Бессмертная любовь | A Deathless Love

Элеонору Батлер можно было считать одной из счастливиц: в свои шестьдесят два года она ни разу не хоронила ребёнка. Она и представить не могла боль человека, опускающего в холодную землю плоть от своей плоти. Как вообще можно выжить, пережив столь противоестественную утрату? Многие её подруги хоронили младенцев, родившихся мёртвыми, или хилых детей, которых болезнь забирала слишком рано. Слишком много женщин из её круга прощались с сыновьями, павшими за Правое Дело. Снаружи они могли казаться спокойными, но Элеонора знала: многие из них так и не оправились от своей потери. Её собственного сына судьба забирала у неё однажды, когда муж изгнал Ретта из их дома в Чарльстоне, вычеркнув его имя даже из семейной Библии. Прошли годы, но запрет на встречи с первенцем оставался в силе. И всё же Элеонора всегда знала — он жив. А значит, у неё есть шанс: однажды она снова сможет обнять его, поговорить, просто побыть рядом. Если бы он умер, тело или разум подсказали бы ей об этом. Матери всегда знают. Нет, ей ещё не приходилось хоронить ребёнка, и именно поэтому Элеонора не всегда знала, как вести себя в ситуации, что возникла несколько месяцев назад, когда она оказалась в Атланте. Но сегодняшний эпизод в её собственной столовой лишь подтвердил: между сыном и невесткой всё ещё далеко не в порядке. Четырьмя месяцами ранее, получив страшную телеграмму от миссис Мелани Уилкс, Элеонора приехала в дом Ретта на Персиковой улице и не имела ни малейшего представления, что её ждёт. Скарлетт она видела лишь однажды — мимолётно, ещё до войны, когда семнадцатилетняя девушка гостила у своих тёток. До их следующей встречи прошло больше десяти лет, и за это время слухи о Скарлетт, что доходили до Элеоноры, никак не располагали к ней. Увиденное тогда поразило Элеонору и огорчило одновременно. Ретт был безутешен и отказался её видеть. Скарлетт же после трагедии заперлась в своей комнате. В разгар горя, когда Ретт не согласился хоронить свою единственную дочь, Скарлетт в ярости назвала его убийцей. Элеонора полагала, что её невестка не верила в это всерьёз. Она не знала Скарлетт близко, но могла предположить: говорила не она, а её боль. Иного объяснения просто не было. Очевидно, в доме на Персиковой улице никто не знал, как преодолеть пропасть между супругами. Мамушка, знавшая и любившая Скарлетт с рождения, места себе не находила. Элеонора боялась, что в своём горе они с сыном просто уничтожат друг друга. Даже миссис Уилкс, близкая подруга Скарлетт, не знала, как помочь. Она лишь упомянула, что отношения и без того были напряжёнными после болезни Скарлетт два года назад. Что это была за болезнь, Элеонора могла только догадываться — но и об этом до неё уже доходили слухи. Элеонора вспоминала, как сидела тогда в библиотеке в компании Сьюлин, сестры Скарлетт, и мисс Питтипэт, не зная, куда себя деть. Облегчение Элеонора испытала только тогда, когда миссис Уилкс сообщила: Ретт согласился похоронить Бонни. После службы ей хотелось подойти к ним обоим, но она так и не решилась. И просто смотрела, как они уходят каждый в свою комнату, оставляя дом в тяжёлой тишине. Элеоноре и самой было стыдно признаться себе в этом, но в тот день она никогда ещё не радовалась так, как в тот момент, когда, наконец, уехала из того дома после похорон внучки. Она понимала, что Ретт, скорее всего, снова отвергнет её помощь. Хоть он мог и отрицать это, Элеонора знала — он до сих пор зол и обижен за то, что она когда-то не встала на его сторону. Последний раз, глядя в глаза Ретта, Элеонора видела там юношу на пороге взрослой жизни. Несмотря на всё, что он видел и пережил до изгнания, в нём тогда ещё жила некая невинность. Там была надежда, уверенность, доверие. Для неё Ретт всё ещё оставался тем самым мальчиком, которого она держала на руках, читала сказки на ночь и наставляла быть осмотрительным с отцом. Годы спустя, при новой встрече, от этой невинности не осталось и следа. Её место заняли жёсткость и прищур — взгляд человека, прошедшего сквозь трудности. Элеонора знала немногое о том, что было в его жизни после ухода из дома, но одного взгляда хватило, чтобы понять: беды его не щадили. Впечатлительный, вспыльчивый мальчишка вырос в мужчину, доверяющего лишь немногим и привыкшего к жестокости и обману. Наверное, на каждом шагу его подстерегала опасность, и всё же он выжил. За глубиной его глаз