Мамина игрушка: фембой в алых путах.

Поместье Хьюга. Комната Хинаты. После свидания. Комната Хинаты тонула в тихом, уютном полумраке. Единственным источником света был лунный серп, робко выглядывающий из-за облаков и отбрасывающий серебристые блики на стены. Воздух был наполнен тонким ароматом ее ночного крема и запахом чистого белья. Она уже смыла дневной макияж, стерая следы уверенной доминантки, и теперь, в мягкой пижаме, была просто Хинатой — уставшей, немного взволнованной, но с теплым, смутным чувством под грудью. Она лежала на спине, укрывшись до пояса, и перебирала в памяти моменты вечера. Его покорный взгляд, его румянец, его тихие стоны, когда ее пальцы касались его кожи. Улыбка тронула ее губы. Она чувствовала себя сильной. Победительницей. Ей удалось приручить его, заставить желать ее власти. Телефон на тумбочке мирно молчал, и она уже почти готова была погрузиться в сон, убаюканная этой иллюзией контроля. Резкая, пронзительная вибрация разорвала тишину. Экран вспыхнул холодным, синеватым светом, разрезая темноту как скальпель. Хината вздрогнула, сердце на мгновение замерло, а затем рванулось в бешеной, хаотичной галоп. Лениво, все еще находясь во власти приятной истомы, она потянулась к аппарату. Наруто-кун, — мелькнула мысль, и ее грудь снова тепло сжалась. Наверное, пишет, что не может уснуть… что думает обо мне… Но вместо строк текста на экране возникло изображение. Предпросмотр. Размытый, но достаточно четкий, чтобы остановить дыхание и превратить кровь в лед. Сердце Хинаты провалилось в пустоту, а затем забилось с такой силой, что зазвенело в ушах. Кровь отхлынула от лица, оставив кожу мертвенно-бледной. По всему телу пробежала ледяная, липкая дрожь. Она резко села на кровати, пальцы судорожно впились в край матраса, а глаза, широко раскрывшись от ужаса, прилипли к экрану. «Нет…» — вырвался у нее сдавленный шепот, больше похожий на стон. «Нет… это… это не может быть…» Она тыкнула пальцем в экран, увеличивая изображение, и каждый пиксель вгрызался в ее сознание, как раскаленная игла. Она видела все. Его лицо — заплаканное, с размазанной подводкой, с гримасой, в которой угадывались и стыд, и боль, и… что-то еще. Его взгляд, переведенный на камеру. И в этих глазах, этих безупречно-голубых глазах, не было ужаса пленника. В них читалась оглушительная, унизительная покорность. И стеклянный, предательский блеск возбуждения. Мысль пронзила мозг, холодная, четкая и беспощадная: Он не ее сын. Он ее раб. И ему это нравится. Ему нравится быть униженным. По щекам ее покатились горячие, жгучие слезы. Не слезы грусти о разрушенной романтике, а слезы яростной, бессильной ревности. Ревности не к женщине, а к власти. Как она смеет?! — закипело у нее внутри. Кому она это прислала? МНЕ? Чтобы что? Показать, кто тут настоящая хозяйка? Продемонстрировать, что все мое влияние — жалкая пародия на ее вселенскую власть?! Она швырнула телефон на кровать, как будто он обжег ей пальцы. Ей захотелось кричать, рвать на себе волосы, крушить все вокруг. Гнев на Кушину пылал в ней ослепительным, яростным пламенем. Но следом, как удар кнута, пришла волна гнева на него. На Наруто. И он… он позволяет ей это! Смотрит на камеру с таким видом! Почему он такой СЛАБЫЙ?! Почему его не хватило даже на одну ночь, чтобы побыть моим?! Она с отвращением провела ладонями по лицу, пытаясь стереть и слезы, и это навязчивое, мерзкое изображение. Во рту встал ком, ее затошнило. Но… предательски, вопреки всей ярости и отвращению, глубоко внизу живота шевельнулось что-то теплое, липкое, непрошеное. Возбуждение. Ее пальцы, будто против ее воли, снова потянулись к телефону. Она снова посмотрела на фото. Теперь ее взгляд цеплялся не за его лицо, а за нее. За властную, неумолимую позу Кушины. За ее широкие, мощные бедра, сжимающие его голову. За то, как ее пальцы впиваются в его пшеничные волосы. За тот скрытый, но читаемый во всей ее позе абсолютный, животный восторг от обладания. Хината представила себя на ее месте. Что бы она чувствовала, обладая такой силой? Слыша, как он давится, чувствуя его