Грех

Иллюзии – те самые, что сводили его с ума неделями, – испарились. Шепоты, призрачные прикосновения, навязчивый запах полыни и ягод – все растворилось, оставив после себя вакуум. Кайзер стоял посреди своего кабинета, ощущая странную, звенящую пустоту. Было ли это облегчением? Или новым, более изощренным наказанием? Он остался наедине с собственными мыслями, которые теперь, лишенные дьявольского шепота, казались чужими и путаными. Главной картиной, выжженной в сознании, был реальный Исаги: растерянный, румяный, с опухшими губами и взглядом, полным шока и… чего-то еще, что Кайзер не мог определить, но что жгло его сильнее любой похоти. Унижение было тотальным. Его, Михаэля Кайзера, мастера масок и контроля, выставили дураком, довели до животного состояния, а потом просто… бросили. Отвращение к себе боролось с глупым, щемящим стыдом. Что было правдой в его чувствах? Неуправляемая похоть? Или что-то глубже, что он сам боялся признать? Его каноническая личность – расчетливый циник, использующий веру как инструмент, – трещала по швам. Мысли путались, сплетая нити гнева, растерянности и навязчивого образа тех ярких, растерянных глаз. Братья по вере, конечно, заметили его состояние – бледность, тень под глазами, рассеянность во время служб. Их советы "исповедаться, сбросить груз грехов" вызывали лишь горькую усмешку. "Чушь." Весь этот фарс веры был для него ложью, оправданием существования. Но однажды, в особенно гнетущий день, когда пустота внутри стала невыносимой, он решил направиться к исповедальне. Пустой. Он не хотел свидетелей своим слабостям. Если Бог есть – пусть слышит. Хотя бы ради любопытства "Терять все равно нечего" Он сидел в тесной кабинке, локти на коленях, лицо в ладонях. Голос звучал монотонно, без прежней иронии или пафоса, лишь усталость и горечь разочарования. Говорил он долго. —…И вот он просто стоит. Красный, взъерошенный, смотрит на меня как на сумасшедшего... Боже, как это глупо. Все это… до смешного глупо -. Кайзер поднял голову, упираясь затылком в деревянную стенку. Он провел рукой по лицу, поправил влажные от пота волосы. Тяжелый выдох вырвался из груди, словно он пытался выдохнуть весь накопившийся ад. —Иллюзии пропали. Шепоты замолчали. Но он… этот малец… не выходит из головы. Как назло...- Тяжелая тишина повисла в душном воздухе исповедальни. Кайзер усмехнулся сам себе, горько и безнадежно. —Да… как же это все глупо.– произнес он вслух, глядя в потолок кабинки. – Каетесь ли вы, отец? – Голос. Из соседней кабинки. Тот самый. Текучий, знакомый до мурашек. Реальный. Не призрак, не галлюцинация. Исаги. Кайзер вздрогнул, как от удара током. Шок сменился мгновенной вспышкой гнева. —Как давно ты – рявкнул он, вскакивая с табурета. – Ответьте на вопрос.– Голос Исаги был ледяным, непреклонным. Ни тени насмешки, только жесткая, почти священническая серьезность. Она обрушилась на Кайзера, заставив почувствовать себя виноватым школьника перед строгим учителем. Ощущение было новым и унизительным. Кайзер фыркнул, пытаясь вернуть себе хоть тень контроля, натянуть старую маску циника. —Решил стать главным священником? У тебя неплохо получается, надо сказать, – съязвил он, разводя руками в тесноте кабинки, принимая позу показного безразличия. Из-за перегородки донесся резкий, сдавленный вздох. Явная попытка сдержать гнев. Тишина снова сгустилась, давящая, невыносимая. Для Кайзера это было хуже любой пытки. Его слабость, его растерянность, его сбивчивый монолог – все это услышал он. Тот, кто уже видел его в самом жалком и неконтролируемом состоянии. Это было как дыра в броне, и Кайзер ненавидел это чувство уязвимости. Даже без иллюзий мысли о Исаги крутились в голове, навязчивые, но уже не похабные, а… тревожные. Злые. —Ты в праве делать что хочешь, – резко сказал Кайзер, голос безразличный, глаза смотрели в одну точку на стене. — Мне все равно. Если лишусь должности главного священника - ну и черт с ней–. Искренность этой фразы поразила даже его самого. – Все что хочу? – Голос Исаги прозвучал с ноткой недоверия, даже… разочарования? – Неужели ваша должность для вас ничего не значит?