таилась непонятная ей искорка. Её маленький мальчик исчез — перед ней стоял дьявольски красивый, самоуверенный мужчина, от которого исходила опасность. А теперь в его глазах не было ни огня, ни жизни. Да, смерть Бонни принесла свою боль, но это был уже взгляд человека, почти утратившего веру в будущее. С тех пор, как Ретт приехал в Чарльстон с семьёй, Элеонора старалась скрывать своё потрясение: перед ней уже не было того избалованного, защищённого и любимого мальчика. Во время войны Ретт то появлялся в её жизни, то исчезал, а после свадьбы со Скарлетт навестил её лишь однажды — с Бонни. Тогда в Атланте она чувствовала себя беспомощной, но теперь не могла допустить той же ошибки. Если Элеонора хочет помочь сыну и его жене, нужно докопаться до истины. Эти двое слишком быстро катились к пропасти. Ретт с ней разговаривать не станет, но, возможно, Скарлетт удастся открыть ей душу. Элеоноре Батлер придётся забыть о гордости — и научить тому же своего сына и Скарлетт. Роберт с Элизабет и детьми уже давно уехали домой. Поведение младшего сына и его жены для Элеоноры оставалось загадкой: неприязнь к Ретту казалась ей необъяснимой. Жених Розмари, Джеймс, был первым, кто поспешил уйти, а сама Розмари поднялась к себе, сославшись на свадебные хлопоты. Ярость Ретта была такой, что Элеонора не помнила, чтобы видела его в подобном состоянии раньше. Дом быстро опустел — никто не хотел попасть под удар гнева Ретта. — Уэйд и Элла уже спят, Скарлетт, — сказала Элеонора, войдя в гостиную, где Скарлетт сидела в одиночестве. Элеонора внимательно вгляделась в лицо невестки, ища хотя бы тень чувства. До неё уже дошли отвратительные слова сына о том, что его жена — ужасная мать. За все эти годы она слышала множество слухов — порой слишком нелепых, чтобы в них поверить — от «доброжелательных» леди Чарльстона или же от тёток Скарлетт. И хотя Евлалия и Полин были её близкими подругами, в беспристрастности, когда речь заходила о племяннице, на них рассчитывать не приходилось. Скарлетт, сидевшая в кресле у окна, повернула голову на звук голоса. — Спасибо, мисс Элеонора, — рассеянно отозвалась Скарлетт, но при этом едва заметно улыбнулась. — Скарлетт, пожалуйста, зови меня «мама». — Элеонора опустилась в кресло рядом с невесткой и, глубоко вздохнув, продолжила: — С Реттом всегда было непросто разговаривать, ещё с детства. Скарлетт взглянула на неё. — Значит, он не изменился, — её голос был лишён эмоций. — После Бонни ничего не стало лучше? — спросила Элеонора, хотя ответ и так был ей ясен. Это было не столько вопросом, сколько утверждением. — Нет. — В какой-то мере в этом есть и моя вина, Скарлетт. И я должна извиниться. Ретт никогда не умел делиться своими чувствами. Я наблюдаю за ним с того момента, как вы приехали, и вижу: между вами что-то не так. Скарлетт посмотрела на женщину рядом и вдруг остро ощутила, как ей не хватает собственной матери. Эллин, Скарлетт была уверена, смогла бы хотя бы часть её страхов развеять или подсказать, как поступить, чтобы всё наладить. Но можно ли довериться Элеоноре? Ведь Ретт — её сын. Как же ей хотелось выговориться… Желание сбросить эту ношу было почти невыносимым. — Боюсь, что Ретт уже не вернётся в этот дом, — призналась Скарлетт, вглядываясь в глаза свекрови, пытаясь прочитать в них хоть намёк на понимание. — Он вернётся… — Я не уверена, мама. С тех пор как мы познакомились, он всегда уходил. Во время войны он исчезал на месяцы, обычно после ссоры или недоразумения, и я никогда не знала, вернётся ли он вообще и когда. — Скарлетт колебалась, решая, что можно сказать. Но искренняя тревога, которую она увидела в глазах Элеоноры, разрушила её решимость держать всё в себе. — В ночь, когда умерла моя золовка, Ретт сказал, что наш брак окончен, и что он уходит. — Но ведь он остался. — Да. И я до сих пор не понимаю, почему он вернулся. — Думаю, потому что он любит тебя, Скарлетт, — мягко сказала Элеонора. — Любит? — Конечно. Почему же ещё он женился бы на тебе? — спросила Элеонора. — Потому что иначе не мог бы обладать мною, — прошептала Скарлетт. — По крайней мере, так он сам сказал. Я и не подозревала, что он любит меня, вплоть до недавнего времени. Элеонора посмотрела на Скарлетт, не в силах скрыть своего изумления. — Ни на секунду в это не верю. Скарлетт вздохнула. — Ретт никогда не говорил, что любит меня, не прибавив к этому оскорбления. Элеонора пристально вгляделась