полную, тотальную покорность? Она резко вскочила с кровати и подбежала к раковине. Ледяная вода обожгла кожу, но не смогла смыть ни слез, ни пылающего стыда, ни того предательского тепла, что упрямо тлело внутри. Образ был выжжен на сетчатке. Это было самое отвратительное и самое возбуждающее, что она видела в жизни. Она облокотилась о холодную столешницу, глядя на свое бледное, испуганное отражение в зеркале. И тут ее накрыла новая волна — волна жгучей, разъедающей вины. Это я… Это из-за меня? — зашептал внутренний голос. Я слишком давила на него? Вела себя как она, но… но оказалась недостаточно сильной? Недостаточно безжалостной? Он побежал к ней, потому что я — лишь жалкая подделка? Это была гениальная провокация. Кушина добилась своего: Хината винила в происходящем не ее, а себя. Это заставляло ее чувствовать себя еще более уязвимой, потерянной и запутанной. В этот момент телефон на кровати снова вибрировал. Коротко, настойчиво. Хината замерла, как олень в свете фар. Медленно, будто на эшафот, она подошла и подняла его. Новое сообщение. Все с того же номера. Наруто (Кушина): Понравилось зрелище, Хината-тян? Он очень старался, чтобы маме было хорошо. Готов повторить для тебя. Научишься правильно просить — он будет и твоим хорошим мальчиком. 😉 Хината застыла. Ее пальцы затряслись над клавиатурой. В голове проносились обрывки фраз, крики, проклятия. «Ублюдок! Больше никогда не пиши мне!», «Что ты с ним сделала?!», «Отстань от него!» Но она ничего не написала. Она поняла. Поняла, что любая ее реакция — слезы, крик, мольбы, угрозы — это именно то, чего ждет Кушина. Это признание ее власти. Это знак, что удар достиг цели. Ее палец дрогнул и нажал на кнопку питания. Экран погас, отрезая ее от кошмара, погружая обратно в тихую, темную комнату. Она опустилась на пол, обхватив колени руками, и уткнулась лбом в холодное стекло экрана. Она не плакала. Она просто сидела так, в полной тишине, а перед ее глазами, как проклятие, стояло это изображение. Его покорный, возбужденный взгляд. И его молчание в тот вечер, когда она вела его за руку, оказалось куда страшнее любых слов. Она просидела так до самого утра, раздираемая противоречиями, а ее безмолвие было красноречивее любой ответной тирады. Дом Узумаки. Спальная Кушины. Утро. Первое, что ощутил Наруто, — это глухой, размеренный стук. Ровный, мощный, как далекий барабанный бой. Он отдавался вибрацией в его щеке, уткнувшейся во что-то теплое и упругое. Он лежал на боку, прижавшись всем телом к ее мощному боку, как плюшевая игрушка, прикованная к своему владельцу. Его голова покоилась не на плече, а прямо на ее груди, чуть ниже ключицы, утопая в ее мягкости и ощущая под щекой каждое движение ее диафрагмы при дыхании. Одна его рука была бессознательно закинута через ее торс, ладонь лежала на ее животе — плоском и твердом, несмотря на ночную негу. Его нос был полон ею. Дурманящим, сладковатым запахом ее кожи, смешанным с терпким ароматом секса и ее духов, которые не смылись за ночь. Он был полностью поглощен ею, заключен в кокон из ее тепла, ее звуков, ее запаха. Он медленно всплывал из глубин сна, и последним его желанием было продлить этот миг — миг полной, безоговорочной защищенности, где он был лишь маленькой частью ее огромного, доминирующего существа. Он был ее собственностью, и в этом — парадоксальным образом — заключалось его единственное убежище. Но затем его сознание зацепилось за ритмичный, тихий щелчок. Быстрый, отрывистый звук, явно не принадлежащий утренней тишине. Он заставил его веки дрогнуть. Наруто открыл глаза. В комнате было светло, пылинки танцевали в солнечных лучах, падающих из окна. Его взгляд, еще мутный ото сна, сфокусировался на объекте прямо перед его лицом. На ее руке. На его телефоне в ее руке. Она печатала. Быстро, почти профессионально, ее большой палец порхала над экраном. И на этом экране он увидел то, от чего остатки сна испарились мгновенно, а кровь застыла в жилах. Сначала — фотография. Та самая. Его заплаканное, перекошенное от наслаждения и унижения лицо. Его глаза, полные слез и стыдливого возбуждения, смотрящие прямо в объектив. И ее ноги, сжимающие его голову. Зрелище было настолько откровенным и позорным, что у него перехватило дыхание. А ниже — сообщение. Отправленное с его аккаунта. Наруто (Кушина): Понравилось зрелище, Хината-тян? Он очень старался, чтобы маме было хорошо. Готов повторить для тебя. Научишься правильно просить — он будет и твоим хорошим мальчиком. 