– Несмотря на толстую деревянную перегородку, Кайзер ясно представил его лицо: нахмуренное, с прищуренными глазами, смотрящими с осуждением и, возможно, смутным разочарованием. Этот мысленный образ жалил сильнее любых слов. —Да, – ответил Кайзер просто, опуская голову. Он достал из-под рясы нательный крест на простой цепочке, стал бесцельно крутить холодный металл в пальцах. —Мне надоели эти игры. Все эти… неопределённости. – Голос сорвался на шепот. И они снова сидели в давящей тишине какое время. Резкий щелчок дверной защелки из соседней кабинки прозвучал как выстрел. Шаги. Удаляющиеся. "Ушел." Мысль пронеслась с ледяной ясностью. "Похоже, это действительно конец." Кайзер сидел, сгорбившись, тяжело вздохнув, крестик впивался в ладонь. Пустота накрыла с новой силой. И тут дверь его кабинки резко распахнулась. Исаги стоял на пороге. Глаза пристально смотрели на Кайзера. В тесном пространстве исповедальни его фигура казалась огромной. Он шагнул внутрь, захлопнув дверь за спиной. Воздух сгустился. Кайзеру пришлось запрокинуть голову, чтобы встретиться с его взглядом. Минута тягостного молчания. Они просто смотрели друг на друга. Исаги был хмур, брови сведены, но кончики его ушей горели ярким румянцем, предательски выдавая волнение под маской строгости. – Значит… могу делать что хочу? – переспросил Исаги, его голос был низким, намеренно ровным, но Кайзер уловил легкое напряжение. Кайзер потерял дар речи. Шок парализовал. Он только смотрел, широко раскрыв глаза, не в силах пошевелиться или издать звук. Все его расчеты, цинизм, ярость – все испарилось перед этим прямым, требовательным взглядом. Исаги медленно поднял руку. Его пальцы, теплые и чуть шершавые, коснулись скулы Кайзера. Движение было изучающим, почти нерешительным. Кайзер замер, не отрывая взгляда от темных глаз, в которых читалась какая-то невероятная серьезность. – Не будете отвечать? А, святой отец?– Исаги не отводил руку, его взгляд требовал ответа. Казалось, от этого «да» или «нет» зависела вся вселенная. Кайзер судорожно сжал крест в кулаке. Цепочка впилась в кожу. Мысли метались: страх, непонимание, остатки желания, стыд. Выбор? Ему никогда не давали выбора. Только искушение, наваждение, потеря контроля. "Может, это все еще сон?"– мелькнула отчаянная мысль. "Последний, самый жестокий розыгрыш?" — Ja… – хрипло начал он, голос сорвался. Он отвел взгляд, снова закрыл лицо рукой с зажатым крестом, облокотившись локтем на колено. Отчаяние и полная потерянность накрыли волной. – Это все… блядский сон…– И тогда он почувствовал. Рука Исаги не убралась. Она скользнула вниз, по линии челюсти, к шее. Прикосновение было горячим, медленным, совсем не таким, как те развратные фантомы. Оно было… неумелым. Робким. И от этого – невероятно реальным и щемяще приятным. Пальцы легли на биение пульса у его горла. – Тогда проверь.- Голос Исаги прозвучал тихо, но твердо. Вызов. Но вызов, лишенный прежней дьявольской сладости. В нем была странная невинность и искренность. Кайзер поднял голову. Их взгляды снова скрестились. Исаги смотрел на него – все так же хмуро, но теперь Кайзер ясно видел смущение в его глазах, легкую дрожь ресниц. Румянец расползался по щекам. "И этот… малец… рассказывал мне в исповеди, как трогает себя, думая обо мне? Когда он выглядит… как испуганный, нетронутый цветок?" Мысль ударила Кайзера волной стыда. Вдруг все его прошлые похабные фантазии, все животные желания показались ему грязными и пошлыми перед этой неловкой реальностью. Он помедлил. Поттер