Бессмертная любовь | A Deathless Love

Только когда шаги Ретта стихли и тишину дома нарушил глухой хлопок двери, Скарлетт позволила себе заплакать. Уткнувшись лицом в покрывало на его кровати, она рыдала так, как никогда раньше. Даже утрата Эллин меркла перед этой болью. Смерть Бонни лишила её всего, но тогда обстоятельства вынудили взять себя в руки. Сегодня же Скарлетт плакала, пока дыхание не сбилось на короткие, судорожные вздохи, пока, задыхаясь, она не хватала ртом воздух, будто тонула в собственной скорби. Скарлетт не поднялась с кровати Ретта, пока за окнами не раздался стук колёс — карета отъезжала от дома. Лишь убедившись, что Ретт действительно уехал, Скарлетт осмелилась сесть на постели. Смахнув с лица последние слёзы тыльной стороной ладони, она дала себе клятву больше никогда не плакать из-за Ретта Батлера. Он не стоит её слёз. Ни в детстве, ни уж тем более во взрослом возрасте Скарлетт не плакала столько, сколько сегодня. Сначала из-за Мелли. Теперь из-за Ретта. Поднявшись с постели Ретта, Скарлетт подошла к окну, у которого минутами ранее стоял её муж, и распахнула створки. В комнату ворвался прохладный ночной воздух — в нём уже чувствовалось дыхание нового сезона. Нашарив на комоде один из его носовых платков, она высморкалась и вышла из комнаты в поисках стакана воды. После такой бури слёз её мучила жажда. Глазам требовался отдых, и вместе с ним пришла досада на саму себя. Что даст этот плач? Он не вернёт Ретта и уж точно не облегчит её боль. Сегодня Скарлетт удивила саму себя. Все эти годы насмешки и колкие, порой жестокие слова Ретта всегда вызывали в ней желание победить в споре или хотя бы отстоять себя. Но с тех пор, как он вернулся из Чарльстона, их перепалки почти сошли на нет: последняя закончилась её падением с лестницы. После болезни он относился к ней иначе, а после смерти Бонни всё реже бывал дома — и поводов для ссор не оставалось. Раньше, в начале брака, их разговоры нередко сбивали Скарлетт с толку или ранили. Порой Ретт заставлял её чувствовать себя глупой, хотя Скарлетт знала, что это не так. Эшли никогда не давал ей почувствовать недостаток образования, и она была уверена, что Чарли, будь он жив, не стал бы обращаться с ней так, как это делал Ретт. В который раз Скарлетт пронзила мысль: она так и не поняла этого человека. Как можно было утверждать, что любишь, и при этом годами обращаться так безжалостно? Ретт оставил её одну на дороге к Таре, был и тот случай с вывеской её магазина, его показная связь с той мерзкой женщиной… и десятки других эпизодов. Как же она могла догадаться, что он её любит? Да и сам Ретт, при всех своих словах, едва ли понимал её лучше. Сначала, в начале их знакомства, рядом с ним она могла быть собой — и он принимал её. Но потом что-то изменилось. Скарлетт не могла сказать, когда именно случился перелом, но знала одно: всё пошло наперекосяк ещё в самом начале их брака. В последнее время жизнь в доме на Персиковой улице стала ещё тягостнее. Хотя какое там «в последнее время» — с того самого дня, как она потеряла ребёнка, между ними снова что-то надломилось. Война, холодное отношение Эшли, смерть родителей, безжалостные требования светского круга Атланты, утрата ещё не рождённого ребёнка, гибель Бонни, а теперь и смерть Мелли — всё это сломило Скарлетт. А уход Ретта сегодня стал последней каплей. Не в силах оставаться в его комнате ещё ни минуты, она спустилась по лестнице и прошла по непривычно тихим коридорам. Войдя в гостиную, Скарлетт быстро налила себе стакан воды, осушила его залпом и тут же выпила ещё один. Её взгляд скользнул к подносу