😉 Он не успел даже пошевелиться, как ее палец снова задвигался, набирая новое сообщение. Она явно договаривалась о встрече. В «Белом Фениксе». С Хинатой. Он замер, парализованный. Мысли, острые и обрывочные, как осколки стекла, пронзили его мозг. Стыд. Абсолютный, сокрушительный, физически ощутимый стыд. Он горел изнутри, как раскаленный уголь. Хината видела это. Видела его самым униженным, самым развращенным, самым жалким. Та, чей нежный, восхищенный взгляд он ловил в кафе, теперь видела его как… как шлюху. Весь его фембойный лоск, вся его хрупкая красота, которую он так лелеял, — все было разорвано в клочья одним этим снимком. Он чувствовал себя окончательно испорченным, непригодным ни для чего, кроме той роли, что ему отвела мать. Страх. Ледяной, тошнотворный страх потери. Конечно, она бросит его. Она посмотрит на него с тем же холодным отвращением, с каким он смотрел бы на себя сам, если бы мог. Все их хрупкое, только начавшееся взаимопонимание было растоптано, залито грязью. Он представлял ее бледное, потрясенное лицо, и ему хотелось провалиться сквозь землю. Облегчение. И самое странное, самое мучительное — глухое, подлое облегчение. Тайное было раскрыто. Самый страшный кошмар свершился. Теперь не нужно было притворяться, носить маску «нормального» парня, бояться, что она что-то узнает или заподозрит. Его самая темная, самая постыдная часть была выставлена на обозрение. В этом был какой-то извращенный, болезненный катарсис. Благодарность. И, как венец всего этого безумия, парадоксальная, рабская благодарность, обращенная к женщине, которая его уничтожила. Мама все решила за меня. Мне не нужно было самому ей рассказывать. Не нужно было подбирать слова, видеть ее шок. Это была логика заложника, начинающего испытывать симпатию к террористу. И это окончательно укрепляло его зависимость. Он чувствовал, как ее тело слегка вздрагивает от беззвучного смешка. Она закончила печатать и отложила телефон на тумбочку. Затем ее рука, которая все это время была закинута за голову и служила ему подушкой, шевельнулась. Ее пальцы мягко вписались в его пшеничные волосы и принялись нежно их гладить. «Доброе утро, мой цветочек,» — ее голос прозвучал хрипловато от сна, но в нем была та же медовая, властная нежность, что и всегда. Наруто замер на секунду, затем прошептал, уткнувшись губами в ее кожу: «Доброе утро, мама…» Она почувствовала напряжение в его теле, его тишину. Ее пальцы не остановились в его волосах. «Не переживай так, сыночек, — она сказала легко, как будто обсуждала погоду. «Все идет по плану. Ты еще увидишь свою Хинату. И она увидит тебя… таким, какой ты есть на самом деле. Моим послушным мальчиком.» Ее слова не несли утешения. Они несли приговор. И странным образом, сквозь стыд и страх, это принесло ему ту самую мучительную свободу, которую он только что для себя открыл. Он лишь сильнее прижался к ней, ища спасения в источнике своего падения. Позже в университете. Наруто был на дополнительной лекции от гостя из городской больнице Конохи. Аудитория гудела сдавленным перешептыванием, но для Наруто звук превратился в сплошной, монотонный гул. Он водил ручкой по полям учебника, выводя не схемы клеток, а нервные, беспорядочные завитки. Каждая линия казалась ему похожей на след от материнского пальца на его коже — влажный, жгучий, стерильно-латексный. Его новый образ — нежный свитер оверсайз, мягкая плиссированная юбка, идеально подведенные стрелки — сегодня ощущался не защитным панцирем, а унизительной униформой, костюмом клоуна, натянутым на его дрожащее тело. Под тканью юбки он чувствовал призрачную, но отчетливую тяжесть хирургической клетки, вновь надетой утром, — холодный металлический привет от