лоб, снова поправил волосы, закидывая их назад, и поднял голову, намеренно ловя взгляд Исаги. На его губах появилась ехидная улыбка. Улыбка человека, который, кажется, нащупал слабину. Улыбка триумфа, пусть и хрупкого. – Раз ты мне разрешаешь…– протянул Кайзер, и его голос обрел чуть насмешливую окраску. Исаги на мгновение замер, глаза чуть расширились от неожиданности смены тона. Но его замешательство длилось лишь секунду. Паника вспыхнула в его взгляде, когда рука Кайзера уверенно легла на его бедро, а затем скользнула выше, к талии, под слои одежды. Исаги напрягся, резко выдохнув через нос. Кайзер не спешил. Его движения были теперь не грубыми, а… изучающими. Медленными. Он водил ладонями по бокам Исаги, ощупывая контуры тела сквозь ткань, как бы заново открывая его для себя. Каждое прикосновение было выверенным, почти нежным. – Ты же представлял именно это, да? – Кайзер ехидно прошептал, глядя снизу вверх на покрасневшее лицо Исаги. Его пальцы скользнули к пряжке ремня. Исаги не мог ответить – его рот был занят краем собственной футболки, которую он, хмурясь и явно недовольный, но покорно взял в зубы по немому приказу Кайзера (тот лишь потянул ткань вверх к его губам). Исаги стоял, стиснув зубы, лишь его пальцы впились в плечи Кайзера, цепляясь за ткань рясы – Ладно, ладно, не дуйся, – Кайзер усмехнулся, видя, как Исаги сжимает его плечи. Его пальцы ловко расстегнули пряжку, пуговицу, молнию. Он стянул штаны и боксеры Исаги вниз, одним движением освобождая его член. Он был уже твердым, налитым кровью, на головке блестела капля влаги. Исаги вздрогнул всем телом, когда горячее дыхание Кайзера коснулось его обнаженной, сверхчувствительной кожи. Кайзер не стал медлить. Его губы, обхватили головку Исаги, ощущая под языком бархатистую кожу и пульсацию напряженных вен. Кончик языка тут же нашел чувствительную уздечку– тонкую складочку под венцом – и начал непрерывно водить по ней: быстрыми, плоскими штрихами, затем круговыми движениями, ощущая, как член дергается в ответ, выделяя солоноватую, прозрачную влагу. Одновременно, его свободная рука – та, что не придерживала Исаги за бедро – скользнула вниз по его позвоночнику, к основанию ягодиц. Пальцы, щедро смазанные собственной слюной, нашли углубление между напряженными ягодицами. Они исследовали горячую кожу, прежде чем один палец – указательный – уперся подушечкой прямо в тугой вход. Исаги ахнул– резко, громко, несмотря на ткань во рту. Его тело вздрогнуло всем корпусом, как от удара током. Бедра непроизвольно дернулись вперед, проталкивая член глубже в принимающий рот Кайзера, ища спасения от шока в наслаждении. Его пальцы, впившиеся в волосы Кайзера у висков, сразу же сжались – не больно, но с недвусмысленной властностью. Когда Кайзер, попытался взять слишком глубоко, до самого основания, Исаги слегка оттянул его голову назад, заставляя отступить, ограничивая глубину. Только головка. Темп задавал он. То же самое – сзади. Когда палец Кайзера слишком настойчиво надавил на упругое колечко мышцы, пытаясь силой преодолеть сопротивление, Исаги сжал его плечи – резко, предупреждающе. "Медленнее. Осторожнее." Он не позволял Кайзеру забыть, кто здесь диктует правила, даже в таком положении. Он дозировал и удовольствие, и боль, направляя его, как опытный наездник направляет норовистого коня. Дыхание Исаги стало рваным, прерывистым. Сквозь мокрую ткань во рту прорывались сдавленные, хриплые стоны – низкие, животные. Кайзер почувствовал, как под его пальцем напряженное колечко мышцы начало поддаваться. Оно все еще было горячим и яростно сопротивляющимся, но уже не таким незыблемым. Смазки из слюны хватало лишь на первое проникновение. Кончик пальца, начал проникать внутрь, растягивая невероятно тугую, горячую плоть изнутри. Было ощущение, будто его втягивает в себя