с бутылками бренди и виски. Как бы сильно ни тянуло налить себе, Скарлетт удержалась. Да, она оплакивала своё несчастье — во многом сотворённое человеком, которого она почти не понимала, — но спиваться до беспамятства не собиралась. В Мариетте она привела себя в порядок; один-два вечерних бокала едва ли можно считать пороком. И всё же… как же сильно ей хотелось хотя бы глоток. Как только пройдут события ближайших дней, она позволит себе выпить. Скарлетт была уверена: сегодня один бокал превратится в два, три, а то и четыре. А сейчас она не могла позволить себе лишнего повода для слухов — особенно когда предстояло одной встретить на похоронах Мелли всю старую гвардию Атланты. К тому же ей нужна была ясная голова, чтобы обдумать свои дальнейшие шаги — пусть их и было немного. Ретт ясно дал понять, что не желает, чтобы она поехала за ним в Чарльстон… если только он действительно собирался именно туда. Она вполне допускала, что он мог солгать и отправиться в другое место. Нет, она не станет гнаться за ним. Это было бы бесполезно. Скарлетт могла и не отличаться особой проницательностью, но знала: сегодня он говорил правду. И всё же она поняла, что слишком долго думала лишь о себе. Что ж, она исполнит его желание — даже если это будет стоить ей того, чего она жаждала больше всего. План на случай его возвращения придётся придумать позже. Сегодня её мысли были спутаны, а чувства — в полном хаосе. Хорошо хоть, Ретт пообещал время от времени возвращаться, чтобы жители Атланты не распускали лишних слухов. Правда, Скарлетт не была уверена, что он действительно сдержит слово, — возможно, это была лишь уловка, чтобы заткнуть ей рот. Отсутствие Ретта на похоронах Мелли будет трудно объяснить, но достаточно будет сослаться на его свежую, не отпустившую скорбь по Бонни — и старые сплетницы оставят её в покое. Окинув взглядом тёмную гостиную, Скарлетт решила: когда Мелли будет предана земле и все дела улажены, она возьмёт Уэйда и Эллу и уедет в Тару. Перспектива провести время с Сьюлин и её детьми радости не вызывала, но Скарлетт надеялась, что красная земля Тары поможет вернуть ей силы. Прогулки по знакомым холмам, верхом или вдоль извилистой речки, очистят голову и, возможно, подскажут способ как вернуть Ретта. Одно было точно: она не могла оставаться в Атланте, где люди непременно заговорят о ней. Пребывание в Таре означало, что она могла избегать Эшли, что теперь казалось не менее важным, чем завоевать любовь Ретта. Скарлетт не хотела, чтобы сплетни и пересуды дошли до ушей Ретта, где бы он ни был. Если бы Ретт хоть на мгновение подумал, что она убежала к Эшли, Скарлетт была уверена, что он никогда не вернется. Конечно, оставалась её клятва Мелли, но Скарлетт надеялась, что сможет сдержать обещание, не подрывая при этом брак. Она могла так же легко заботиться о Бо находясь в Таре, как если бы была в городе. Возможно, Эшли можно было бы убедить отправить мальчика в деревню, чтобы отвлечь его от горя, которое неизбежно охватит дом Уилкс. Неужели она всерьез рассматривает возвращение в Тару, чтобы ждать следующего шага Ретта? Принимает ли она правильное решение? Теперь, когда Ретта рядом не было, друзей не осталось, а все, на кого она могла рассчитывать, ушли из её жизни, Скарлетт чувствовала себя потерянной. Некому было поговорить, некому дать совет. Мелли умерла, и, если честно, Скарлетт сомневалась, что та вообще дала бы ей внятный совет. Эшли был в трауре и к нему лучше не подходить. Сьюлин? Та использовала бы любую её слабость в своих целях. Мамушка ушла от неё — и это всё ещё жгло. Если бы родители были