Бессмертная любовь | A Deathless Love

Во время войны главное здание ордена, к которому принадлежала Кэррин, как и многие дома и строения в Чарльстоне, было разрушено. Компенсация от Конгресса позволила сестрам приобрести новое здание, чтобы вновь открыть приют и школу, столь необходимые в городе, всё ещё не оправившемся от потрясений. Скарлетт стояла у красивого трёхэтажного дома из серого камня, держа за руку Эллу, которая никак не могла усидеть на месте. В стороне, сдержанно наблюдая за попытками матери справиться с младшей сестрой, стоял Уэйд. Девочка вертелась и дёргалась, и Скарлетт была уже на грани, готовая крикнуть на дочь. Ей и без того хватало того, что тёти настояли сопровождать её с детьми в гости к Кэррин — или, как теперь её звали, сестре Мэри Джозеф, с тех пор как она почти семь лет назад оказалась в этом монастыре. Всё ещё утомлённая дорогой и не до конца уверенная в своём решении остаться в Чарльстоне — на что её с утра уговорил Ретт, — Скарлетт куда охотнее провела бы день в постели, чем отправилась по первому зову тётушек, которые с самого раннего утра ждали её у дома на Бэттери. Евлалия и Полин прислали записку, что рассчитывают на её визит к Кэррин в их компании. Хотя в глубине души это было последним, чего ей хотелось, Скарлетт надеялась, что по дороге представится случай расспросить их о некоем Филиппе и матери. Прошлой ночью она долго не могла уснуть — мысли о Ретте, который спал на полу у её постели, перемежались попытками вспомнить, откуда же она слышала это имя — Филипп. Но память упорно молчала. Хотя Кэррин жила в Чарльстоне уже много лет, Скарлетт с удивлением узнала от тётушек, что сестра до сих пор официально не приняла обет. Да, она жила вместе с другими сёстрами и годами изучала церковное право, но Кэррин лишь недавно дала первые монашеские клятвы. Тем не менее, она активно участвовала в жизни ордена, а для Кэррин это, прежде всего, значило работу в школе, которую сестры открыли вновь. Дом был отделён от улицы кирпично-железным забором. Осматриваясь, Скарлетт заметила сад, где, как ей казалось, росли апельсиновые деревья. Узорные клумбы и фигурно подстриженные кусты придавали месту особое очарование. Входную дверь обрамляли белые колонны. Когда та распахнулась, Скарлетт повернула голову и едва узнала молодую женщину, вышедшую на крыльцо. — Скарлетт! — воскликнула Кэррин, поспешно спускаясь по дорожке к воротам. Скарлетт распахнула калитку и шагнула к сестре. Почти семь лет они не виделись. Она помнила ту застенчивую и замкнутую восемнадцатилетнюю девушку, которая так и не оправилась от гибели своего поклонника. Брент — бывший ухажёр самой Скарлетт, ещё до её свадьбы с Чарльзом Гамильтоном, — погиб под Геттисбергом, как и многие юноши округа, и Кэррин эта потеря сломила окончательно. Скарлетт вспоминала, как на похоронах отца Уилл настоял, чтобы Кэррин позволили уйти в монастырь в Чарльстоне — и чтобы сама Скарлетт не чинила ей препятствий. Тогда ей казалось, что Уилл попросит руки Кэррин, но вместо этого он женился на их другой сестре, Сьюлин, чтобы остаться в Таре, ставшей его домом. Уилл оказался прав: смерть Брента разбила сердце Кэррин. Смерть Чарльза Гамильтона для Скарлетт была лишь досадной помехой — своего первого мужа она не любила, а значит, утрата её не сломила. И откровенность Уилла её не шокировала. В конце концов, Уилл был, пожалуй, единственным человеком, кто никогда ей не лгал. Это всегда располагало Скарлетт к нему, как и его преданность восстановлению Тары, в чём они были единодушны. Среди всех сестёр О’Хара Кэррин была самой набожной. Скарлетт до сих пор коробило, что она использовала свою долю Тары в качестве приданого, чтобы уйти в монастырь. Должен был быть способ вернуть её. Скарлетт поклялась вернуться к этому позже. Возможно, Ретт придумает, как. Молодая женщина, чьи объятия она ощущала сейчас, уже не была той хрупкой, мечтательной девушкой, какой она была до войны. Если Скарлетт в юности отличалась упрямством и избалованностью, то Кэррин всегда была доброй и покладистой. И теперь эти черты стали ещё заметнее. Элла спряталась за юбки матери, когда её представили тёте. Сестры обменялись коротким обеспокоенным взглядом, когда Кэррин попыталась заговорить с Уэйдом. Мальчику было три или четыре года, когда он видел тётю в