Save me

             Намджун сдержал слово, и по истечении гона первым делом потащил Юнги в церковь. Последний раз Мин был в храме перед самой поимкой. Высокие потолки завораживали своей величественностью, а витражные окна, пропуская через себя солнечные лучи, лили на пол полоски красного, жёлтого и зелёного света.              Все помещение внушало уют и спокойствие. Юнги смело вдохнул полной грудью, позволяя аромату немногочисленных свечей проникнуть в лёгкие. Ряд стройных колонн сопровождает беленые стены, на которых вывешены различные картины, изображающие не известные Юнги религиозные события.              — И давно ты веришь? — шёпотом спросил Намджун, когда парни заняли задние места на лавочках.              — Около двух лет, я думаю, — Юнги оглянулся.              Парень пристрастился к церкви после первых домогательств, когда постоянный стресс породил собой бессонницу. Вместо того чтобы бесцельно пялить в испещренный трещинами потолок общей спальни, альфа сбегал через единственное окно без сетки, где закрывающая его решётка была погнута, чтобы худое тельце без проблем пролезло в щель.              Пробравшись сквозь высокую траву по вытоптанной десятками ног тропе, можно было найти дыру в заборе, ведущую в один из жилых дворов. Затем Юнги проходил несколько перекрёстков и попадал на главную улицу, упиравшуюся в городскую больницу, недалеко от которой и располагалась церквушка.              Приют не жаловал большим количеством вещей, поэтому в холодное время года и демисезон приходилось поплотнее кутаться в толстовки и куртки, прятать нос в воротнике, а ладони — в дырявых карманах. Но все неудобства меркли, как только Юнги попадал в церковь. Помещение отапливалось, и обдавало его красные щёки тёплым воздухом.              Его всегда привлекал и здешний колорит контингента — пасторы в белых и чёрных одеяниях, кроткие прихожане и изредка дети. Последние особенно цепляли Юнги. Они составляли малую долю всех людей, приходящих в храм, и вместе с тем наиболее интересную. Шустрые и медлительные, наглые и скромные, младшие и старшие, они все равно казались Юнги чистыми, светлыми, непорочными.              Именно здесь он чувствовал себя дома. Никто не смел ему указывать, кричать на него или бить. Все проблемы словно оставались за пределами храма и переставали существовать под его сводами. Юнги мог свободно дышать, не боясь захлебнуться ненавистью или обидой. О нём бережно заботились.              — Папа Тэхена водил нас в церковь, — задумчиво протянул Ким, — Мы посещали воскресные службы, были здесь по праздникам.              — Тебе нравилось? — какой-то мальчик, разбежавшись, неудачно затормозил и шлёпнулся на пол, и встревоженные родители кинулись помогать.              Намджун задумчиво прикусил губу. Пение в основном проходило на латыни, которую он не знал. Священных текстов мужчина в детстве не читал, да и в целом с религией знаком был весьма поверхностно. Папа пытался приучить их, и если Тэхену в силу хитрости удавалось убедить родителя в своей безукоризненной святости, то Намджун никогда не утруждал себя лицемерием и категорично реагировал на попытки навязать ему другие взгляды.              Настоящий кошмар начался в период пубертата, когда бесцветный запах воска вдруг неожиданно резко стал тяготить к ладану. Намджун готов был выть и лезть на стену, лишь бы убраться подальше от упрёков и причитаний. Ему даже пришлось осилить Библию и несколько разговоров со служителями, не увенчавшихся успехом, прежде чем докучливый родитель отчаялся в своих попытках.              — Боюсь тебя задеть, — Намджун сцепил пальцы в замок, — Но мне было откровенно скучно. Я слушал песнопения, но не понимал их, а священные тексты казались мне безосновательным бредом. Всю свою жизнь мне силой пытались навязать религию, так что во взрослом возрасте я принял решение никогда не связывать себя с ней.              — Забей. Я никогда не считал себя верующим, — Юнги усмехнулся, — Я даже ни одной молитвы не знаю. Но слушать хор мне нравилось. Это успокаивало.              — Ты часто ходил в церковь?              — По ночам сбегал из приюта, — парень неопределенно взмахивает рукой, — Здесь было тихо, не было людей. После побега я приходил сюда ночевать.              — Тебя разве не выгоняли? — Намджун удивлённо обернулся.              — Здесь лояльно относятся к бездомным, так что нет.              — Ты ходил только сюда?              — Это была ближайшая к приюту церковь, — Юнги пожимает плечами, — Хотя я бы с удовольствием побывал и в других.              