мамочки, вечное напоминание, кому он принадлежит. Тишина наступила внезапно и властно, ее предвестником стал отрывистый, повелительный цокот каблуков, безжалостно рубящий студенческий гул. В дверном проеме, затмевая все, стояла она. Цунаде. Не просто главный врач, а природная сила, воплощенная в образе зрелой футанари. Ее белоснежный медицинский пиджак был наброшен на наряд, кричащий о власти и деньгах, а не о больничных буднях. Шелковая блуза цвета спелого персика с убийственным вырезом подчеркивала грудь, чьи внушительные формы заставляли потупить взгляд даже на фоне Кушиной. Обтягивающие брюки из тонкой кожи лепили каждую линию ее мощных бедер и ягодиц, оставляя мало сомнений в силе, таящейся под ними. Рядом, как тень из другого, безэмоционального мира, замерла Шизуне со стопкой планшетов, ее лицо — непроницаемая маска. Тяжелый, медленный взгляд Цунаде, словно луч прожектора, прополз по рядам и намертво впился в него. В Наруто. На ее губах застыла легкая, хищная ухмылка, от которой по спине побежали мурашки. Ее лекция была шедевром холодной, циничной виртуозности. Она мешала сложнейшие термины с солеными байками из морга, грубый солдатский юмор — с демонстрацией абсолютной власти того, кто вскрывает и зашивает, кто играет жизнями. И все это время ее взгляд, тяжелый и оценивающий, будто скальпель, периодически возвращался к нему. Он чувствовал его на себе физически, как прикосновение. Это был не матерински-собственнический взгляд Кушины, а холодный, почти зоологический интерес хищницы, обнаружившей редкий, изящный экземпляр. Он заставлял его вжиматься в кресло, чувствуя, как под макияжем горит кожа. Вчера… Хината… ее губы… ее властные руки… а потом… мама… ее пальцы… ее смех… эта клетка…, — хаотичные обрывки вчерашнего дня метались в его голове, сталкиваясь с гипнотической силой, исходившей от Цунаде. Он пытался уцепиться за теплое воспоминание о ладонях Хинаты в его волосах, но его накрывало леденящим душу стерильным холодом операционной и жгучим стыдом от ночного унижения. Когда лекция закончилась и студенты зашумели, собирая вещи, Цунаде не двинулась с места. Она наблюдала, как он, замедленный и неуклюжий, пытается стать невидимкой, раствориться в толпе. «Наруто. Ко мне.» Голос прозвучал прямо у его уха, низкий, вибрирующий, заставляя вздрогнуть все его тело. Он обернулся и отшатнулся — она стояла опасно близко. Дорогой, терпкий аромат ее духов «Шанель №5» смешивался с призрачным, но отчетливым запахом хлоргексидина и… чего-то мускусного, животного, что шло от нее самой. От той самой выпуклости под кожей брюк. Ее глаза, насмешливые и пронзительные, медленно, с явным удовольствием просканировали его с ног до головы. «Кардинальные изменения. Выглядишь… куда сочнее и податливее, когда бегал в оранжевом комбезе. Поздравляю твоего… стилиста.» Кровь ударила в лицо, сжигая и без того тональную основу. Он почувствовал, как дрожат его колени, и судорожно сглотнул комок в горле, не в силах вымолвить ни слова. «Цунаде-ба—» — начал он по старой, детской привычке, но она резко перебила его, и ее взгляд стал ледяным. «Закончи мысль, и твои следующие слова будут адресованы отделу кадров о немедленном отчислении за хамство,» — ее голос стал тихим и острым, как скальпель. Она ненавидела это слово. Оно напоминало ей о возрасте, который она так яростно отрицала своим видом и энергией. Она снизила голос до интимного, ядовито-сладкого шепота, ее палец с безупречным маникюром лег на учебник. «Расслабь свои изящные плечи, красавчик. Твоя мамаша, конечно, прелесть какая дракон, но я не кусаюсь. По крайней мере, не с самого начала.» Она бросила короткий взгляд на Шизуне, та ответила почти незаметным кивком. «Я просто вижу потенциал. Не только в том, чтобы красиво краснеть. Слушай сюда.» Она наклонилась еще ближе. Ее грудь почти касалась его свитера. «Мое отделение запускает новую программу. Для… особо перспективных. Интенсивная практика. Работа с самым сложным материалом. Один на один с… опытными наставниками.» Она сделала многозначительную паузу, наполнив слово «наставниками» таким