последний раз — сразу после того, как Скарлетт вышла замуж за Фрэнка Кеннеди и переехала в Атланту. К её облегчению, Кэррин без слов уловила, в чём дело. Тёти встретили младшую племянницу тёплыми объятиями, после чего Кэррин пригласила всех пройти в сад. Скарлетт знала — с младшей сестрой рядом ей будет проще выдержать общество Евлалии и Полин. — Скарлетт, я так рада, что ты наконец приехала! У меня для тебя чудесный сюрприз, — оживлённо сказала Кэррин, беря Эллу за руку и ведя всех к скамейке в тени раскидистого фруктового дерева. — Ты должна кое с кем познакомиться. Под деревом стоял священник, поразительно похожий на молодого Джералда О’Хара. — Скарлетт, познакомься, это отец Шон О’Хара, — широко улыбнулась Кэррин, пока священник протягивал руку. — Вы, должно быть, Кэти Скарлетт. Сестра Мэри Джозеф так много о вас рассказывала, что мне кажется, будто мы уже знакомы, — сказал отец О'хара с искренней, широкой улыбкой. Его акцент был странным, но приятным сочетанием саваннского выговора и ирландских интонаций, которые Скарлетт слышала с детства. — Вы вылитый папа! — воскликнула Скарлетт. — Отец Шон — один из внуков дяди Джеймса, Скарлетт, — с воодушевлением пояснила Кэррин. — Как поживают дяди? — спросила Скарлетт. В детстве она бывала у Джеймса и Эндрю вместе с отцом. Именно к ним двадцатиоднолетний Джералд бежал из Ирландии. Оба дяди, вспоминала Скарлетт, были преуспевающими торговцами в Саванне. Именно они помогли отцу с обустройством Тары после того, как он выиграл имение в карты. По рассказам Джералда, на кону тогда оказалась немалая сумма, принадлежащая его братьям. К счастью, удача была на его стороне: он получил в своё распоряжение и землю, и деньги, которые братья ему доверили. С их помощью он наконец смог превратить Тару в процветающую плантацию. — Увы, оба наших дяди уже упокоились, Скарлетт, — сказал отец Шон, внимательно её рассматривая. — Дядя Эндрю ушёл всего несколько месяцев назад. Скарлетт не знала, что ответить. Она почувствовала укол вины за то, что после войны так и не навестила дядей и кузенов в Саванне. Джералд был бы в ужасе, узнай он, что дочь даже не слышала о смерти своих родственников. Почему никто не сообщил ей? Скарлетт наблюдала, как кузен и сестра беседовали с Эллой. Уэйд держался в стороне, но внимательно следил за происходящим. Когда Кэррин похлопала по пустому месту на каменной скамейке, он сел рядом, продолжая слушать. Может, Кэррин сумеет найти к нему подход, подумала Скарлетт. Судя по всему, она и отец Шон были в хороших отношениях, и Скарлетт надеялась, что за эту встречу успеет и с сестрой сблизиться, и нового родственника получше узнать. Убедившись, что дети в отдалении и не слышат их, она повернулась к тётушкам, которые уже устроились за чаем. — Тётя Евлалия, тётя Полин, кто такой этот Филипп, о котором вчера вечером говорил Роберт? — спросила Скарлетт как бы невзначай, делая глоток чая. — Бедная Элеонора, — покачала головой тётя Полина с явным неодобрением. — Её сыновья славятся ужасной репутацией, а Роберт ещё и женился на этой невежественной особе... — Но зачем же он стал бы распускать такие слухи о маме, если только… — Скарлетт, мы не желаем обсуждать это, — решительно заявила тётя Евлалия, ставя чашку на блюдце. — Скажем лишь, что Филипп был негодяем, и наш отец никогда бы не позволил Эллен выйти за него. Тебе незачем этим интересоваться. — Но, тётушка, я же просто хочу… — Нет, Скарлетт, — перебила её тётя Полин. — Моя сестра абсолютно права. Мы ещё поговорим с Элеонорой о возмутительном поведении Роберта, но на этом разговор окончен. Обе тётушки тут же повернулись друг к другу, принявшись обсуждать недостатки поданного чая и пирожных. Скарлетт поняла: добиться от них большего невозможно. Придётся искать ответы в другом месте. Хотя, к своему удивлению, Скарлетт получила удовольствие от общения с сестрой и кузеном, к тому моменту, как она вернулась в дом Батлеров в тот же день, она вновь вспомнила, насколько невыносимы бывают её тётушки. Весь день они находили повод критиковать — не только её, но и Уэйда с Эллой. Когда визит к Кэррин завершился, Скарлетт едва дождалась момента распрощаться с ними. В следующий раз, решила она, приедет к сестре только с детьми, оставив тётушек дома. К разгадке тайны Филиппа Скарлетт так и не приблизилась.