в лицо невестки. — А ты его любишь? — Теперь да. Но очень долго я не могла понять, что чувствую. Думала, что… — Влюблена в другого, — закончила за неё Элеонора. — Откуда вы знаете? Ретт вам сказал? Теперь уже Элеонора вздохнула. — Нет, Скарлетт. Когда дело касается моего сына, люди всегда спешат меня «просветить». Я слышала, будто у тебя роман с деловым партнёром… неким мистером Уилксом? — Романа никогда не было, — запнулась Скарлетт. — Я думала, что влюблена в Эшли Уилкса, но теперь знаю, что нет. Он был другом детства, и только недавно я поняла: кроме тёплой дружбы к нему ничего не испытываю. Вы должны поверить, что я его не люблю. — Верю тебе, Скарлетт. Но думаю, мой сын этого не знал. — Ретт знал. С самого первого дня, как мы встретились, — призналась Скарлетт. — Я просто считала, что ему это безразлично, особенно если он не любит меня. Никогда не думала, что он в меня влюблён. Значит, её сын был уверен, что его жена любит другого… Тогда все прочие, даже самые возмутительные слухи о Ретте могли оказаться правдой. — И он наказал тебя за то, что ты его не любишь, хотя сам не был честен в своих чувствах, — тихо сказала Элеонора и призналась: — Похоже на моего сына. А раз ты любила другого, он убедил себя, что имеет право искать утешения на стороне. Скарлетт неуверенно кивнула. После смерти Бонни, когда Элеонора впервые приехала в Атланту, никто не мог толком сказать, где её сын. Мягко говоря, она была потрясена, узнав, что Ретт провёл первые дни после гибели дочери в доме городской куртизанки. Но теперь её уже ничто не могло удивить. — Вы должны поверить, что между мной и Эшли никогда ничего не было, — почти умоляюще произнесла Скарлетт, крепко сжав ладонь Элеоноры в своей. — Но я всё равно причинила Ретту боль. — Давайте договоримся так: вы оба причинили боль друг другу. И это не отменяет того, что вы оба были неверны. Эмоциональная измена, Скарлетт, не лучше физической. Скарлетт отвела взгляд, сгорая от стыда за свои поступки. — Теперь я это понимаю. — И всё же думаю: будь мой сын честнее, всё могло бы сложиться иначе. — Может, он считал, что я сама должна догадаться. Он говорил, что сделал всё, чтобы показать, что чувствует. — Всё, кроме того, чтобы прямо сказать об этом, — Элеонора покачала головой, поражаясь запутанности этой истории. — Зная моего сына, не ошибусь, если скажу: он возненавидел этого Эшли и вымещал злость на вас. Скарлетт молчала. — Почти так же, как он когда-то винил бедную девушку, хотя виноват был его отец, который от него отрёкся, — добавила Элеонора, внезапно понимая сына так, как не понимала прежде. И ведь он до сих пор наказывает и меня за решения своего отца. Устав душой и телом, Элеонора призналась себе: да, она тоже подвела сына. Её вина была настоящей — ведь она тогда не сказала и слова, чтобы изменить мнение покойного мужа. Скарлетт призналась, что любит Ретта… но есть ли у них ещё шанс всё исправить? — Я была так счастлива, когда Ретт привёз сюда вашу девочку. — Он отнял её у меня, — вдруг вырвалось у Скарлетт. — Ретт? — Произошёл неприятный инцидент… с Эшли. Ретт воспринял это ужасно. Он забрал Бонни и уехал. Я даже не знала, куда, — призналась она. Оставался только один способ спасти этот брак… но, возможно, уже слишком поздно. — Скарлетт, мне следовало сказать вам это ещё в Атланте, но я тогда решила, что это не моё дело. Вам нужно заставить Ретта поговорить с вами. — Он не станет. — Следующие слова дались Скарлетт труднее всего, и она ещё никому их не говорила: — Он сказал, что не любит меня. Что его любовь ко мне износилась. — Скарлетт, не говорите глупостей, — строго одёрнула её Элеонора. — И не повторяйте прежних ошибок. — Простите? — Мой сын вас любит. — Но он сказал… — Мой сын превосходный лжец, Скарлетт. — Я наговорила ему столько жестокого после смерти Бонни… Может, мне просто лучше вернуться в Атланту, — пробормотала Скарлетт. — Моя дорогая, я понимаю, вы горюете, вы только что похоронили свою любимую девочку. Но кто-то должен сделать первый шаг. Мой сын любит вас, но не умеет справляться со своим горем. И в нём есть упрямство, которое мешает признать, что он ошибался. Не будьте такой же упрямой, как Ретт, — умоляла Элеонора. — Потом пожалеете. — Я назвала его убийцей… — Я знаю, что вы это не всерьёз, Скарлетт. Это говорила ваша боль. Эти слова нельзя взять назад, но можно заменить их поступками. — Элеонора накрыла ладонь Скарлетт