тяжелым, недвусмысленным подтекстом, что у него перехватило дыхание. «У тебя, я смотрю, есть нужные… данные. Гибкость. Восприимчивость. Готовность к… глубокому погружению.» Она заметила его нервный, инстинктивный взгляд в сторону кармана, где обычно лежал телефон. Ее губы тронула понимающая ухмылка. «А, проблемы со связью? Телефон что ли забыл? Ничего.» Она властным жестом выхватила из его папки чистый лист и с силой воткнула в его дрожащую руку свою дорогую серебристую ручку. «Пиши. Мой логин в «Телеграмме». Будешь на связи. Я вышлю тебе детали. А где находиться мой кабинет... ты знаешь. Можем проведём собеседование.» Под этим «собеседованием» она явно подразумевала нечто совершенно иное. Его разум, разрывающийся между вчерашним свиданием и ночным кошмаром, парализовало. Рука сама повиновалась, выводя на листе дрожащие буквы. Он чувствовал на себе тяжелый, оценивающий взгляд Шизуне. «И передай Кушине,» — ее голос снова стал громким, насмешливым, на грани похабности, — «что ее милый цветочек привлек внимание серьезных… опылителей.» Ея улыбка стала откровенным оскалом. «Конкуренция, малыш, — лучший стимул.» Она выхватила у него из пальцев исписанный листок, сложила его и, не глядя, сунула Шизуне. Развернулась и ушла, ее каблуки отбивали победный марш. Шизуне бросила на него последний, пустой, сканирующий взгляд и поплыла следом. Наруто застыл, сжимая в ледяных пальцах ручку, от которой пахло ее духами. В ушах звенело. Он только что, по сути, принял от нее визитку в самый запретный, самый охраняемый матерью уголок своей жизни. И самое ужасное, самое постыдное было в том, что глубоко внутри, под всей этой паникой, что-то маленькое и порочное… ликовало от этого акта неповиновения. И это пугало больше всего. В это время в Белом Фениксе. Воздух в «Белом Фениксе» был густым и сладковатым от аромата выдержанного улуна, но между двумя женщинами он висел тяжелым, непроглядным покрывалом. Хината сидела с идеально прямой спиной — мышечная память, вбитая уроками контроля, — но кончики ее пальцев предательски скользили по полированной поверхности стола, выдавая внутреннюю дрожь. Напротив нее Кушина была воплощением ледяного спокойствия. Она медленно, почти гипнотически помешивала темный чай в фарфоровой чашке, будто они встретились для неторопливой светской беседы. Кушина: (поднимая взгляд, без предисловий, ровным, констатирующим тоном) Ну что, Хината-тян? Произвело впечатление? Он очень старался. Говорил, что думал о тебе. Слова, обжигающие своей простотой и жестокостью, повисли в тишине. Хината почувствовала, как по ее спине пробегают ледяные мурашки, а щелы заливает горячий, предательский румянец. Хината: (голос тихий, сдавленный, будто ее душат) Зачем?.. Зачем вы это сделали? Кушина: (откладывает ложку с тихим, звенящим щелчком) Чтобы прекратила обманывать саму себя. Ты видела не унижение. Ты видела его обнаженную душу. Его истинную природу. И тебе это понравилось. Не вся ты, конечно. Но та часть, что просыпается, когда ты заставляешь его краснеть и повиноваться... Та самая, темная и жадная. Она узнала родное. Хината: (отводит взгляд, сжимая под столом пальцы в кулаки до побеления костяшек) Нет. Мне было... отвратительно. Кушина: (издает легкий, почти невесомый вздох, полный снисходительности) Вранье — это так скучно и прозрачно, девочка. Отвращение не заставляет возвращаться к сообщению снова и снова, увеличивая картинку, вглядываясь в детали. Отвращение не вызывает влагу между ног от одного воспоминания. Хината резко вдохнула, словно получила пощечину. Она чувствовала себя абсолютно обнаженной, пойманной с поличным. Кушина видела ее насквозь, как будто читала ее самые постыдные, ночные мысли. Кушина: (продолжает, ее голос становится мягче, почти заговорщицким, но в нем нет тепла) Ты хочешь его. Но не того наивного простака из академии, что притворяется, будто не замечает твоих взглядов. Ты хочешь этого. Хрупкого, податливого, дрожащего от одного лишь твоего властного взгляда. Того, чью волю сломали и переплавили так, что он видит счастье лишь в служении и полном подчинении. И я... я