живы, они, пожалуй, не узнали бы в ней дочь и ужаснулись бы её выбору. Единственным человеком, который когда-либо давал ей действительно дельные советы, был Ретт — до их брака. Когда-то, во время войны и вскоре после, они были друзьями. Но с рожденим Эллы всё изменилось, и, став его женой, она уже не чувствовала между ними дружбы. Кто же у неё остался? Мысль о полной изоляции ударила её, словно холодная волна. С тех пор, как закончилась война, почти все тяготы легли на её плечи. Лишь её упорство позволило накормить семьи О’Хара и Уилксов в Таре. Её жертвы и смекалка помогли сохранить крышу над головой, когда пришлось платить непомерный налог. Если бы она тогда положилась на кого-то другого, их ждало бы голодное вымирание. Она вспомнила слова Ретта — дать ему возможность «бороться за неё». Но как она могла теперь позволить кому-то взять бразды правления в свои руки? Скарлетт не умела просить о помощи – сама мысль о том, чтобы отдать контроль над своей жизнью, была ей чужда. Она боялась, что любой, кому она доверит свои тяготы, потом бросит их ей в лицо. Показать слабость — в те времена это значило умереть с голоду в Таре. Так она привыкла держать удар в одиночку и решать всё сама. Значит, и сейчас решение придётся принимать одной. Это означало ещё и то, что придётся сосредоточиться на Уэйде и Элле, постараться найти хоть крошку счастья в детях, пока она ждёт возвращения Ретта. Оставалась ещё и лавка. А что ещё?.. Скарлетт остановилась. Что ещё, кроме лавки и детей, теперь составляло её жизнь? Она вспомнила упрёк Ретта в том, что она плохая мать. Да, в ней не было врождённой мягкости Мелли, но она старалась для Уэйда и Эллы. Разве её вина, что во время войны, будучи поглощена уходом за ранеными и светской жизнью, она не могла проводить с сыном больше времени? Мелли, тётя Питтипэт и даже дядюшка Питер взяли заботу о мальчике на себя. Вернувшись в Тару, она была занята выживанием всей семьи, включая больную Мелли и младенца Бо, — некогда было думать о сыне, кроме как о том, чтобы он был сыт. После замужества с Фрэнком все силы ушли на лавку и лесопилки. Выходя замуж за Ретта, когда Элле было всего два года, Скарлетт могла бы уделить детям больше внимания, но продолжала гнаться за прибылью. Мелли с радостью брала обоих детей к себе, а Ретт безраздельно владел Бонни — и ей почти не приходилось заботиться о младшей. Всё, что она делала после войны, было ради того, чтобы защитить детей и семью от будущих бед. И всё же внутри Скарлетт шевелилось неприятное чувство: она могла бы быть лучшей матерью… просто не знала как. С того самого дня, когда Мелли впервые взяла на руки плачущего младенца Уэйда, Скарлетт видела в её глазах тепло, которого у неё самой не было. Оно не пробудилось и с двумя другими детьми, и, похоже, уже не пробудится. Детям было проще с тётей или отчимом. Захотят ли Уэйд и Элла, чтобы мать была рядом, когда вырастут? Скарлетт поморщилась, представив, что бы сказал Ретт, если бы она призналась в той мимолётной, но чудовищной мысли: что, будь на месте Бонни в седле пони Элла… Как может мать желать смерти одному ребёнку вместо другого, пусть даже на секунду? Элла ведь не виновата, что она — дочь Фрэнка Кеннеди, а не Ретта. В какой же хаос она превратила в свою жизнь. В одном Скарлетт была твёрда уверена: замуж она больше не пойдёт. Три брака — и три неудачи. Более чем достаточно для одной женщины. Если уж быть честной, то и за Ретта она выходить не собиралась — всё произошло под влиянием выпивки, горя и его поцелуев. Теперь, оглядываясь назад, она понимала, что это было ошибкой. Нет, решила Скарлетт. Дети