своей — непривычный для неё жест — и чуть сжала её. — Я могу только догадываться, как вам одиноко, страшно и горько. Я не смогу подобрать слов, чтобы всё это отнять. А мой сын оттолкнёт вас, если позволите. Но, боюсь, только он сможет понять часть того, что вы сейчас чувствуете. Потянитесь к нему, пока не поздно. — Ретт меня не любит, — повторила Скарлетт. — Он любил Бонни… — Исправьте всё, Скарлетт, пока не поздно и время не сделало это невозможным. Завтра извиниться будет труднее, а послезавтра — ещё труднее. — Элеонора придвинулась ближе к невестке. — Бонни этого бы не хотела. Скарлетт подумала о своей маленькой красавице — яркой, шумной, обворожительной. О том, как Бонни любила обоих родителей, и как, даже уехав с отцом, скучала по матери. Скарлетт хотелось поступить правильно ради ребёнка, которого она любила больше всех своих детей. — Ретт поначалу будет держать вас на расстоянии, но вы нужны друг другу, — продолжила Элеонора. — Ни мне, ни кому-то ещё — а именно друг другу, чтобы пройти через это. Только не мне, подумала Элеонора. Она знала: Ретт по-своему заботится о ней, но уже ничто не исправит то, что случилось, когда она встала на сторону мужа, поддержав его в требовании женить Ретта на той глупой девчонке. Тогда она разрушила их отношения безвозвратно. — Скарлетт, расскажите мне всё, — тихо попросила Элеоноар. Она не защитила сына тогда, и даже теперь, спустя годы, расплачивалась за свой выбор. Это и будет её покаянием — выслушать до конца женщину, ради которой он когда-то пошёл наперекор всему. Скарлетт выговаривалась, изливая подробности, из-за которых, возможно, она по ночам не смыкала глаз. И Элеонор было трудно примирить в воображении рассказ о жестоком, мстительном муже с образом своего старшего сына. То, что Ретт мог так обращаться с женщиной — и не с кем-нибудь, а с собственной женой, матерью своей дочери, — потрясло её до глубины души. Ретт был сыном своего отца, но даже покойный муж не был таким беспощадным, каким стал их сын. Элеонора почти не верила, что он и Скарлетт смогут преодолеть это. И не была уверена, хочет ли, чтобы они смогли. Она видела чувства Ретта к Скарлетт такими, какие они были: глубокая, разрушительная любовь мужчины, который понятия не имеет, как её выразить. То, что её сын за двенадцать лет ухаживания и брака так и не сказал жене, что любит её, казалось немыслимым. Он прятал своё сердце — и закрыл его именно в тот момент, когда она была готова признаться в своей любви. Ни её сын, ни Скарлетт не были невинны, и Элеонора понимала: им обоим будет очень трудно, если вообще возможно, когда-нибудь доверять друг другу полностью. Слухи о военных подвигах сына ходили повсюду. В её кругу хватало людей, которые никогда не простят ему ошибок. Те же самые «благочестивые» леди, что умели жалить завуалированными упрёками. История о том, как её сын ночами гостил в комнате самой известной куртизанки города, в то время как его жена, на глазах у общества, тянулась к женатому компаньону, шокировала Элеонору, когда она размышляла об этом наедине. Ей никогда не говорили об этом прямо, но обрывки разговоров, явно рассчитанные на её уши, доходили до неё. И всё же она не подарила им удовольствия увидеть её реакцию. Лишь молча скорбела. Бывали моменты, когда Элеонора готова была обрушиться и на сына, и на его жену — кричать, обвинять в глупости. Но она помнила и другое: во время войны он порой выглядел по-настоящему счастливым — и только позже она поняла, что причина тому сидит сейчас рядом. Сын и невестка были слишком похожи. И Элеоноре было больно осознавать, сколько раны они нанесли друг другу. Скарлетт была слепа к любви Ретта, а он был слишком напуган, чтобы опустить щит. Они оба были дураками, но сказать им это сейчас было бы бесполезно. И всё же она надеялась, что ошибается… и что они всё-таки найдут дорогу друг к другу.

