицо и грудь блестели от ее соков и спермы. Дрожал, язык онемел, пальцы мокрые. Он сделал это. Не идеально – движения резковаты, растерялся при втором пальце. Но довел. До двойного оргазма. Кушина медленно открыла глаза. Фиолетовый взгляд, тяжелый от удовлетворения и усталости, скользнул по нему сверху вниз. Увидела дрожь, блестящую кожу, запачканные спермой кружева. Увидела преданность, смешанную со страхом приговора. Она усмехнулась. Не нежно. Превосходно. Властно. В глазах – холодное сияние хищницы, оценившей робкие успехи добычи. — Достаточно… для первого раза, — протянула она, наслаждаясь вспышкой надежды в его взгляде. И тут же погасила ее ледяным тоном. — Но достаточно – не значит идеально. Ты получишь свидание с Хинатой… Драматическая пауза. Он замер. — …только после того, как докажешь владение всеми аспектами искусства.» Взгляд скользнул вниз, к его напряженному члену в запачканных кружевах, медленно поднялся вверх по телу, остановился на лице. — Следующий урок. Попка. Посмотрим, чему ты научишься там. Кухня. Ночь. Не дав ему ни секунды передышки, вдохнуть воздух, не пропитанный ее властью и соками, Кушина плавно поднялась со стула. Каждое ее движение дышало хищной, отточенной грацией кошки, готовящейся к прыжку. Она повернулась к нему спиной, и внезапно его мир сузился до двух округлых, невероятно мощных полусфер, затянутых в черные, блестящие, как смоль, лосины. Ее ягодицы, царственные и подавляющие, оказались на уровне его лица, заслоня все остальное, доминируя в пространстве. С холодной, почти зловещей ухмылкой, играющей на ее губах, она ловким движением развернула стул и опустилась на него задом наперёд, широко расставив ноги с такой непринужденной властностью, будто восседала на троне. Ее мощные бедра, как тиски из живой плоти, сомкнулись вокруг его головы с двух сторон, зафиксировав его с неумолимой силой. Воздух стал густым, горячим, насыщенным ее мускусом. "Ближе, малыш," — прозвучал приказ, не терпящий возражений, и сильные, цепкие руки впились в его пшеничные волосы, спутанные потом и ее выделениями. С королевской, почти издевательской неспешностью, она притянула его лицо к своей промежности, уткнув его нос и губы в тугую, растянутую ткань лосин, плотно облегающую ложбинку между ее ягодиц. Ее пальцы сплелись на его затылке в мертвую, неослабевающую хватку, полностью лишая его возможности отстраниться, малейшего шанса на отступление. Он был пленником ее плоти. "Нюхай," — прошипела она прямо над его ухом, голос низкий, как скрежет камней, и слегка подалась вперед на стуле. Это движение позволило ему ощутить полный, оглушающий спектр ароматов – от глубокого, терпкого, почти звериного мускуса ее тела до сладковато-пряных, пьянящих ноток ее недавнего возбуждения и женской влаги, все еще витавшей в воздухе. Ее анус, аккуратный, темно-розовый кружочек, окруженный легким, темно-алым пушком, оказался в сантиметре, в миллиметре от его дрожащих губ. Чуть выше, над еще влажной, полуприкрытой тканью вульвой, пульсировал, напрягшийся до каменной твердости, ее огромный член, скрытый, но невероятно ощутимый под обтягивающей материей, грозный монумент ее превосходства. — Слушай, малыш, — ее голос внезапно приобрел ледяную, методичную четкость профессора, читающего лекцию по самой сложной, виртуозной хирургии. Никакой страсти, только холодный расчет знания. — Анилингус – искусство тончайшее. Оно начинается не с грубого вторжения. Оно начинается с… поклонения. Ее указательный палец легонько, как перо скальпеля, коснулся его нижней губы, заставив его все тело вздрогнуть. — 1. Прелюдия. Царство ягодиц. Ее руки скользнули по своим собственным округлостям, лаская, демонстрируя территорию. «Массируй. Мни мясистые части. Целуй их поверхность. Кусай…» Она слегка, игриво-угрожающе прикусила свою нижнюю губу, показывая силу и нежность одновременно. «…но нежно. Всегда дразня. Приближайся к эпицентру… дыханием.» Она сделала глубокий, медленный выдох, теплая волна воздуха омыла его лицо, кожу вокруг цели. «Почувствуй, как кожа под твоим теплом натягивается, оживает. Полижи… вот здесь, по периметру.» Ее палец обвел воображаемую линию