живая, пульсирующая печь. Кайзер работал в унисон – его рот сосал и лизал головку, создавая волны наслаждения, которые помогали телу Исаги принять вторжение сзади. Его палец, продвинувшись внутрь примерно на первую фалангу, замер, давая мышцам привыкнуть к инородному присутствию, ощущая их судорожные сжатия и медленное расслабление вокруг себя. Он слушал тело Исаги – каждый вдох, каждый стон, каждое микродвижение бедер, каждое изменение хватки в его волосах или давления на плечи. Он подчинялся этим молчаливым, но кричаще ясным командам. Это была странная, изматывающая борьба. Борьба не за доминирование в привычном смысле, а за право давать наслаждение именно так, как хочет принимающая сторона. Кайзер был инструментом в руках Исаги, а Исаги – проводником, чье тело одновременно и жаждало, и боялось, и контролировало глубину и скорость этого вторжения. Напряжение витало в воздухе, густое, сладкое и опасное, как предгрозовая тишина. Каждый сдавленный стон Исаги, каждый толчок его бедер, каждый импульс его пальцев на голове Кайзера был шагом в этом немом, страстном поединке за пределы удовольствия. Исаги вдруг замер, как натянутая струна. Каждую мышцу его тела сковала невыносимая, сладкая напряженность. Пальцы, вцепившиеся в светлые волосы Кайзера, судорожно сжались – не просто держали, а вдавили его лицо глубже в свою пах, с животной, неконтролируемой силой. Воздух вырвался из его легких резким, сдавленным хрипом, пробившись сквозь комок мокрой ткани, забившей рот. Его тело затряслось не просто спазмами – его захлестнуло волнами. Сперва бедра дернулись вперед, судорожно, глубоко впихивая себя в принимающий рот, затем спина выгнулась дугой, отрывая пятки от пола. Пальцы на голове Кайзера превратились в железные тиски, приковывая его к источнику нарастающего экстаза. Кайзер почувствовал, как горячая, густая струя с силой бьет ему в нёбо, в горло. Каждая пульсация в члене Исаги отзывалась толчком в его горле, каждый сдавленный стон сверху – вибрацией по нервам. Кайзер не отрывался. Он принял все – каждый толчок бедер, каждую каплю, каждый подавленный звук. Его язык продолжал работать у основания, выжимая последние капли, пока спазмы не стали реже, а хватка в его волосах не начала ослабевать. Даже тогда он оставался на месте, чувствуя, как напряжение в теле Исаги медленно, волна за волной, сменяется тяжелой, дрожащей расслабленностью. Пальцы, впившиеся в его скальп, наконец разжались, скользнули вниз, слабые и влажные, лишь прикасаясь теперь к затылку, как бы в бессознательной благодарности или просто от неспособности удержаться. Воздух в исповедальне был густым от запаха пота, секса и сдавленных стонов. Кайзер медленно отстранился, вытирая губы тыльной стороной руки. Он посмотрел на Исаги снизу вверх. Тот стоял, тяжело дыша, рубашка все еще во рту, глаза блестели влагой от пережитого, лицо пылало. В его взгляде читалась опустошенность и… растерянность. – Ну что, святой отец? – Кайзер хрипло усмехнулся, ехидство вернулось в его голос. Он жестом показал на свой подрясник, на котором теперь явно проступало его собственное возбуждение. – Не оставишь же меня в таком… нечестивом состоянии? Будь добр, закончи начатое. Или твоя «вседозволенность» на меня не распространяется? Исаги выплюнул мокрую ткань изо рта. Он смотрел на Кайзера, на его наглую ухмылку, на явную выпуклость под рясой. В его глазах смешались ярость, стыд. Щеки горели алым румянцем. Исаги сделал шаг назад, он дернул дверную ручку. – …пошел ты. – выдохнул он с такой искренней, обжигающей злостью, что это прозвучало куда мощнее любого проклятия. Он выскочил из исповедальни, оставив Кайзера сидеть на табурете, с полурасстегнутой рясой, с ехидной улыбкой, медленно тающей на губах, и с крепко зажатым в кулаке нательным крестом, который впивался в ладонь все больнее.