***

Ночь была непроглядно тёмной, когда Ретт наконец вернулся в тихий дом на Бэттери. Единственным звуком было мягкое плескание волн о каменную стену перед домом. Часами он бродил по улицам, сворачивая то туда, то сюда, не замедляя шага и нигде не останавливаясь. Если продолжать идти, это, возможно, удержит его от какой-нибудь глупости. Он намеренно держался подальше от квартала красных фонарей Чарльстона, зная, что пара бутылок виски и несколько часов с парой продажных женщин лишь на короткое время заглушат жгучую боль. Напоминание о смерти Бонни, брошенное ему в лицо, да ещё в такой форме, было словно пощёчина. Ретт не мог до конца понять, что именно побудило его золовку на столь злой выпад, но не переставал гадать, не подтолкнул ли её к этому муж. Мужчины из семьи Батлер ненавидели друг друга с той самой минуты, как Ретт вновь появился в жизни Элеоноры Батлер. При более трезвом размышлении у Ретта не оставалось сомнений: за этим стоял Роберт. А вот откровенная враждебность Элизабет Батлер к Скарлетт была для него загадкой. Лишь когда мрак его гнева и отчаяния чуть рассеялся, и он был уверен, что в доме уже все спят — в том числе и жена, — он направился обратно к матери. Идти было больше некуда. Но, подойдя к двери их с Скарлетт комнаты, он не ожидал увидеть, что она приоткрыта, а в проёме — силуэт Скарлетт в кресле. Дверь тихо скрипнула, и Скарлетт поднялась, направляясь к нему. Ретт вскинул руку, будто предупреждая, чтобы она остановилась, но, хоть Скарлетт и замерла на миг, всё же пошла дальше. — Я волновалась, Ретт. Где ты был? — Гулял. Скарлетт сузила глаза. — Шесть часов? Ретт пожал плечами, едва сдерживая желание снова уйти — прочь от комнаты и вопросов жены. В ту ночь, когда умерла Мелани, он не должен был слушать Генри Гамильтона: надо было бросить Атланту и свою жалкую жизнь без оглядки. — Ретт, нам нужно… — Скарлетт, я не хочу сейчас об этом говорить, — отрезал он и повернулся к открытому окну. Скарлетт глубоко вздохнула, глядя на его широкую спину. На миг она застыла в нерешительности, но всё же заставила себя медленно подойти ближе. Ретт стоял, как высеченный из камня. Его тело было напряжено — то ли от боли, то ли от холодного равнодушия. Скарлетт и сама не знала, что из этого хуже. Она знала одно: нужно сделать хоть что-то неожиданное, чтобы потом не жалеть всю жизнь. Подойдя вплотную, она остановилась прямо за ним. Ретт был выше её, и её макушка лишь доставала ему до плеч. Становясь как можно ближе, Скарлетт медленно обвила руками его крупную фигуру. Когда её ладони коснулись его бёдер и сомкнулись на талии, она почувствовала, как он едва заметно дёрнулся, но не остановилась. Уложив предплечья на его крепкий живот, она переплела пальцы и потянулась к нему, прижимаясь так, чтобы между ними не осталось ни малейшего расстояния. Почувствовав, как её грудь касается его спины, Скарлетт повернула голову и прижалась щекой к его рубашке. Она вдохнула глубоко, впитывая знакомый запах. Ни малейшего следа чужих духов — и за это она была безмерно благодарна: это был её главный страх с того момента, как он ушёл, хлопнув дверью. Страх, что Ретт либо вернётся пахнущим другой женщиной… либо не вернётся вовсе. Скарлетт крепче обняла его, желая и утешить, и сама почувствовать связь с ним. Сегодня ей как никогда нужна была его сила и надёжность. В ухо ритмично отдавался стук его сердца, и Скарлетт закрыла глаза, стараясь синхронизировать своё дыхание с его. Когда её вдохи и выдохи начали совпадать с его, она почувствовала, как напряжённые мышцы его спины чуть-чуть расслабились. Руки Ретта уже не были сжаты в кулаки. К её удивлению, он поднял их и положил поверх её ладоней. Она ощутила, как он осторожно размыкает её пальцы — но не отталкивает их, а переплетает их со своими. Скарлетт думала лишь о том, как гармонично совпадают их движения и как приятно чувствовать его ответ. Сквозь плотную ткань рубашки она чувствовала жар его тела и лёгкую дрожь мышц, будто он сам боролся за то, чтобы успокоиться. Под подушечками её пальцев его кожа была чуть шершавой, и это напомнило ей, как он впервые взял её за руку… и ту ночь, когда его пальцы переплелись с её, когда он занимался с ней любовью. Сегодня, если это возможно, Скарлетт хотела, чтобы прикосновения сказали за неё то, что она так и не сумела произнести за все годы брака. Прижав лоб к его спине, она коснулась её губами сквозь тонкую ткань. Ей хотелось, чтобы этот миг длился вечно. Это был её долг перед ним. После всех обидных слов и холодности ей оставалось лишь тело, чтобы доказать: он ей нужен, она его не винит… она его любит. Их близость, когда они просто стояли посреди комнаты, казалась глубже, чем в постели за долгое время. Скарлетт вспомнила, как последний раз лежала с ним обнажённая, переплетя свои гладкие ноги с его, чуть более шероховатыми. Вспомнила, как её пальцы скользили по его коже. Но сейчас всё было иначе. В постели Ретт всегда вёл, направляя их