Намджун замолкает и поднимает взгляд к потолку. Люстра с десятком круглых плафонов на рожках свисает вниз, слабо раскачиваясь на длинной цепи. Интересно, а если такая вдруг упадёт?              — Почему ты... — неуверенно начинает Мин, — решил вытащить меня из борделя?              Вопрос ставит мужчину в тупик. По ночам он часто возвращался к нему, из раза в раз прокручивая в голове под разными углами, и этот многогранный камень сверкал то одной стороной, то подмигивал другой, но ещё никогда у него не получалось сложить ровную картину, чтобы уловить все блики разом. Намджун поворачивается к Юнги и нервно теребит заусенец.              В этом сложно признаться даже себе, но...              — Я хотел совершить самоубийство, — совсем тихо произносит Ким, — Закинуться таблетками и словить передозировку. После борделя и всего, что мне пришлось там увидеть и сделать, я не смог вернуться к нормальной жизни. Весь мир казался пустым, мрачным, далёким. Я боялся, что он меня не примет, оттолкнёт, что я не смогу найти в нём место.              Он вздыхает, прикрывая глаза. Слова вырываются сами собой. Они — отражение его души. Несмотря на всю его нелюбовь к религии, Юнги оказался прав — храм бережно заботится о нём и трепетно хранит его секреты.              — После смерти отца, по завещанию его дом был разделён на доли. Тэхен уже снимал квартиру, так что, окончив университет, я переехал туда, — мужчина грузно вздыхает, — Поддержать меня было некому. Денег не было, нормальной работы — тоже. Я был подавлен и разбит внезапной смертью отца, мне его не хватало.              Намджун ненадолго замолкает, собираясь с мыслями.              — Я хотел продать дом, но Тэхен не давал разрешения на продажу своей доли. Он хотел, чтобы я по уши влез в долги и согласился жить с ним. Затем я пристрастился к алкоголю, но мир так и не вернул свои краски. Бордель стал местом, где я мог отвлечься, забыться, утонуть в грязном разврате.              Намджун обнимает себя руками, пустым взглядом сверля пол.              — Но перед тем, как умереть, я хотел взглянуть на себя со стороны. Понять, кем я в итоге стал и насколько жарким будет мой котёл в аду. Я пришёл в бордель и заказал... свежеприбывший товар. Каюсь, я действительно хотел секса, хотел оторваться по полной, как когда-то отыгрались на мне.              К концу монолога его голос меркнет, словно мужчина боится произносить свою речь дальше в стенах храма.              — В тебе я увидел себя, молодого, пугливого, озлобленного на весь мир. Затем вспомнил папу. Мне стало совестно, что такие люди, как ты и он, продолжают бороться за своё существование, даже будучи на самом дне, — Ким ударяет себя ладонью в грудь. — А я, который по собственной воле пошёл в бордель, работал на лояльных условиях, спал на мягкой кровати в собственном доме и ел сытную пищу, и так легко и без последствий выбрался из этого дерьма, решаю закончить свою жизнь!              Юнги протягивает руку, чтобы в ободряющем жесте сжать чужую подрагивающую ладонь. Ему не понять всего, что случилось с Кимом, не прожить все его терзания, но он может попробовать, хотя бы попытаться это сделать.              — Это было необдуманно, но от чистого сердца, — продолжает Намджун, — Я почувствовал, что должен как-то исправиться. Ведь если Бог и существует на небе, он бы навряд ли простил мне мои накопленные за свою бренную жизнь грехи, не говоря уже о таком позорном поступке, как суицид, — мужчина опускает голову на чужое плечо и трётся об него щекой. — На следующий же день я понял, насколько тяжёл груз ответственности на моих плечах. Ведь кроме меня у тебя никого нет. Я посмел дать надежду, посеять её маленькое зёрнышко в твоей душе, и теперь не имел права оставить тебя на произвол судьбы, Юнги.              Порывистый монолог вводит Мина в ступор. Конечно, он догадывался о том, что за его спасением могут стоять хорошие и добрые намерения, но чтобы настолько глубокие — нет.              — Я ценю твой подвиг, — парень поглаживает большим пальцем шершавую кожу на чужой ладони, — Знаешь, раньше я ходил в церковь, чтобы хотя бы на краткий миг обрести спокойствие. Почувствовать пускай и мнимую, но заботу. И я рад, что смог урвать у Бога его маленькую частичку.              — Я не святой, — грустно усмехается Намджун, — Я только пахну им.              — Брось, — фыркает Юнги, — Вдруг ты спас меня от смерти, а?              — От смерти меня спас ты, — Ким жадно вдыхает чужой феромон, — Ты появился в моей жизни и перечеркнул все мои планы. У меня появилась цель жить.              