и лавка — вот и всё, что у неё останется. Не каждому дано быть счастливым. Война ясно показала это. Она вспомнила своих юных поклонников, которые так и не вернулись домой, и женщин, что их ждали. Вина за испорченную жизнь Сьюлин до сих пор тяжким грузом лежала на её сердце. А о том, сколькими способами она подвела Кэррин, Скарлетт и думать не хотела. Медленно перейдя в библиотеку, она подошла к своему письменному столу, за которым обычно по вечерам разбирала счета лавки. Достав лист бумаги, быстро написала на нём имя Порка. Остановилась: а умеет ли он читать? Утром первым делом она пошлёт его с запиской в гостиницу в Мариетте, где Присси осталась с детьми. Пусть та сразу везёт их в Тару. Скарлетт не хотела, чтобы Уэйд и Элла оказались здесь в день похорон своей любимой тёти. Они не поймут, а через несколько дней рассказать будет проще. Оставив записку на столике в прихожей, где Порк наверняка заметит её, когда станет запирать дом на ночь, Скарлетт поднялась по лестнице со стаканом воды. Тихо проскользнув в комнату Ретта, она зашла в его гардеробную в поисках ночного халата. Вернувшись к себе, положила его на изножье кровати и стала раздеваться. Без корсета это оказалось куда легче: накинув тонкую хлопковую ночную рубашку, она устроилась в просторной постели. Дом тихо скрипел и вздыхал вокруг неё, и вдруг Скарлетт осознала, что у неё есть ещё один путь. Она могла дождаться возвращения Ретта. Могла поехать за ним в Чарльстон. А могла просто решить, что сумеет прожить жизнь без Ретта Батлера. И лишь теперь, перебрав все варианты, она признала: в последнем было что-то притягательное. Будет ли этот день одним из тех, что врежутся в память навсегда? Некоторые воспоминания оставались в её голове особенно яркими — день, когда она впервые увидела Ретта на барбекю в Двенадцати Дубах, первый танец в его руках на благотворительном базаре в Атланте, их первый поцелуй на дороге к Таре, тот день, когда она выгнала его из своей постели, рождение Бонни, ночь, когда он понёс её вверх по лестнице после дня рождения Эшли. Станет ли и сегодняшний день таким же? Днём, когда она решила, что ей вовсе не обязательно оставаться женой Ретта Батлера. Решения ближе не стало, и Скарлетт лишь надеялась, что этой ночью сон всё же придёт, а кошмары обойдут стороной. И, впервые за долгое время, она действительно спала спокойно. Не было никаких кошмаров. Только сны о Ретте.

***

Скарлетт проснулась на следующее утро от щебета птиц за окном. Несколько мгновений она лежала, беззаботно прислушиваясь к этим звукам, пока в голову не хлынули воспоминания о вчерашнем дне. Обычно она любила вставать поздно, но сегодня нужно было многое успеть. Первым делом — отправиться в дом Мелани и предложить любую помощь в организации похорон. Ни Эшли, ни тётушка Питтипэт сейчас не были способны принимать нужные решения. Индия, разумеется, воспротивится, но Скарлетт было всё равно. Слишком поздно она поняла, какое место Мелли занимала в её жизни, и как сильно она любила свою невестку. Теперь Скарлетт сделает всё, что в её силах, чтобы Мелли получила достойные проводы — и чтобы помочь Бо и Эшли пережить эти трудные дни. Потянув руки над головой, она выгнула спину в долгом утреннем потягивании. Лёгкий укол в рёбрах напомнил о другой утрате — о ребёнке, которого она так и не родила. Скарлетт резко отогнала эти воспоминания. Наступил новый день — и она не позволит, чтобы свежая, ещё кровоточащая рана из прошлого вновь захлестнула её. Она сомневалась, что даже если проживёт до ста лет, всё равно сможет забыть о малыше, которого никогда не возьмёт на руки, и о