к привычной развязке. Сейчас же они оба были уязвимы и стояли на краю перемен. — Ретт, я не хотела… Не хотела тогда говорить ни слова. В ту ночь. Когда умерла Бонни, — её голос едва слышно дрогнул. — Я ни в чём тебя не виню. — Это я убил её, — выдавил Ретт, и она почувствовала, как дрогнуло его тело в её объятиях. — Нет, не ты, — Скарлетт изо всех сил старалась держать голос ровным. — Ты любил её. — Господи, Скарлетт… Я убил свою девочку, — рыдания сотрясали плечи Ретта, и Скарлетт лишь крепче прижалась к нему. — Нашу девочку. И нет, не убил. Она была упрямой, решительной… — Как ты можешь вообще находиться рядом со мной? Я сам не могу себя выносить. — Я не представляю, как могла бы быть где-то ещё, Ретт. Мне нужно держать тебя. И мне нужно, чтобы ты держал меня. Я устала от этой борьбы между нами. — Ей было всё равно, слышит ли он дрожь паники в её голосе. — Почему? — Потому что она была наша. Мы вместе её создали. И даже если ты мне не веришь, мы любили её вместе. — Я не могу дышать, Скарлетт. Я хочу умереть. Это больно… будто кто-то сжимает сердце и не отпускает. Я хочу, чтобы всё кончилось, — хрипел Ретт сквозь слёзы. — Мы опустили нашу девочку в холодную, чёрную землю… и оставили её там. Ты же знаешь, она не любила темноту. Я бы хотел быть с ней. Господи, как же я её любил… — Дыши для меня, Ретт. Позволь мне любить тебя. Люби меня… — Не знаю, смогу ли. Не отпускай меня, Скарлетт, — умолял Ретт, его голос был уже не голосом сильного мужчины, каким она его всегда считала, а потерявшегося мальчишки. Я никогда тебя не отпущу, Ретт, — подумала Скарлетт, но не смогла вымолвить ни слова. Вместо этого почувствовала, как он сжал её руки, поднял их к губам и поцеловал ладони. — Давай я помогу тебе лечь, — предложила Скарлетт. — Не хочу отпускать, — сказал Ретт, крепче сжимая руку. — Это всего на пару минут. Скарлетт почувствовала, как неохотно Ретт разжал объятия. Освободившиеся ладони она мягко положила ему на бёдра — то ли чтобы удержать равновесие, то ли чтобы успокоить его. Скарлетт тихо прошла к двери, чтобы закрыть её. Она слышала, как он переступил с ноги на ногу, повернувшись к ней. Её затылком жёг его взгляд. Взявшись за ручку, она другой рукой подтолкнула тяжёлое полотно, и с мягким щелчком дверь закрылась. Повернув ключ, она медленно развернулась. Прислонившись плечом к двери, подняла взгляд на Ретта… и замерла. Его глаза — чёрные, пустые, без малейшего огонька. Мёртвые. Но, возможно, когда-нибудь они оживут. И вдруг она подумала: не видит ли он сейчас то же самое в её глазах? Взгляд Ретта был полон страха и неуверенности. Скарлетт пошла к нему, не отводя взгляда. Ей нужно было, чтобы он держал её, чтобы она ощущала тепло его кожи. Вес его ладони на своём бедре. Запах его тела. Если у них и остался хоть какой-нибудь шанс, то первый шаг должна была сделать она. — Не разрушай меня, Скарлетт, — тихо попросил Ретт, и на миг Скарлетт замерла. Ничего не сказав, Скарлетт медленно потянулась к галстуку у него на шее. Она нервничала — ей никогда не доводилось раздевать Ретта. Развязав узел, стянула галстук, позволив ткани соскользнуть вниз. Ретт взял его у неё, и она продолжила. Её пальцы дрожали, когда она стала расстёгивать пуговицу за пуговицей на его рубашке, медленно, словно боялась спугнуть момент. Расстегнув последнюю, вытащила полы рубашки из брюк и потянулась к его плечам, чтобы стянуть ткань вниз по обнажённым рукам. Под ладонями ощущалась гладкая кожа живота и мягкие завитки тёмных волос. Ей вдруг захотелось коснуться его губами, но она лишь аккуратно положила рубашку и галстук на ближайший стул. — Сядь, — приказала Скарлетт. Когда Ретт сел на край кровати, Скарлетт сняла с него ботинки и носки, оставив их рядом, и, опершись о его сильные бёдра, выпрямилась. — Встань. Ретт поднялся, не говоря ни слова и не сводя с неё взгляда. Она потянулась к пуговицам на его брюках, остановившись на поясе. В этот момент она поняла: он доверяет ей. И ещё — он наконец позволяет ей заботиться о нём. Расстегнув две пуговицы, она стянула брюки с его бёдер, медленно проводя ладонями вниз, сохраняя контакт с кожей, пока ткань не соскользнула к полу. Ретт поочерёдно поднял ноги, освобождаясь от штанин. Скарлетт взяла его за руку и повела к кровати. Вместе они откинули одеяло, и она скользнула под прохладные простыни. Ретт задул свечи и лёг рядом. Они так давно не делили одну постель. Скарлетт