***

Хотя она и подумывала ненадолго уехать из Чарльстона после скандального инцидента с братом и невесткой Ретта, со временем Скарлетт стала получать всё больше удовольствия от этой передышки вдали от Атланты. Дома она не могла бы сделать и шага, не услышав упоминаний о Мелани, что каждый раз обостряло боль утраты. В Чарльстоне же соболезнования звучали лишь в начале разговора, а потом тема менялась. И это становилось для неё настоящим облегчением. К счастью для Скарлетт, среди родни Ретта нашлась одна, кто ей даже приглянулся. Вскоре после неудачного чаепития Розмари, поглощённая хлопотами по подготовке к свадьбе, сама обратилась к невестке, настаивая, чтобы та помогла ей принять несколько важных решений. Розмари также стала звать Скарлетт на свои дневные визиты к подругам и тайно призналась, что считает жену Роберта скучной сплетницей, возомнившей себя выше всех. Элизабет происходила из старинной семьи Чарльстона и постоянно напоминала об этом каждому встречному. Казалось, она не понимала, что теперь принадлежит к клану Батлеров, чьи связи с городом не менее давние и прочные. А ещё, шёпотом добавила Розмари, вокруг её отца ходят непристойные слухи о махинациях во время войны… Но, имея в виду старшего брата, Розмари благоразумно не развивала тему. Помимо еженедельного воскресного ужина, Роберт с женой редко появлялись в доме на Бэттери, чему Скарлетт была искренне рада. Она и представить не могла, что смогла бы выдерживать более частые встречи с этой парой. Среди прочего Розмари призналась, что Роберт до сих пор зол из-за того, что Ретт смог купить этот дом для неё и Элеоноры, а он — нет. Роберт женился на Элизабет во время войны, после долгой помолвки, и, хотя его тесть был весьма состоятельным человеком и подарил зятю просторный дом для семьи, тот не решился просить денег, чтобы лучше обеспечить мать. В итоге героем в глазах семьи оказался Ретт. Скарлетт также узнала, что её свекровь явно выделяет Ретта, своего первенца, тогда как покойный тесть благоволил младшему сыну. Все эти сведения она отложила про себя — любопытно было узнать хоть что-то о тайнах семьи Батлер, хотя в целом это её не слишком занимало. Гордыня деверя быстро не забывалась, но Скарлетт умела отодвигать это в сторону: её дни были заполнены утренними вылазками на рынок с Элеонорой или Розмари, прогулками по набережной, чаепитиями в обществе подруг Розмари и другими приятными отвлечениями. Лишь на седьмой день рождения Эллы Скарлетт пришлось провести с Робертом и его женой более продолжительное время. Узнав о празднике, Розмари настояла, чтобы были приглашены дети Роберта — пусть поиграют, пока взрослые беседуют. Для Эллы приготовили подарки, торт и особый ужин, который должен был приготовить повар Батлеров, служивший семье долгие годы. В тот же день Скарлетт познакомилась с одной из самых значимых женщин в жизни Ретта — его мамушкой. — Скарлетт, кошечка моя, хочу тебя кое с кем познакомить, — объявил Ретт, беря её под руку и уводя из гостиной в холл, где молодая семья Роберта уже собиралась пройти в детскую. — Это Мамушка. — Мамушка? Ты ведь не имеешь в виду… — Да, мэм, я помогала растить мистера Ретта. Сейчас помогаю с детьми мистера Роберта. — Она