Юнги столбенеет. Неужели он сделал что-то стоящее? Не стал обузой, тяжким грузом или чьей-то очередной ошибкой? Случайность или судьба свела его с Намджуном, когда оба так сильно нуждались друг в друге?              — Когда я понял, что ты подвергался домогательствам в приюте, — мужчина поднимает руку, на которой безвольной тряпкой висит чужая ладонь, — а потом увидел, как тебя пытаются изнасиловать Чоны, я в одночасье возненавидел себя.              — Почему? — одними губами бормочет Юнги.              — Я не придал огромного значения твоим словам в машине. Решил списать всё это на эмоции, — Намджун замолкает, пожевывая губу, — А потом до меня внезапно дошло. Резко и неожиданно. Устав бороться, ты продолжал жить. Ты жил, даже когда не осталось причин этого делать. В тебе гораздо больше силы, чем мне казалось.              Юнги глотает образовавшийся в горле ком и слабо сжимает чужую ладонь. Его пальцы леденеют и покалывают у самых кончиков.              — Почему ты решил спасти меня в мастерской? — медленно проговаривает Юнги.              — Я увидел закрытую дверцу гаража, — Намджун подносит его руку к губам и оставляет на тыльной стороне ладони сухой поцелуй, — Мне показалось это странным, и я решил подождать, — он резко замолкает, а затем тихо всхлипывает, — Я... не планировал тебя спасать. Я чёртов эгоист, Юнги! Я просто хотел домой, хотел спать, мне стало скучно, понимаешь?              На потрескавшуюся кожу падает несколько солёных мутных капель. Намджун вырывает руку и судорожно принимается утирать ладонью слёзы, однако на месте одной влажной дорожки тут же появлялась другая. Юнги неуверенно приобнимает мужчину за плечи.              — Я разозлился, схватил лом и бросился открывать гараж. Я хотел накричать на Чонгука с Хосоком только за то, что они задерживают тебя. Отправляя тебя к ним, я даже мысли не допустил, что ты мог оказаться в опасности! — мужчина закрывает ладонью глаза, крупно вздрагивая всем телом, — Почему я вообще оставил тебя им? Почему не открыл гараж раньше? Я бы мог тебя уберечь, Юнги!..              Его голос предательски срывается под конец. Мужчина хватается за футболку Мина и стискивает ткань в своей ладони. Все воспоминания разом обрушиваются на него. Он бы всё отдал, лишь бы отмотать время назад, изменить всё, предостеречь. Грудь разрывает от жара и злости внутри. Юнги доверился ему, а он посмел так варварски бросить и растоптать преподнесенную на раскрытых ладошках избитую душу мальчишки!              — Всё хорошо, Джун, — парень тянет альфу на себя, — Всё обошлось, ты успел-              — Я бы мог всё предотвратить! — неожиданно выкрикивает Ким, вцепляясь в чужое плечо.              Мин незаметно осматривается. Несколько людей заинтересованно поворачивают к ним головы. Конечно, парень знаком с обществом внутри церкви и знает, что никто не посмеет осудить их, но терпение у людей имеет свойство заканчиваться, и не мешало бы убраться отсюда по-хорошему.              — Мы в храме, Намджун, — сквозь зубы произносит Юнги, — Нам лучше выйти.              Парень хватает мужчину за предплечье и ведёт к выходу. На ходу Ким несколько раз спотыкается о собственные ноги, потому что не спускает глаз с Юнги и едва ли поспевает за его быстрым шагом.              — Я так виноват, так виноват перед тобой, Юнги...              — Перестань! — рявкает младший, выталкивая Намджуна на улицу, — Хватит!              Парень шумно дышит. Его ноздри широко раздуваются от гнева, а кулаки непроизвольно сжимаются, вонзаясь ногтями в мягкую кожу. Неужели именно этот альфа, который работал в борделе, занимался самыми ужасными и грязными непотребствами, вынужден был ложиться под своего брата-извращенца, чтобы избежать долгов, пережил смерть отца и уход из семьи папы, сейчас имеет право просто взять и разныться?!              — Юнги-и-и, — мужчина обхватывает его за талию, заключая в крепкие объятия. Ему так жаль, так жаль...              Мин медленно выдыхает, пытаясь унять клокочущий внутри гнев. Он несколько раз бьёт Намджуна по плечу, но вскоре смиряется, позволяя старшему вытирать сопли о его футболку. Парень протягивает ладонь, чтобы погладить Кима по вздрагивающей спине.              — Ну, всё, всё, — чужая щетина колет его шею, — Пойдём домой?              — Моему поступку никогда не будет оправдания, — всхлип, — Оставайся в доме, я найду тебе работу, обеспечу образование...              — Это я должен благодарить тебя за все, Джун, — Юнги встряхивает мужчину за плечи, — Ты сделал достаточно.              — Не говори так.              Мин вовремя останавливает старшего, собирающегося упасть на колени, мимолетным поцелуем в уголок губ.              — Ты устал, пойдём домой.