переместилась ближе к центру и, лёжа на боку, следила за ним в полумраке. Он лежал напротив, и она ощущала его взгляд. — Обними меня, Ретт. — Я не понимаю, чего ты хочешь, — в его голосе звучала потерянность. — Хочу лишь, чтобы ты держал меня этой ночью. Ретт не двинулся ближе, и Скарлетт сама придвинулась, пока не оказалась в его руках. Он перевернулся на спину, и она, прижимаясь к нему, обвила его ногу своей. Сжав его за талию, уткнулась головой в грудь. — Мне нужно, чтобы ты знал: я не имела в виду то, что сказала тогда, — прошептала Скарлетт в темноте. Он молчал, и она крепче прижалась к нему. — Я хочу, чтобы мы говорили о ней, Скарлетт. Я не хочу забывать её. — Я не хочу говорить о ней ни с кем, кроме тебя, — призналась Скарлетт. — Ни Мелли, ни Мамушка, ни твоя сестра не знают, что значит — видеть, как умирает твой ребёнок. Я устала от соболезнований и вопросов, нужна ли мне помощь. Я не выношу, когда на меня смотрят с жалостью. Они не могут дать мне то, что нужно, — призналась она. — Это можешь только ты. Она потеряла обоих родителей с разницей в несколько лет — мать из-за болезни, отца в той страшной аварии, что так напоминала гибель Бонни. Тогда ей казалось, что нет боли хуже. Особенно тяжело далась смерть Эллин: так много осталось несказанного… Она не была рядом и в момент смерти отца, а в последние годы он и вовсе едва узнавал её. Но смерть Бонни оказалась куда тяжелее. Всё случилось не так, как должно было. Все её надежды и мечты о дочери рухнули в один миг. Бонни никогда не станет королевой бала, не влюбится в красивого молодого человека, не сыграет пышную свадьбу и не родит детей. Джералд О’Хара, один из самых сильных мужчин, которых она знала, пал, когда потерял жену. Его горе разрушило его. Скарлетт не могла позволить, чтобы то же случилось с ней и Реттом. Значит, оставался лишь один путь — смотреть вперёд. — Стоит мне закрыть глаза… и я вижу, как она забирается ко мне на колени. Я почти чувствую её маленькие ручки на своей шее. Если постараюсь, могу даже уловить её запах… и вижу, как она сидит у тебя на коленях, тащит еду с твоей тарелки. — Скарлетт разрыдалась и уткнулась лицом в его грудь. Боль накатывала волнами, одна за другой. — Ретт, я больше не могу… Всё, что мне снится — она на этом проклятом пони. И каждый раз в конце я не успеваю её спасти. Я её мать и я не смогла её спасти. Скарлетт почувствовала, как он чуть сильнее обнял её, и сейчас этого было достаточно. Просто быть рядом, в одном пространстве. Знать, что он здесь, рядом, — уже приносило утешение. — Перед отъездом из Атланты я зашёл в детскую. Вся её одежда на месте. Все игрушки ждут, когда она придёт и будет с ними играть. Но она уже никогда не придёт. Неужели это всё, что от нас остаётся, Скарлетт, когда нас больше нет? — спросил Ретт. — Я чувствую себя беспомощным, Скарлетт. — Ретт говорил медленно, с усилием, и Скарлетт поняла: муж теряет битву, которую вёл долгие годы, — битву за то, чтобы скрывать от неё правду. — Я чувствую себя виноватым. Ты винишь меня. Моя мать винит меня. Мамушка винит. Все винят меня в том, что случилось. — Я не виню тебя, Ретт. — Винишь. — Я никогда не должна была говорить тебе те слова, Ретт. Это была не твоя вина. Я просто злилась, срывалась на тебе… из-за боли, отчаяния. И… мне всегда казалось, что ты не слушал ничего из того, что я говорила о Бонни, — призналась Скарлетт, боясь, что эти слова разрушат близость между ними. — Скарлетт, виноват я больше всех. И как я поступил? В тот день мне надо было что-то сделать, и застрелить лошадь показалось на миг удовлетворением… пока я не понял, что это ничего не изменило. Бонни всё равно не вернуть. Я пошёл к Белль, но и она не могла сказать или сделать что-то, что вернёт её. И когда я сидел в тёмной комнате с Бонни… мне казалось, стены сжимаются. Когда ты вошла, мне захотелось сделать тебе так же больно, как ты делала мне годами. Я сказал слова, которые не смогу забрать обратно. Я знал, что раню тебя… и всё же набросился на мать своей девочки. Всё, что во мне осталось после её смерти, — это стыд. Скарлетт приподнялась на локтях и посмотрела на него, и это было как увидеть его впервые. Увидеть — и понять, что она любит этого мужчину. Что любила его ещё со времён войны. Что он действительно любил Бонни… и значит, должен любить и её. Разве можно любить Бонни и не любить её мать? Это было невозможно. Она хотела облегчить его