посмотрела на Скарлетт с любопытством и добавила: — Я также заботилась о вашей дочери Бонни, когда она была здесь. Мне очень жаль вашу девочку, миссис Ретт. У Ретта была мамушка? Скарлетт с трудом могла вообразить его ребёнком — и ещё труднее было представить его с нянькой. Больше всего её поразило, насколько эта женщина не походила на её собственную Мамушку. Всё в ней было иначе, чем она ожидала. Прежде всего, Мамушка Батлеров была ненамного старше самого Ретта — лет на пятнадцать, не больше. Значит, она была совсем молода, когда появился первый ребёнок в семье Батлер. Скарлетт также отметила осанку женщины — О, но вы совсем не похожи на мамушку, — вырвалось у Скарлетт, и лишь поняв, как неуместно это прозвучало, она смутилась. Смех Ретта наполнил холл. — Не верь ей, дорогая. Мамушка была ещё та… — Тише, мистер Ретт! Не смей дурно говорить о своей мамушке. То, что ты теперь взрослый, с женой и семьёй — наконец-то, — не значит, что я не могу тебя проучить. — Повернувшись к Скарлетт, она доверительно добавила: — Вы скоро сами узнаете, что этот мальчик всегда умел найти себе неприятности. — Мамушка, как вы могли такое сказать… — Ретт попытался изобразить обиду, но три женщины, стоявшие рядом и знавшие его лучше всех, прекрасно понимали: он наслаждается вниманием. — Помнишь, как твой отец взъярился, когда узнал, что ты учишь мамушку читать? — глаза женщины лукаво блеснули при воспоминании. — Читать? — удивилась Скарлетт. На Таре никто из рабов читать не умел. — Конечно, — подтвердила Элеонора. — Мой сын решил: раз уж учиться приходится ему, то и мамушка обязана. — Это было утомительно, дружок, — пояснил Ретт, — и я хотел, чтобы кто-то разделил со мной эту муку. — Однако вы были хорошим учителем, мистер Ретт, — улыбнулась мамушка, глядя на него с мягкой теплотой. Наблюдая за их поддразниваниями, Скарлетт сразу поняла: вот она, женщина, вырастившая Ретта. В ней было и задорное лукавство, и гордость, но вместе с тем — утончённость в осанке и манерах. Скарлетт решила, что, как и её собственная мамушка, мамушка Ретта вряд ли была той покорной и безропотной, какими представляли себе нянек другие семьи. — Надеюсь, у твоих детей всё хорошо, мамушка? — искренне поинтересовался Ретт. — Да, сэр. Все живы-здоровы. У меня вот недавно ещё один внук родился, — с гордостью сообщила она. Дети? Внуки? Скарлетт и подумать не могла, были ли у её собственной мамушки когда-нибудь свои дети… Была ли она замужем? — Ладно, пойду в детскую. С нетерпением жду, миссис Ретт, встречи с вашими детьми, — она повернулась к Ретту. — Мистер Ретт, перед тем как я поднимусь, скажу вам одну вещь, и вы уж слушайте внимательно. — Да, мамушка. Скарлетт старалась сдержать улыбку: серьёзное выражение лица мужа едва скрывало его знаменитую усмешку. Мамушка метнула на Скарлетт быстрый взгляд, а затем снова уставилась на Ретта, прищурив глаза: — Не хочу больше слышать, чтобы ты звал жену «дружок». Она твоя жена, а не собака и не лошадь. Скарлетт заметила, как Ретт замер в изумлении, глядя вслед своей мамушке, поднявшейся по лестнице, даже не обернувшись. Элеонора прошла мимо мужа и жены, неловко стоявших в холле: — Давно пора было кому-то тебе это сказать, Ретт.