мужчине, которого ей так и не позволили полюбить. Сбросив простыни, Скарлетт встала с кровати и, накинув халат Ретта, оставленный у изножья, подошла к окну. Вдыхая его ещё явственный запах, она невольно подумала: день за днём он будет становиться всё слабее, пока однажды не исчезнет вовсе. Прошло всего двенадцать часов с его ухода, а ей уже не хватало его присутствия в доме – звука голоса, смеха, разговоров о делах и детях. Даже его преувеличенные истории о молодости казались теперь дорогими. Не было ничего в Ретте, по чему бы она не скучала. Когда-то он был её лучшим другом — и именно того мужчину, который умел заставить её сердце биться быстрее, Скарлетт жаждала вернуть. Как такое возможно — за двенадцать часов пройти путь от желания уйти к тоске по нему? Проклятый Ретт Батлер! Скарлетт прогнала все мысли о Ретте, раздвигая занавески. Окинув взглядом небо, она поняла, что предстоит ещё один прекрасный день позднего лета. Небо было безупречно лазурным. Ни облачка не было видно, куда ни глянь. Стоя у окна, она ощутила, что всё вокруг выглядит ярче, чем она помнила это за долгие месяцы. Пение птиц звучало кристально ясно. Запах из кухни, возвещавший о завтраке, сводил с ума. Она впервые за несколько месяцев хорошо выспалась, и аппетит снова вернулся. Тишина в доме вдруг показалась странной. Слишком тихо. Смех и оживлённая возня, что привносила Бонни, исчезли. Стоило прислушаться — и можно было почти услышать звонкие детские голоса из детской. На самом деле, дом опустел в тот самый ясный летний день, когда не стало Бонни. Собираясь позвонить Присси, чтобы та помогла ей одеться, Скарлетт вспомнила, что девушка всё ещё в Мариетте с Уэйдом и Эллой. До похода к Мелли было рано, и она, запахнув халат поплотнее, решила не спешить с туалетом — всё равно в доме некому на неё смотреть. Утренние визитёры в дом на Персиковой улице давно не заглядывали. Выйдя в коридор, Скарлетт сразу ощутила что-то странное. Чувство, что в доме что-то изменилось, было настолько явственным, что она удивилась, как не заметила его раньше. Медленно, почти неслышно ступая, Скарлетт двинулась к лестнице, стараясь отогнать воспоминания, которые до сих пор поднимались в памяти при виде этих ступеней. Но, сойдя на первый этаж, она замерла не от видений о себе, лежащей внизу после падения, а от звуков голосов, доносившихся из столовой. Дверь была приоткрыта. Толкнув её кончиками пальцев, Скарлетт шумно выдохнула — и только тогда поняла, что всё это время задерживала дыхание. Что-то в столовой было… совсем не как обычно. Её муж вернулся. Ретт сидел на своём привычном месте во главе стола, откинувшись в кресле, руки свободно скрещены на груди. Он негромко говорил с Порком, но, заметив её, осёкся. Порк поспешно вышел, а Ретт повернулся к ней. — Доброе утро, Скарлетт. — Доброе утро, Ретт. — Надеюсь, ты хорошо спала этой ночью? — Да, спасибо, — ответила она, и вдруг, осознав свой домашний вид, сильнее запахнула халат. — Я сейчас поднимусь и переоденусь, прежде чем… — Скарлетт, в этом нет необходимости. К тому времени, как ты оденешься, завтрак остынет, — с усмешкой перебил Ретт, явно заметив, в чём она, и налил ей кофе. Впервые за очень долгое время они сели за стол друг напротив друга. Она и вспомнить не могла, когда в последний раз завтракала с мужем. Последние месяцы Ретт ел с детьми, до самой смерти Бонни. А уж после похорон… Скарлетт предпочла не думать, где он бывал по утрам. Сама она за это время редко спускалась к завтраку. Скарлетт молча сделала глоток кофе, пока Ретт снова углубился в газету. И даже обрадовалась, что он не ждал от неё