вокруг ануса, не касаясь самого сфинктера. «Пусть он почувствует твое приближение. Пусть затоскует по твоему вторжению.» — 2. Доступ. Ее руки стремительно схватили его запястья, подняла их и властно положила ладонями на упругие холмы своих ягодиц. «Раздвинь. Крепко. Используй силу. Да, именно так.» Его пальцы, послушные и дрожащие, впились в податливую, но мощную плоть, разводя ее в стороны с максимальным усилием, обнажая сфинктер во всей его интимной беззащитности. «Твои руки – твои лучшие инструменты сейчас. Держи врата открытыми. Свободными для… тщательного, почти научного исследования.» — 3. Орудие. Она приоткрыла рот, показав розовый, влажный язык. «Язык – твой скальпель и кисть одновременно. Плоский, расслабленный…» Она расслабила язык, сделав его широким, лопатообразным. «…для ласки большой площади, для создания фона удовольствия. Напряженный, острый, заостренный…» Кончик языка вдруг стал жестким, почти костяным, выдвинутым вперед. «…для… целенаправленного проникновения. Точечного воздействия на нервные узлы. Чувствуй каждую микрореакцию. Спрашивай. Шепчи. «Так?» «Здесь?» «Сильнее?» Безмолвие – твой враг.» — 4. Техника. Ее взгляд, прежде отстраненный, стал жестким, как алмаз, требовательным до боли. «Движения. Основы. Вверх-вниз – линейное стимулирование.» Она описала четкую вертикальную траекторию в воздухе пальцем. «Влево-вправо – горизонтальное. Круги. Малые, концентрированные, и большие, охватывающие.» Палец закружился с гипнотической точностью. «Восьмерки – сложная фигура вокруг священного центра.» Движение пальца усложнилось, сплетая петли. «Посасывай кожу вокруг отверстия. Осторожно, с легким вакуумом. Будто хочешь втянуть сам центр. Зубы?» Она усмехнулась, и в усмешке было что-то леденящее. «Допустимо лишь при абсолютной уверенности в своем контроле и ее запредельной терпимости. Одно неверное движение, один лишний грамм давления… и урок окончен. Наказание будет… исчерпывающим.» — 5. Дыхание. Она сложила губы в маленькую, изящную трубочку и подула на его лицо – струйка прохладного воздуха. «Ветер перемен. Освежающий шок.» Затем она широко открыла рот и подула – теплая, почти влажная волна. «…и согревающий поток. Играй контрастами. Шокируй нервные окончания. Усиливай каждое прикосновение языка неожиданностью температуры.» — 6. Пальцы-союзники. Ее руки опустились, взяли его свободные руки (он все еще держал ее ягодицы раздвинутыми с почти судорожным усилием) и властно положили ладони ей на мощные бедра, чуть выше колен. «Здесь. Массируй мышцы. Сжимай плоть. Или…» Она отвела одну его руку вниз и вперед, к влажной, скрытой тканью щели своей вульвы, расположенной чуть ниже и впереди от цели его основного внимания. «…ласкай здесь. Пока твой язык служит одной святыне, твои пальцы обязаны служить другой. Двойное поклонение. Двойная преданность.» Ее взгляд стал пронзительным, буравящим. «Для мужчины… там, внутри, прячется простата – кладезь удовольствия. Для женщины… клитор, точка G. Знай свою анатомическую цель. Будь хирургом наслаждения.» — 7. Руки – режиссеры спектакля. Она слегка, но властно сжала его пальцы на своих ягодицах, заставляя их сомкнуться. Ягодицы сжались в единый массив, на мгновение полностью скрыв анус от доступа. «Сожми их вместе…» Затем пальцы ослабли, ягодицы снова разошлись, обнажая цель. «…разведи снова. Меняй форму доступа. Меняй угол атаки. Меняй… сами ощущения получателя. Полная, безраздельная власть над процессом – в твоих руках. Пользуйся ею… мудро.» Лекция оборвалась так же внезапно, как и началась. Ее тело было податливо откинуто на него, вес перенесен на стул и на его зажатую голову. Анус – темный, манящий центр вселенной – висел перед его губами, приглашающе близко. Ее дыхание стало глубже, ровнее, но в полуприкрытых фиолетовых глазах читалась не страсть, а холодное, сосредоточенное ожидание безупречного исполнения ее приказа. — Теперь… — ее голос опустился почти до шепота, но обрел вес свинцовой плиты. — …приступай. С самого начала. Поклоняйся. Дразни. Заставь каждую клетку кожи жаждать. И помни – я не кончу. Не сейчас. Это… лишь разминка. Подготовительный ритуал перед настоящим… испытанием