***

Женщины вернулись в гостиную, где с увлечением обсуждали свадебные приготовления Розмари. Элла и Уэйд тем временем были наверху, в детской, вместе с тремя детьми Роберта. Джону, которому недавно исполнилось десять, Джулии — шесть, а малыш Дэниел появился на свет всего несколько месяцев назад. Скарлетт вспомнила, что, когда умерла Бонни, Элизабет была на сносях, и именно это помешало Роберту и его жене приехать в Атланту. Розмари, никогда прежде с ней не встречавшаяся, тоже осталась тогда дома по просьбе сестры. — Раз уж вы с Реттом приехали в Чарльстон, вам обязательно нужно остаться до бала Святой Цецилии, — объявила Розмари, бросив на старшего брата многозначительный взгляд. — А когда он? — спросила Скарлетт. Она помнила лишь смутные разговоры об этом в Атланте: её собственный «дебют» прошёл куда менее официально, и внимания к таким событиям она почти не уделяла. — После Нового года. До войны было три бала, — мечтательно вздохнула Розмари, — теперь только один, но всё равно — это самое чудесное событие… — Ты хотела сказать — патриархальное и ограничительное, дорогая сестра, — протянул Ретт, входя в комнату и поднося к губам сигару. — Ретт! — возмутилась Элеонора, покачав головой. — Прости, мама, но давай не будем строить иллюзий. А как это ещё назвать? Если бы не отец, или твой отец, ни ты, ни Розмари никогда бы не вышли в свет. — Скарлетт, не слушайте своего мужа, — вмешалась Розмари. — Мой брат всегда преувеличивает. — Я никогда в жизни не приукрашивал правду, — с самым невинным видом возразил Ретт, игнорируя недоверчивый взгляд жены, и сел рядом с ней. — Святая Цецилия — закрытый, элитарный клуб. — Брат отчасти прав, — признала Розмари, повернувшись к Скарлетт. — Всё очень приватно, Скарлетт. Каждый год выбирают небольшую группу дебютанток, но о том, что происходит в самом обществе, много не рассказывают. Когда я выходила, нас было около двадцати девушек. Верно, мама? — Всего двадцать? — спросила Скарлетт. — Это общество с очень строгим отбором, — пояснила Розмари. — И с удобной возможностью игнорировать тех чарльстонцев, кого даже не рассматривают как кандидатов, — вставил Ретт, делая вид, что скучает, хотя Скарлетт прекрасно знала, что это не так. Её муж явно наслаждается пикировкой с сестрой. — Ох, Ретт, ты слишком серьёзен. — Розмари вздохнула и вновь обратилась к Скарлетт: — Членство строго ограничено, туда принимают только лучшие семьи города… — Достаточно жить в доме на Бэттери или на Легар-стрит, да ходить в «правильную» церковь — и ты уже в списке, Розмари. Тебе ли не знать. — Ох, Ретт! — раздражённо отозвалась сестра. — У этих девиц просто богатые отцы. Всё, что делает это общество, — сеет зависть у тех, чьи отцы не члены клуба. По мне, Святая Цецилия — всего лишь способ мужчин держать под контролем своих дочерей, жён и всё общество, — поддел Ретт свою сестру. — А мы себя не даём контролировать, так что замолчи, — отрезала Элеонора. — Здесь дело в хорошем воспитании, Ретт, и ты это знаешь. Если мужчина не джентльмен, его никогда не примут. Слышала, в некоторых городах можно «купить» членство, но не в Чарльстоне. Жена Роберта, до этого тихо слушавшая, поставила чашку и повернулась к Ретту: — По-моему, Ретт, вас просто задевает, что у вас нет дочерей, которые смогут… — Простите? — перебил Ретт, и Скарлетт мгновенно ощутила, как напрягся его голос. — Когда придёт время, если Элла захочет, она будет выбрана дебютанткой, Элизабет. — Она вам не родная дочь, Ретт. И я сомневаюсь, что двери Гиберион-холла для вас откроются, — с вызовом усмехнулась Элизабет. Скарлетт поразило самообладание Ретта. Если бы не боязнь обидеть свекровь, она бы вскочила и отвесила этой женщине пощёчину. Она и не заметила, как рука Ретта, лежащая на её коленях, мягко удержала её. — Элла — моя дочь, — заявил Ретт, прищурившись, глядя на невестку. — Если позволите, я проверю, как там дети. Скарлетт осталась сидеть, а его сестра и мать Ретта обменялись смущёнными взглядами, пока её муж спокойно вышел из комнаты. Ретт извинился и вышел из гостиной, проходя мимо кабинета, где сидели Роберт и жених Розмари, покуривая сигары и обсуждая политику. Оба мужчины уже прикладывались к бокалам, но сам Ретт по-прежнему воздерживался. Скучая