готова дать тебе его. Она делает паузу, давая своим словам, словно яду, просочиться в самое нутро Хинаты, отравить ее сомнения. Кушина: Но не как подруге. Не как сопернице. А как... соучастнице. Как ученице. Хината: (шепотом, в котором уже слышится надлом и тень капитуляции) Что... что вы предлагаете? Кушина: (наклоняется чуть вперед, ее фиолетовые глаза затягивают, как глубокий, опасный водоворот) Я предлагаю тебе урок. Практический. Через три дня. В месте, где нас никто не потревожит. Я приготовлю его для тебя. Приведу в нужное... состояние. Полную физическую и моральную готовность. А ты... (ее губы тронула едва заметная, хищная улыбка) ...возьмешь в руки инструмент. И под моим руководством научишься им пользоваться. Познаешь, что такое настоящая, абсолютная власть над парнёром. Над ним. Хината: (глаза широко раскрыты от чистого, животного ужаса) Вы предлагаете мне... это... с вами? Нет. Это чудовищно. Я не могу. Кушина: (откидывается на спинку стула, ее взгляд мгновенно становится холодным и непроницаемым, как сталь) Можешь. И хочешь. Твой страх сейчас кричит громче любопытства, но я слышу и его. Твой гнев на меня замешан на зависти. И это нормально. (Ее голос становится жестким, рубящим). Но давай говорить прямо. Ты примешь мое предложение. Потому что альтернатива — это не просто вежливый отказ. Альтернатива — это никогда больше его не видеть. Не слышать. Не касаться. Я сотру тебя из его реальности так, словно тебя никогда и не было. Он даже не будет по тебе скучать. У меня есть... методы. Она не угрожала. Она констатировала неоспоримый факт. Хината почувствовала, как земля уходит из-под ног, а сердце замирает от леденящего ужаса. Кушина: (голос вновь смягчается, становясь бархатным и ядовитым) А согласие... О, Хината-тян. Согласие откроет тебе дверь в мир, о котором ты боишься даже мечтать. Ты узнаешь его с той стороны, которую он скрывает ото всех. Кроме меня. Ты сможешь... защитить его. От других. От него самого. Стать той силой, что будет направлять его и оберегать его хрупкую натуру. Ты станешь не его тюремщицей. Ты станешь... его хранителем. Его повелительницей. Второй... после меня. Она снова делает паузу, позволяя оправданиям — «защитить», «спасти», «направлять» — проникнуть в сознание Хинаты и пустить там корни. Кушина: (тихо, почти нежно, но в этой нежности сквозит смертельный холод) И знаешь, почему я выбрала именно тебя? Потому что я вижу в тебе потенциал. Ту самую искру тьмы, что точит изнутри и тебя. Ты сильнее, чем думаешь. Достаточно сильна, чтобы принять это и шагнуть по ту сторону привычной морали. Другие сломались бы сразу. Ты... ты выдержишь. Ты будешь особенной. Хината смотрела на нее, раздираемая внутренней бурей. Ужас приказывал бежать. Страх предупреждал об уничтожении. Но запретное любопытство, жгучая жажда власти, которую она впервые ощутила в парке, и ядовитые слова об «избранности» неудержимо тянули ее к пропасти, что звалась Кушиной. Они становились спасательным кругом в море ее отчаяния. Она опустила взгляд. Едва заметный кивок, больше похожий на нервную судорогу, сорвался с ее головы. Хината: (голос — хриплый, бессильный выдох) Я... я подумаю. Кушина: (довольная, победоносная улыбка озаряет ее лицо) Конечно, дорогая. Подумай. У тебя есть три дня. (Она плавно поднимается и достает телефон, скользя пальцем по экрану). Я пришлю тебе адрес и время. Никаких ответов не потребуется. Просто будь там. И приходи... в чем-нибудь черном. Это дисциплинирует. Она подошла к выходу, и ее тень на мгновение снова накрыла Хинату. Легкое, почти призрачное прикосновение прохладных пальцев к ее плечу заставило девушку вздрогнуть всем телом. Кушина: (шепотом, на прощание, слова, что должны были звучать как приглашение, но звучали как приговор) Добро пожаловать в игру, Хината-тян. Приготовься. Это изменит всё. И она удалилась, бесшумно растворившись в полумраке чайного домика, оставив Хинату сидеть в полном оцепенении перед нетронутой чашкой холодного чая. Она только что добровольно продала душу, убедив себя, что совершает акт спасения. Ловушка захлопнулась.