на прочность. Наруто сглотнул комок, застрявший в пересохшем горле. Его рот был пустыней. Запах ее, пряный, интимный, невероятно концентрированный, заполнял ноздри, проникал в мозг. Он наклонился, насколько позволяла мертвая хватка ее рук в его волосах. Его губы, дрожа как в лихорадке, коснулись правой ягодицы – нежно, почтительно, как поцелуй верного пса у ног господина. Потом левой. Его язык скользнул по горячей коже – широкий, плоский, шершавый, собирая солоноватый вкус пота, следы ее уникальной химии. Он массировал пальцами упругую плоть, сжимая, разминая мясистые части, как ей было велено. Его дыхание – горячее, прерывистое – обжигало кожу в самом эпицентре, у самой границы темного кружка, но он не пересекал черту. Он прикусил мясистую часть ягодицы – осторожно, пробуя давление, ощущая под зубами упругость. Кушина издала тихое, низкое урчание, больше похожее на одобрение дрессировщика, чем на стон наслаждения. Он приближался к центру с мучительной, выверенной медлительностью. Его язык рисовал сложные круги, спирали, расходящиеся витки вокруг темной цели, дразня ее периметр, но не вторгаясь внутрь. Его дыхание то согревало кожу широким, влажным потоком, то охлаждало ее узкой, иссушающей струйкой из сложенных губ. Он чувствовал, как под его дыханием и теплом языка мышцы сфинктера непроизвольно сжимаются и расслабляются, крошечные судороги ожидания. Он слышал ее редкие, сдержанные вздохи, ощущал едва уловимое движение ее бедер, микродвижение навстречу его лицу. Его пальцы на ее бедрах сжимали сильнее, а другая рука, повинуясь приказу как автомат, скользнула между ее ног, нащупывая скрытую, все еще влажную теплоту вульвы сквозь гладкую ткань лосин, лаская большие губы кончиками пальцев. «Ближе…» — прошептала она, голос обрел легкую хрипотцу, но контроль не дрогнул. «Язык… плоский. Вокруг самого края…» Наруто прижался широким, расслабленным языком к коже непосредственно вокруг ануса. Не внутрь. К самому чувствительному периметру. Он водил им медленно, плавно, описывая большие, неторопливые круги, чувствуя, как кольцо мышцы подрагивает, отвечая на стимуляцию. Потом перешел на крошечные, вибрирующие круги самым кончиком языка, прямо по самому краю отверстия. Затем – на методичное движение вверх-вниз широкой поверхностью языка. Он чередовал приемы, прислушиваясь к малейшим изменениям в ее дыхании, к едва слышным, сдавленным стонам, прорывавшимся сквозь зубы. Его пальцы между ее ног нашли узелок клитора сквозь ткань и начали тереть его упругими кругами, в такт движениям его языка вокруг анального кольца. Кушина запрокинула голову назад, ее тело слегка выгнулось в мощной дуге. «Да… вот так… Не внутрь. Еще рано. Вокруг… Сильнее дави…» Он послушался. Увеличил давление широкого языка. Ускорил, сделал более настойчивыми движения пальцев на клиторе. Она застонала глубже, протяжнее, ее ягодицы сильнее вжались в его лицо, практически придавив его. Но она держала границу железной волей. Не позволяла ему перейти черту, не давала желанного, разрешающего знака. Это была изощренная игра на самом острие, медленное, методичное разжигание костра без права поднести к нему факел. Через несколько минут такого интенсивного, но строго поверхностного воздействия, Кушина вдруг резко, без предупреждения, поднялась. Она встала с его колен, ее лицо было слегка раскрасневшимся, дыхание чуть учащенным, но в глазах – не туман наслаждения, а кристально ясная оценка и полный, незыблемый контроль. Она поправила складки лосин на бедрах с видом человека, завершившего важную, но рутинную процедуру. — Неплохо. Очень… старательный ученик, — произнесла она, голос ровный, без тени одышки, лишь легкая хрипотца выдавала недавнее напряжение. — Но теория без практики – мертвый груз. А практика требует… выносливости стального троса. Точности часового механизма. Бесконечного повторения. Ее палец, неумолимый указующий перст, направился в сторону дивана в полутемной гостиной. — Туда. Ложись. На спину. Руки вдоль тела. Гостиная. Наруто, ошеломленный резким, почти жестоким окончанием процесса, поплелся к дивану, его тело горело от накопленного напряжения, унижения и