боль. Не могла больше смотреть на его страдания. Всё это было слишком трагично и бессмысленно. — Мой отец был прав, — продолжил Ретт, и Скарлетт поняла: пока он не выговорится, не будет покоя. — Перед тем как выгнать меня, он сказал, что я ничтожество. Что всё, что я делаю, — неправильно. Что я эгоист и безответственный. Он был прав. — Нет, не был, Ретт. — Был, Скарлетт, — резко бросил Ретт. — Кто ещё позволил бы маленькой девочке делать то, что я позволял Бонни? Я никогда ей ни в чём не отказывал. Не ставил границ. Хотел, чтобы она была бесстрашной, как её мать. Это моя вина, что её больше нет. Я не смог её защитить. Как же я защищу Уэйда, Эллу… тебя? Я чувствую себя бессильным и потерянным. — Я верю, что ты нас защитишь, Ретт, и мне плевать, что говорил твой отец. Я верю тебе, — она выговаривала каждое слово медленно, надеясь, что он ей поверит. Сердце Скарлетт сжалось от резкой, почти непереносимой боли. Она сама не могла объяснить её до конца — но знала, что сейчас ей нужен только он. Протянув руку в темноте, Скарлетт коснулась ладонью его щеки. Ненадолго замерев, провела пальцами по линии подбородка, чувствуя лёгкое покалывание щетины. Ретт шумно выдохнул и напрягся, сжал её крепче. — Спасибо, что вернулся ко мне этой ночью, Ретт… — прошептала Скарлетт и, обвив руками его шею, сократив последнее расстояние между ними. Их губы встретились. Сначала поцелуй Ретта был мягким, но вскоре стал настойчивым, и он притянул её ближе. Сначала это была тихая, почти невинная нежность, но вскоре между ними пробежала искра. Услышав, как он выдыхает её имя, она на миг растерялась. Его язык коснулся её нижней губы, и она приоткрыла их, впуская его. Ответный стон вырвался у неё, когда их языки переплелись. Его руки сжимали её, и сквозь тонкую ткань ночной рубашки кожа горела. Скарлетт почувствовала, как его ладонь смяла ткань на спине и скользнула под неё, вызывая дрожь. Он оторвался от её губ, но рук не убрал. Его прикосновение было одновременно утешением и загадкой. Даже в темноте она знала, что он пристально на неё смотрит. — У нас всё будет хорошо? — Не знаю, Скарлетт. Выдержит ли их брак это испытание? Скарлетт не знала. Им будет трудно — думать о Уэйде, Элле и друг о друге, а не о том, что могло бы быть, если бы всё пошло иначе. Это будет очень трудно. Но чуть легче от мысли, что теперь она не одна. Если Ретту понадобится, она даст ему пространство — и надеялась, что он сделает то же. Дом, дела, деньги — всё это казалось ничтожным рядом с мужчиной, который лежал в её объятиях и молча смотрел на неё. — Я не знаю, что с нами будет, Скарлетт, — признался Ретт. — Было бы глупо выбросить на ветер все эти годы. Я устал, Скарлетт. И слишком долго был на тебя зол. Последние месяцы я смотрел на тебя и ненавидел. Ненавидел, что ты будто сильная, что продолжаешь жить, словно ничего не случилось. — Я просто не умею иначе, Ретт. Ты можешь позволить мне видеть твою боль. Не нужно всё время быть сильным. Иногда можно позволить мне позаботиться о тебе. Больше мне ничего и не нужно. — То же самое я мог бы сказать и тебе, Скарлетт. — Нам нужно решить, что будет с нами. — Всё может пойти прахом. Мы можем не справиться. Ночь тянулась, и Скарлетт наконец позволила себе заплакать, впервые почувствовав, что может отпустить контроль. Если станет слишком тяжело, Ретт поможет собрать осколки. Лежа в его объятиях, она всё ещё ощущала невыносимую пустоту от потери, но её немного приглушало его дыхание у шеи, ритм сердца в такт её собственному. Чувство надвигающейся беды всё ещё было с ней, но не таким острым, как раньше. Скарлетт понимала: этот разговор не снимет их боли. Утром она проснётся с теми же мыслями и тем же грузом на сердце. Но, возможно, день за днём, по чуть-чуть, им станет легче. И пусть это займёт месяцы, годы или остаток её жизни — пока Ретт будет рядом, пока он будет держать её, когда это нужно, Скарлетт знала: она выстоит. Пройдёт время, и острая, режущая боль утраты Бонни начнёт отпускать. А пока — лучше, если он будет рядом. Со временем они смогут попросить прощения за все жестокие слова и обвинения, сказанные в ярости. Они больше не могли оставаться чужими. Этот путь ей не пройти одной. Из глубины отчаяния Скарлетт понимала: идти нужно вместе. Она не могла оставить его позади, так же как он не смог бы уйти дальше без неё. Оставался лишь один вопрос: смогут ли они снова доверять друг другу?