от услышанного у дверей разговора, он поднялся наверх. Останься он в гостиной хоть на минуту дольше, наверняка сказал бы своей невестке что-нибудь обидное. Эта женщина была сущей стервой. Подходя к коридору, ведущему к детской, он увидел Эллу, безутешно рыдавшую у двери. Он поспешил к девочке и заключил её в объятия. Элла обвила его шею худенькими ручками и уткнулась лицом в его шею. Его охватил прилив нежности, когда он почувствовал, как крепко она к нему прижалась. Он попытался отогнать воспоминания о Бонни, так же обхватывавшей его в разгар одного из своих знаменитых капризов. Элла, в отличие от младшей сестры, быстро поняла, что вспышками эмоций внимания не заслужишь, и потому почти никогда не плакала. Это было на неё совсем не похоже. — Что случилось, Элла? Ты ушиблась? Что-то случилось, милая? — мягко спросил Ретт, тем же тоном, каким когда-то уговаривал Бонни. Сквозь рыдания она не могла ответить, да и внятных слов Ретт бы всё равно не разобрал. Он поднял девочку на руки и понёс по коридору в комнату, которую делил со Скарлетт. Посадив её на колени, он стал вполголоса рассказывать короткие истории — вряд ли она их слушала, но постепенно слёзы утихли. Когда она, всхлипывая, вытерла лицо и высморкалась в его платок, он повернул её к себе: — Ну что, моя прекрасная именинница, скажи, почему же ты встречаешь свой особенный день со слезами? Подарки от мамы и меня тебе не понравились? Днём Элла была вне себя от восторга: восхищённо рассматривала чудесную куклу от Розмари и Элеоноры и роскошный кукольный дом, который подарили ей родители. Были ещё книги, конфеты и целый набор нарядов для куклы. Девочка металась от одной игрушки к другой, не зная, за что взяться, и казалась совершенно ошеломлённой таким изобилием. Элла кивнула, но промолчала, плотно сжав губы. — Значит, дело не в подарках? Так почему же ты так расстроена? — снова спросил Ретт, убирая с её лица выбившуюся прядь. Девочка потянулась сунуть в рот палец, но Ретт мягко остановил её. В эту секунду она была так похожа на Бонни, что Ретта кольнуло тревожное чувство. — Джон был злой со мной, — наконец призналась Элла, всхлипывая и глотая воздух. Не привыкшая к компании других детей, кроме брата, кузена Бо и до недавнего времени Бонни, она почти не имела опыта общения со сверстниками. — Правда? Расскажи мне, что случилось, — мягко попросил Ретт, вновь удержав Эллу, чтобы она не тянулась большим пальцем к губам. — Он сказал, что я не могу называть тебя папой, — выпалила Элла, взглянув на него глазами, в которых смешались Скарлетт и Бонни. Сердце Ретта болезненно сжалось. Элла всегда звала его «дядя Ретт», как и Уэйд. Ему это было ненавистно, но он никогда не принуждал их звать его иначе. Когда родилась Бонни, он понял, как бы его ранило, услышь он, что любимая малышка зовёт «папой» кого-то ещё. С того момента, как Бонни начала лепетать «папа», Элла время от времени за ней повторяла. Никому об этом не говоря, Ретт ликовал и тайно надеялся, что вскоре и Уэйд последует примеру сестры. Но после смерти Бонни Элла больше не ошибалась. Послышался лёгкий шорох, и, подняв голову, он увидел Уэйда, стоявшего в дверях и слушавшего разговор. — Элла, милая, я знаю, что я тебе не… — Ретт запнулся. Как объяснить всё это семилетнему ребёнку? Он был для неё единственным отцом, какого она знала. Фрэнк погиб до её первого дня рождения, и она не могла помнить человека, который её зачал. Когда Скарлетт узнала о Уэйде, Чарли, скорее всего, уже был мёртв. Ни один из детей не помнил никого, кроме Ретта. — Элла, знаешь что? — Что? — всхлипнула она. — Мне будет очень приятно, если ты будешь звать меня папой. Ретт знал, что временами и Уэйду, и Элле казалось, будто он больше любит Бонни, но он любил обоих — и Уэйда, и Эллу — с той самой минуты, как впервые держал их на руках: сначала потому, что они были детьми Скарлетт, а вскоре — потому что они стали его собственными. Было настоящим благословением, что он не был рядом, когда Скарлетт носила Уэйда. А когда Скарлетт была беременна Эллой, он едва держался в здравом уме. Во время поездок с ней на мельницы и обратно Ретт впервые осознал, насколько серьёзно ошибся. Элла должна была быть его дочерью, и она была бы, если бы он не отверг