разговора — слова застряли в горле, а сердце бешено колотилось. Лишь украдкой она бросала взгляды на мужа, но каждый раз, когда встречала его тёмный, испытующий взгляд поверх газеты, тут же отводила глаза. И всё же Скарлетт заметила: он выглядел измученным. С тех пор как умерла Бонни, его глаза потемнели, померкли, в них поселилась усталость. Это были глаза мертвеца — без искры, без привычной насмешки, только чёрная пустота. Его голос в их последнем разговоре звучал холодно и отстранённо. Красивое прежде тело обрюзгло от выпивки, и даже безупречный костюм, обычно сидевший на нём безукоризненно, теперь подчёркивал лишний вес, а не скрывал его. И всё-таки, даже в таком виде, Ретт оставался красивым мужчиной, способным одним взглядом сбить её дыхание. Сегодня, подумала Скарлетт, его глаза выглядели яснее, чем в последние недели. И в его голосе, когда он только что обратился к ней, не прозвучало ни тени отвращения или осуждения. Но почему он до сих пор в Атланте? Ведь прошлой ночью он сказал, что уезжает, и она нисколько не сомневалась в его словах. Скарлетт так увлеклась наблюдением за ним, что даже не заметила, как Ретт опустил газету и пристально смотрит на неё. Впрочем, даже заметив его взгляд, вряд ли смогла бы прочесть его мысли. В этот момент Ретту показалось, что его жена похудела. Он давно не смотрел на неё по-настоящему — ещё до смерти Бонни. Сегодня Скарлетт почти не притронулась к еде, и это само по себе было странно: обычно у неё был отменный аппетит. Он видел тени усталости под её глазами, тонкие линии у уголков рта. И задумался: мучили ли её ночью кошмары, преследовавшие почти весь их брак? Или, как и он, Скарлетт просто редко могла уснуть? Диван в номере Генри Гамильтона, где он ночевал, был неудобен, но дело было не в этом — за ночь он едва сомкнул глаза. Больше мешала не жесткость пружин, а мучительное чувство неопределённости. И всё же Скарлетт была красива. Красива, но изменившаяся. Казалось, будто она повзрослела за одну ночь. Многое пережила. И во многом — по его вине. К тому же жена явно была раздражена. — Удивляюсь, что ты завтракаешь не с той женщиной, раз уж ночевал не здесь, — сухо бросила Скарлетт, прерывая тишину. — Скарлетт, — коротко отозвался он. — Прошу прощения. Но жена, пусть даже будущая бывшая, имеет полное право поинтересоваться, где её муж провёл ночь — особенно после того, как вчера ты ясно дал понять, что уезжаешь. Пара мгновений — и они уже вернулись к привычной манере разговора: колкость, обида, сарказм. Скарлетт наблюдала, как Ретт сложил газету и положил её на стол. — Не то, чтобы это тебя касалось, но я провёл ночь в «Националь». Вернулся рано утром, чтобы никто в городе не мог сказать, будто я не ночевал дома, — резко ответил он. Его тон был отрезающий, и Скарлетт почувствовала себя маленькой девочкой. Стараясь сохранить достоинство, она поднялась из-за стола. Где-то в глубине возникло предчувствие, что день будет долгим. — Прошу прощение, но мне нужно одеться, прежде чем я отправлюсь к Уилксам помочь с подготовкой к похоронам Мелани. Думаю, они будут завтра или послезавтра. Она уже повернулась, но слова Ретта остановили её. — Скарлетт, подожди. — А с чего бы? — спросила Скарлетт, резко обернувшись к нему. Да, звучала она как ребёнок, но и вправду не понимала: почему он сидит за столом, что всё это значит — для неё и для их брака. — Потому что, прежде чем мы туда поедем, я хочу поговорить, — в голосе уверенного обычно мужчины сквозила странная неуверенность. — С тобой. — О чём? — Скарлетт, ты можешь перестать вести себя как ребёнок на пару минут? Без слов Скарлетт