странного, подчиненного возбуждения. Он лег, как велели, чувствуя холод кожи дивана сквозь тонкие кружева трусиков. Кушина не спеша подошла к нему. В ее руке оказался пульт от большого настенного телевизора. Она нажала кнопку. Экран вспыхнул, заиграли торжественные титры какого-то вычурного медицинского драматического сериала – "Скальпель Судьбы" или в этом роде. Знакомые ей, как родные, голоса актеров зазвучали из мощных динамиков, заполняя комнату драматичными репликами и фоновой музыкой. Не удостоив Наруто взглядом, Кушина развернулась к дивану и… села. Она опустилась ему на грудь и живот, устроившись с комфортом, как на живую, теплую подушку, лицом к экрану телевизора. Ее вес, ощутимый, но не давящий смертельно, придавил его, зафиксировал. Затем, с абсолютной, почти бытовой естественностью, она широко раздвинула ноги… и опустила свою промежность ему прямо на лицо. Ее анус, все еще влажный от его слюны и дыхания, снова оказался в опасной близости, в миллиметрах от его губ. Запах ударил с новой, концентрированной силой, смешавшись с ароматом дорогого парфюма с ее шеи. Телевизор заиграл напряженную оркестровую композицию, сопровождающую операционную сцену. — Два часа, малыш, — ее голос прозвучал спокойно, отстраненно, пока она настраивала громкость на комфортный для себя уровень. — Твой финальный экзамен на выносливость и безупречную точность. Лижи. Только так, как я учила. Круги вокруг попки. Сначала широким, плоским языком. Затем – острым кончиком. Восьмерки. Дыши на нее. Чередуй тепло и холод, как инструктор. Массируй мои бедра руками. Клитор… — она слегка, лишь на сантиметр, приподняла таз, давая его пальцам доступ к влажной ткани лосин в районе вульвы, — …стимулируй. Постоянно. Монотонно. Без пауз, без снижения интенсивности. Она устроилась поудобнее, ее взгляд прикован к разворачивающейся на экране медицинской драме. «Я буду смотреть. И я буду… чувствовать. Каждое твое движение. Каждую микроошибку. Каждую секунду твоей лени или потери концентрации. Начали. Отсчет пошел.» И начался ад. Блаженный, унизительный, изматывающий до последней клетки ад. Наруто прижался онемевшим уже языком к ее анусу. Он делал круги. Сначала широкие, размашистые, плоским языком, покрывая максимальную площадь. Потом – крошечные, вибрирующие круги самым кончиком, фокусируясь на крае. Восьмерки – сложные, переплетающиеся петли вокруг цели. Он дышал на нежную кожу – широко открытым ртом, согревая ее влажным теплом, потом складывал губы в трубочку, выдувая узкую, охлаждающую струйку. Его челюсти заныли уже через десять минут. Язык превратился в деревянный брусок. Слюна текла по его подбородку, смешиваясь с ее запахом. Его пальцы терли узелок клитора сквозь плотную ткань лосин, движения быстро стали механическими, лишенными всякой осознанности, просто повторяющимся ритуалом. Он чувствовал ее вес на своей груди и лице, слышал драматичные диалоги врачей ("Зажим! Гемостаз!") и нарастающую музыку из сериала, видел краем заплывшего глаза мелькание операционных ламп и окровавленных перчаток на экране. Кушина временами издавала тихие, одобрительные "Ммм" или легонько, почти незаметно надавливала бедрами на его лицо, корректируя угол или напоминая о присутствии, но в основном была поглощена перипетиями экранной жизни. Она двигалась на его лице, когда ей хотелось сменить позу для удобства просмотра, терлась о его язык, как о неодушевленный инструмент, подставку для удовольствия. Время растянулось в бесконечную, мучительную ленту. Каждая минута была испытанием на преданность, на выносливость челюстей и языка, на способность превратиться в бездумный, служащий механизм, пока госпожа отдыхает и развлекается. Он лизал. Дышал. Тер клитор. Слушал ее редкие, сдержанные стоны и постоянный, назойливый гул телевизора, крики "Критично! Дефибриллятор!". Два часа. Его мир сжался до размеров темного, пульсирующего кружка кожи, оглушающего запаха ее тела, дикой боли в челюсти и абсолютной, беспросветной покорности. Свидание с Хинатой висело где-то в туманном, почти нереальном будущем, как слабая звезда надежды в конце этого бесконечного, липкого, унизительного чистилища. И он лизал.