Скарлетт в тюрьме. Ему следовало было свернуть горы, чтобы найти налоги для Тары, но вместо этого он отверг Скарлетт из-за гнева — и с тех пор каждый день сожалел об этом. Если бы он понял всю глубину своих чувств, возможно, Уэйд тоже стал бы его сыном. Элла уткнулась лицом ему в грудь, и Ретт перевёл взгляд на Уэйда: — И ты, сынок. Когда будешь готов. Ретт посмотрел в большие карие глаза Уэйда и вспомнил Мелли. Мальчик был ещё младенцем, когда начал навещать Скарлетт после базара. Ретта поразило, наблюдая за Уэйдом и Эллой, что сын Скарлетт, его собственный сын, ему не доверял. И если быть честным с самим собой, он проводил слишком мало времени ни с одним из детей сразу после рождения Бонни. Ретт задумался, не связано ли молчание Уэйда так же сильно с гибелью Мелли, как и с его собственным обращением с мальчиком. Пренебрежение своими пасынками было одной из его самых больших ошибок. Его равнодушие к ним после смерти Бонни тяжело давило на него. Хуже всего было то, что, когда Бонни умерла, он даже не подумал о том, чтобы остаться с Скарлетт ради Уэйда и Эллы. Ретт признавал: ради собственного ребёнка он вынес бы и брак без любви только ради своего собственного ребёнка, но не сделал такого же шага ради своих пасынков. Но правда заключалась в том, что Уэйд его пугал. Ретт вспоминал, каким мальчиком был сам и как его отец пытался его воспитать. Отец Ретта был совершенно непригоден для воспитания детей. Он был жестким и непримиримым, предъявлял нереалистичные требования к старшему сыну. Он требовал совершенства и не терпел ни малейшего отклонения от своих ожиданий. Ретт держался от Уэйда на расстоянии, и, хотя он критиковал Скарлетт за то, что позволила Мелани воспитывать сына, он сам тоже нес часть вины. Ретт так боялся стать похожим на своего отца, но Уэйд был совсем не такой, и метод невмешательства успокаивал его тревоги. Теперь он видел, что двое детей, стоявших перед ним, заплатили цену за его страхи. Ретт лишь мельком задумывался о том, что его отказ от Скарлетт может значить для детей, если он уйдет? Что станет с Уэйдом и Эллой? Маленькая девочка могла вырасти невредимой, но Уэйд был слишком взрослым, чтобы забыть. Он представлял себе, как мальчик вырастает в молодого человека, одержимого тем, чтобы брать на себя чужие обязанности и пытаться защищать мать и сестру, если он разведется со Скарлетт. Мальчик слишком многое потерял в своей жизни. Ретт надеялся, что однажды Уэйд сможет ему доверять. Убедившись, что дети снова устроились в детской, он спустился вниз, решив держать себя в руках — не только с Элизабет, но и с её отпрысками. Племянник Джон был ещё ребёнком, но в свои десять уже становился похож на отца, и его поведение с Эллой было тому доказательством. И это не сулило ничего хорошего. На лестнице он столкнулся с сестрой, словно ждавшей его. — Я ведь ещё не успела тебе сказать, но она мне нравится, Ретт, — прошептала Розмари. — Скарлетт? — уточнил Ретт, уже зная ответ. — Конечно, Скарлетт, — улыбнулась Розмари, игриво хлопнув его по руке. — Она особенная. В чём-то так напоминает тебя. — Только не вздумай полюбить её больше, чем любишь меня, моя дорогая сестрица, — с нарочитой обидой сказал Ретт. — Слишком поздно, — поддразнила Розмари. — Она живая, дерзкая и бесстрашная, Ретт. — Ты ранишь меня, Розмари. — Переживёшь, — усмехнулась та. — А её дети чудо как хороши. Особенно твоя — ваша — маленькая девочка. — Да, и мне остаётся только поблагодарить тебя за то, что ты баловала её всё это время. И не думай, что я этого не заметил, — с теплом в голосе добавил Ретт. — Чего я не могу понять, Ретт, так это почему ты всё это время прятал от нас Скарлетт? Вы ведь женаты уже сколько? — Это долгая история, Розмари, — признался Ретт. — Уверена, что так и есть. Но я рада, что ты здесь и что привёл её с детьми. Я никогда не понимала, почему… — Розмари осеклась, заметив, как его глаза опасно сверкнули, предвкушая её следующий вопрос. — Ты скучаешь по ней, Ретт? — Не начинай, Розмари, — предупредил Ретт. — Скучаешь? — настаивала его сестра. Ретт тяжело вздохнул: — Каждый божий день. — Всё ещё так же больно? — Порой даже сильнее, но сегодня… — он вспомнил, как несколько минут назад держал в объятиях Эллу, — не так сильно.