опустилась на место, сложив руки на коленях, ожидая, когда Ретт заговорит, — в точности так, как когда-то делала перед матерью или Мамушкой, если не соответствовала их строгим представлениям о том, какой должна быть леди. — Не хочу снова обсуждать вчерашнее. По крайней мере, пока, — он на мгновение запнулся. — Я останусь до похорон Мелани и надеялся, что мы сможем быть… вежливы друг с другом. — Зачем? — Чтобы нам обоим было проще, — предложил Ретт. Он уже жалел, что внял уговорам Генри Гамильтона: это было ошибкой в его обычно безупречном умении просчитывать шаги наперёд. — Нет, я спрашиваю: почему ты передумал? Не похоже было, что ты собираешься оставаться, чтобы проводить Мелани в последний путь. — Я передумал вчера вечером. Чувствую, что обязан это сделать. Она была хорошей подругой нам обоим, пусть это и не всегда было очевидно. И… я не хотел, чтобы тебе пришлось объяснять моё отсутствие… как ты их назвала? Ах да — «атлантским павам». Скарлетт всматривалась в его непроницаемое лицо и поняла: Ретт недоговаривает. Он скрывает правду. Этот человек всегда был для неё загадкой, и сколько бы она ни пыталась понять его, все попытки были тщетны. И её охватил гнев, когда она осознала — он вернулся не ради неё. А ради своей верности Мелани. — Мне не нужны твои одолжения, Ретт. — Скарлетт... — в его голосе прозвучало предупреждение, но она его проигнорировала. — Мне не нужна ни твоя жалость, ни твоя помощь, Ретт. — Я думал, ты… — он несколько секунд внимательно смотрел на неё. — Скарлетт, я спросил тебя вчера и спрошу снова: ты хочешь развода? — Если ты хочешь развода, Ретт, я всё равно не смогу тебя удержать. Но мне он не нужен. Люди в любом случае будут меня сторониться — замужем я или в разводе, так какая разница? Она не ответила прямо, но в душе её раздражало, что решения принимает только он. Останется он в браке или уйдёт, разведётся или нет — всё это зависело лишь от Ретта. Это было несправедливо. — Что бы ты ни решил, меня это устроит, Ретт. А теперь мне нужно поговорить с Порком. Хочу, чтобы он передал Присси: пусть везёт детей прямо в Тару. Я поеду к ним после похорон. — О детях… — начал он. — Что? — резко оборвала Скарлетт. — Я уже попросил Порка передать Присси, чтобы привезла детей домой сегодня. Они должны быть здесь на похоронах. По крайней мере, Уэйд должен, — спокойно пояснил Ретт. Иногда разговаривать с Скарлетт было похоже на то, как он говорил с Эллой. — Чёрт возьми, Ретт! Это мои дети, и я решаю, что для них лучше. Они слишком малы, чтобы понять… — Уэйд уже становится мужчиной, Скарлетт. Ты пожалеешь, если он узнает, что ты не позволила ему проститься с тётей. Он был к ней привязан, — перебил Ретт, стараясь, чтобы в голосе не прозвучало лишнего. — Похороны — не место для ребёнка, — возразила Скарлетт. Как он смеет явиться и начинать принимать решения за неё и её детей? — Он уже не ребёнок, Скарлетт. — Ладно, — выдохнула она, не желая больше спорить. — Но ты поможешь мне объяснить ему, что случилось с Мелли. Я не уверена, что смогу сделать это сама. — Я займусь этим. — Хорошо, — коротко бросила Скарлетт, боясь сказать что-то ещё. — Я пойду оденусь, потом отправлюсь к Уилксам. — Поедем вместе, Скарлетт. Я допью кофе, пока ты будешь собираться, — сказал Ретт, сделав глоток уже остывшего напитка. — Ладно. Скарлетт выдохнула только тогда, когда дошла до подножия лестницы. Она понятия не имела, что это было и что изменило решение Ретта, но для неё это ничего не меняло. Во всём их разговоре было что-то неестественное. Слишком уж вежливо, почти учтиво. Скарлетт не понимала этого — и не доверяла.