***

Неприязнь Скарлетт к грубым словам Элизабет была слегка сглажена тем, что Розмари приложила все усилия, чтобы сделать день рождения Эллы особенным. На столе чудесным образом оказались все любимые блюда дочери: курица, обжаренная на сковороде, пюре и кукурузный хлеб. Лишь горошек вызвал у девочки явное отвращение. Скарлетт оценила, что Розмари настояла на том, чтобы Элла и Уэйд обедали за одним столом со взрослыми, ведь день был особый. Дети Роберта обедали в детской. Элеонора выглядела недовольной. Скарлетт, окинув взглядом всех присутствующих, поняла, что не помнит, когда в последний раз обедала в такой напряжённой атмосфере. Розмари изо всех сил старалась сгладить неловкость, вызванную Элизабет, но Ретт, казалось, был слишком погружён в собственные мысли и в любую секунду был готов наброситься на брата или невестку. Скарлетт только и мечтала, чтобы этот день скорее закончился, и уже продумывала, как бы свести к минимуму общение с Робертом и Элизабет в оставшееся время визита. — Элла, милая, доешь овощи, иначе не будет торта, — напомнила Скарлетт дочери, которая уже начала гонять по тарелке ненавистный горошек. — Мамочка, я не люблю горошек, — запричитала Элла. — Элла, дорогая, я помню, что Ретт тоже не любил овощи, когда был маленьким, — вмешалась Элеонора, наклонившись к девочке почти заговорщицки. Её голос смягчился: — Каждый раз это превращалось в настоящую битву. Он заворачивал овощи в салфетку, прятал в карманы и даже под стол — лишь бы не есть. — Ничего подобного, — возмутился Ретт с притворным негодованием. — Замолчи, Ретт, — строго осадила его мать. — А ты теперь их любишь, папа? — спросила Элла, впервые произнеся это слово, не заметив, как её мать вздрогнула, и не обратив внимания, что Ретт мягко накрыл её руку своей. Поняв, какой ответ она ждёт, Ретт сказал: — Очень люблю, Элла. Думаю, отчасти потому, что во время войны мне их не хватало. — А почему ты их не ел на войне? — с подозрением глядя на горошек, спросила Элла. — Видишь ли, Элла, на корабле свежие овощи достать было непросто, — ответил Ретт, улыбнувшись своей падчерице. Элла поднесла вилку к носу и принюхалась к враждебному овощу. — Мамочка, а можно, когда я вырасту, я буду плавать на корабле, как папа? — спросила она, глядя на мать. — Элла, девушки не ходят в море, — сказала Скарлетт своей дочери. — Но я хочу, чтобы плавать на корабле, как папа, и тогда не придётся есть овощи, — заявила Элла и довольно улыбнулась, когда взрослые за столом ответили на это смущённым смехом. — Элла, дорогая, в честь твоего дня рождения, думаю, если ты сделаешь ещё два кусочка, мама разрешит тебе торт, — вмешалась Розмари, и девочка нехотя отправила в рот два горошка. Когда со стола убрали посуду, Скарлетт увидела, как вносят красивый торт на одной из подставок Элеоноры. Следом появился второй торт, и оба поставили перед Эллой. — Два торта? Мама, это не слишком ли? — удивился Ретт. — Я не заказывала два торта, Ретт, — недоумённо ответила Элеонора. — Это я, — вмешалась Элизабет. — Я подумала, что можно один торт для Эллы, а другой — для Бонни. У родителей моих друзей есть… Договорить она не успела. Громкий скрип отодвигаемого стула заставил всех повернуть головы к Ретту, который уже стоял. Лицо его было мрачным и опасным. — Глупая ты женщина! Ты в своём уме? — процедил Ретт сквозь зубы. — Ретт! — ахнула Элеонора, поражённая его вспышкой. — Ретт, — предостерёг его брат, — это моя жена, ты её только что оскорбил. Не удостоив никого взглядом, Ретт вышел из комнаты, а через несколько секунд Скарлетт услышала, как с грохотом захлопнулась входная дверь, и долго ещё ощущала напряжение в воздухе после его ухода.